Битое стекло

Церемонию выпускного вечера решили разделить на две части. По крайней мере, так решили уже бывшие студенты, желающие продлить некое подобие прощания с юношеской жизнью в школе и устроившие вечеринку у кого-то на дому. Торжественная часть проходила днём в актовом зале школы. Литературная школа Бунгаку*, где учился Чуя, оказалась очень красивой: снаружи, вроде как, ничего необычного, обычные кирпичные стены с парой колонн по обе стороны от главного входа, но внутри царила какая-то своя, литературная, атмосфера. Стены были красивого коричневого цвета с деревянными вставками снизу, кое-где висели портреты разных писателей и поэтов, особо значимых в Японии и в Йокогаме, рядом с картинами прямо на стене были написаны краткие биографии, а где-то даже можно было увидеть и различные цитаты из произведений. В некоторых местах стояли книжные шкафы, полностью забитые разноцветными обложками книг, что выглядело очень атмосферно, учитывая, что на некоторых участках скапливалось до неприличия много пыли. Так и хотелось открыть первый попавшийся разворот и дунуть на него, чтобы по всему помещению разлетелась мутная пыльца, заставляя абсолютно всех на расстоянии пяти метров начать кашлять и жмурить глаза. Деревянные двери были из того же материала, что и немного скрипучий паркет, а на них были приклеены красивые аккуратные значки с номерами аудиторий. Даже стенд с расписанием выглядел очень подходящим к помещению, освещённому, что удивило Осаму больше всего, красивыми подвесными люстрами, имитирующими свечи. Всё так отличалось от вида школы самого Дазая, где всё было до того скучно, что каждый раз хотелось просто завалиться спать на первой попавшейся горизонтальной поверхности. У них в школе не было подобной атмосферы: серые крашеные стены, примитивные распечатки с расписанием, просто приклеенные на стены скотчем, и самые обычные встроенные светильники. Здесь же всё казалось очень тёплым и уютным, хотя казалось бы — это школа. Все выпускники были выряжены в школьную форму, белые рубашки с бежевым жилетом поверх, клетчатые юбки на девушках и тёмные брюки на парнях. На ком-то были дополнительно завязаны галстуки или бабочки. Девочки абсолютно все красиво заплели волосы в косички или аккуратные пучки. У всех были цветы на руках, которые они должны были вручить учителям. В общем-то, обычный выпускной. Дазай сидел в заднем ряду, чувствуя себя немного невписывающимся и излишне неловко, почему он старался не сводить глаз со знакомого лица. Чуя выглядел особенно счастливым, разговаривал со своими друзьями, то и дело размахивая цветком в руке и поглядывая в сторону Осаму. Улыбался, одними губами проговаривая ему: «это тебе», а Дазай отвечал ему своей фирменной раздражающей, но по своему красивой ухмылкой, стараясь не показывать своё восхищение этим юношей. Рыжие волосы были аккуратно собраны в низкий хвост, а концы заброшены на левое плечо. Чёлка, выбившаяся из чёрной резинки-ленты, каждый раз спадала ему на лицо, но Накахара уже не обращал на это никакого внимания, хотя мама то и дело пыталась заставить его поправить волосы. Они все стояли возле сцены, в ожидании момента, когда начнётся приветственная речь директора и вручение аттестатов вместе с выпускными альбомами, заполненными фотографиями студентов. Дазай тогда на минуту задумался, будет ли его фотография в подобном альбоме у его одноклассников, потому что специальная фотосессия проходила ещё до того, как он попал в больницу. Они наверняка уже сделали всё перед тем, как ему вынесли вердикт — оставаться на второй год. Представил, как учителя заклеивают его фотографию в каждом выпускном альбоме, забавно. Он мог бы, конечно, спросить у Тачихары, что сидел прямо возле него, на соседнем стуле, и сверлил его своими светлыми большими глазами, но как-то не особо хотелось заводить с ним диалог, Дазай мужественно терпел столь пристальный взгляд со стороны и продолжал мило улыбаться всем вокруг, при этом чувствуя какое-то непонятное отвращение к самому себе. Честно, и вспомнить не мог, с чего началась их негласная война с Мичизу, но тот почему-то в какой-то момент стал очень враждебно к нему относиться. То ли это было из-за не закрывающегося рта Осаму, что вполне мог сморозить ему какую-нибудь гадость и даже не запомнить, то ли это Тачихара просто узнал откуда-то о, назовём это, увлечением Дазая. Они, вроде как, нормально общались, вполне себе, как обычные одноклассники, почти друзья, но с появлением его в жизни Чуи Тачихара прямо иголки взрастил. Была ли это ревность или просто попытка защитить друга Дазай не знал, но и выяснять не хотел. Пусть говорит, что хочет, главное — что Чую это не отпугивает. Было бы обидно. Мичизу, откровенно говоря, очень сильно возмущался, когда узнал о пристрастии парня к наркотикам, поэтому и постоянно напоминал Накахаре о том, что Дазай якобы торч. Признавать этого Осаму не хотел, он не думал, что «торчит», какое-то это слишком агрессивное и радикальное заявление. Вот он, вообще-то, совершенно трезвый уже как полгода почти. Знал ли об этом Тачихара? Хотелось прямо закричать ему это в лицо, чтобы перестал наваливать на него грязь в глазах их общего друга. Но он лишь продолжал пялиться на Чую, что очень активно рассказывал своим одноклассникам, светловолосому парню и низкой девчонке с розовыми косами. Снова накатила эта ужасная неуверенность в себе. Он сидел, отдельно от всех, выглядящий, кажется, крайне враждебно, хотя и находился в расслабленной позе и улыбался. На нём самая обычная белая рубашка в тонкую синюю полоску и его излюбленные чёрные брюки, всё те же синие кеды, потому что из другой обуви у него только зимние ботинки, но как-то не комильфо надевать их в мае. На лице всё ещё заживал глубокий порез, хотя пластырь он уже снял, потому что вечно мешался и сползал на глаз, отклеиваясь каждые десять минут. Ему казалось, что он представлялся в не самом привлекательном виде, особенно в этих долбанных бинтах, что всё равно привлекали излишнее внимание к его рукам. Но без них ничего бы не поменялось, а так его хотя бы не расспрашивает каждый встречный, только нетактичные идиоты, считающие своим долгом влезть в чужую жизнь. Легче было просто скрыть все шрамы под плотным слоем марли, чем каждый раз оправдываться и слушать бесполезные поучения от абсолютно рандомных людей. Не объяснишь же им, что в его семье кидаться стеклом — обыденное дело. Да, там были не только случайные порезы, но те, что он ставил себе сам, будучи не в самом спокойном состоянии, не бросались в глаза так сильно, и слава богу. Иначе его бы загребли в психушку ещё раньше, и не выпустили бы, наверное, никогда. Заклеймили бы его трудным подростком, драматизирующим юношеский максимализм и пытающимся привлечь к себе внимание посторонних. Такого бы Дазай и правда не выдержал. Жуть. Послышались громкие шаги и аплодисменты. На сцену наконец вышел директор, какой-то запыхавшийся, словно бегал туда-сюда все тридцать минут задержки. У него на голове то ли парик, то ли у него действительно волосы такие смешные. Осаму не особо вслушивался в речь, которую мужчина с крайне серьёзным видом зачитывал со своего планшета, всё так же наблюдал за рыжей макушкой в толпе выпускников. Чуя несколько раз посмотрел на него, подмигнул, даже посмеялся, а Дазай лишь слегка улыбнулся в ответ, стараясь перекрыть этим рой мыслей в голове. Тачихара в это время чуть ли не лавой изливался, кидая злобные взгляды то на Чую, то на Дазая. Только из вредности хотелось повернуться к нему всем телом, посмотреть в глаза и сказать: «Знаешь, Тачихара-кун, а я раньше и не думал, что секс с мужчиной может быть таким блядски приятным». Он этого, конечно, не сказал, потому что скорее сгорел бы от стыда, чем когда-нибудь на полном серьёзе заявил бы о таком знакомому человеку. У него и у самого в голове всё ещё не уложилось событие того дня. До сих пор всё тело пылает, а на губах ощущаются фантомные прикосновения. Жутко неловко было тогда просыпаться и смотреть Чуе в глаза, но тот, как и всегда, приободрил его, в который раз убеждая, что всё хорошо. Сам он выглядел до невозможности довольным, улыбался, поглаживая лежащего на его плече Дазая за ногу, пока они смотрели какой-то фильм в жанре детектива в гостиной. Он снова пропустил всё, не обращая никакого внимания на происходящее на экране телевизора, погрязший в мыслях, тогда приятно обжигающих разум, но Чуя после всё равно рассказал ему весь сюжет, так впечатлительно обсуждая концовку и ища в интернете разборы с более детальным пояснением. Это было по наивному забавно, Накахара прочистил несколько сайтов, в итоге успокоившийся одним из самых простецких пояснений. Они ещё целовались, лёжа уже на кровати Накахары, целовались мягко и чувственно, что аж воздух весь вытягивался из лёгких, в в голове расстилалась лёгкая эйфория. Осаму падал в крепкие объятия парня, совершенно не думая ни о чём. И это было волшебно. Он улыбнулся краем губ, когда на сцену вышел уже Чуя, с улыбкой до ушей и почему-то уже взлохмаченным хвостом на плече. Парень поблагодарил учителей, вручив директору школы яркий цветок красного цвета, взял в руки свои аттестат и альбом и сфотографировался у фотозоны вместе со своими родителями. Мистер и миссис Накахара-сан, сидевшие ранее вместе с остальными родителями на переднем ряду, продолжали радостно хлопать в ладоши, то и дело поправляя одежду на Чуе, что немного примялась, пока он облокачивался о стену. Мама очень усердно пыталась стереть что-то с лица Чуи, а он всё отбивался от неё, мол, не сейчас, ма, не позорь меня. — Тачихара-кун, Дазай-кун, а у вас уже был выпускной? Ну и что ответить на этот, казалось бы, простой вопрос? Вот бы Мичизу не разболтал всё, иначе он опустится в глазах Накахары-сан, и не видать ему больше вкусного арахисового печенья, что она выпекала почти каждые выходные. — Ещё нет, — Дазай кивнул, подтверждая слова друга. Всё же это была правда, выпускной ещё не прошёл. И лучше бы не говорить о том, что для Осаму он наступит ещё не скоро, через год. — Ох, тогда удачи вам, — женщина лучезарно улыбалась, утопая в гордости за своего сына, что сейчас безуспешно пытался высвободиться из её объятья. — Ты в порядке, Дазай-кун? — Что? — Ты ведь долго болел. Чуя говорил, что ты был в больнице. Всё хорошо? — А, да, всё нормально, — смутно представлялось, как можно выйти из психушки в нормальном состоянии, но не об этом ему нужно было говорить. — Проблемы с желудком были, но сейчас всё хорошо. — Ну и славно, — мягко сказала женщина, наконец-то отпуская сына из своего капкана и в последний раз поправляя его волосы. — Мам, хватит. — Да ну, Чуя-кун, это же даже мило! — воскликнул Тачихара, словно он только и делал, что поджидал этот момент, чтобы высказать такую, вроде как, безобидную колкость. Накахара кинул на него испепеляющий взгляд, так и говорящий: «Захлопни пасть, не то я сделаю это за тебя». На месте Мичизу Дазай бы сразу заткнулся, не желая испытывать терпение рыжего пацана на себе. Он, конечно, милый и пушистый, но стоит немного позлить, и этот пушок окажется у тебя глубоко в глотке. Но Тачихара был непоколебим: — В детстве ты любил, когда Накахара-сан заплетала тебе косички! — Ох, ты был таким очаровашкой, — вспоминала женщина, мягко поглаживая подбородок сына, а тот всё вырывался, мотая головой из стороны в сторону. — А потом у тебя все волосы кудрявые были, ты был похож на одуванчик! — Хватит, а! — не выдержал Чуя, отходя от матери на полтора метра, чтобы уж точно не достала. Он был уже весь красный, смотрел на своего отца, пытаясь найти поддержку хоть в нём, но тот лишь сказал что-то о том, что им с мамой уже пора. — Пойдём уже отсюда, я есть хочу! До второй части выпускного вечера оставалось часа три, и можно было вполне подождать, чтобы поужинать там, но они всё же остановились в раменной неподалёку от школы. Интерьер там был простенький, ничего примечательного. Больше похоже на придорожное кафе, где бы останавливались перекусить всякого рода дальнобойщики. Плакаты на стенах, несколько брошюр с действующими акциями. Здесь, по словам Чуи, подавали самую лучшую лапшу во всей Йокогаме, к чему Дазай отнёсся слегка скептически, но блюдо действительно оказалось очень вкусным. Как-то некстати вспомнилась больничная безвкусная еда, которой он давился несколько месяцев, а потом запивал не менее отвратным и кислым напитком. Ну всё, теперь кусок в горло не лез, аппетита совсем не осталось. Парни всё обсуждали прошедший выпускной, так и вспоминая забавные моменты на церемонии. Та девушка с розовыми волосами, Юан, чуть ли не споткнулась о ступеньку, когда поднималась на сцену, а беловолосый юноша, как оказалось, её парень, сразу же подбежал к ней, помогая ровно встать на своих каблуках. Совсем не смешная история, но Мичизу и Чуе нравилась. Может быть, это была какая-то локальная шутка, которую Дазаю не суждено было понять. В конце концов, эти двое были лучшими друзьями ещё с детства, они знали друг друга, наверное, лучше самих себя, знали привычки, предпочтения, эмоции. Они могли общаться лишь взглядами, делиться переживаниями и смеяться со всего подряд. Осаму, возможно, завидовал им. Идиотское чувство брошенности преследовало его повсюду, вгрызалось в мозг, стискивая его со всех сторон и не давая спокойно смотреть на людей вокруг. Все казались ненастоящими, не такими. Даже тогда, сидя вместе с Чуей, который незаметно и так мило взял его руку в свою под столом, и Мичизу, что, наоборот, усердно игнорировал его присутствие, лишь изредка кидая озадаченные взгляды, он будто бы находился не там вовсе, не в этом старом кафе, пропитанным разными запахами карри и рамена, а где-то далеко, за гранью. Он словно наблюдал за собой со стороны, наблюдал за Дазаем Осаму, что сейчас откинулся на сиденье, пытаясь успокоить сосущее чувство внутри, пытаясь не обращать внимание на нарастающую тревогу, взявшуюся из ниоткуда. Он не узнавал себя. Подмечал схожие черты, виднеющееся эмоции, привычную худобу, но это всё было не то. Не то. Это не он. Не Дазай Осаму. Голову закружило, и он всё же решил отойти в уборную и умыться. Парни сопроводили его обеспокоенными взглядами, и Чуя едва было сорвался идти с ним, но сам понимал ведь — что он сделает ему в туалете? Отсосёт? Было бы неплохо. Но нет, тогда бы у Дазая совсем крышу снесло, а перед глазами танцевали бы его давние предки, исполняющие над ним жертвоприношение богам свыше. Честно говоря, было ощущение, что это происходит прямо сейчас. — Чувак, какого хера?! — парень, на вид лет двадцати трёх, резко подскочил с пола, почти рассыпая что-то белое с крышки унитаза, когда Дазай открыл одну из кабинок. — Дазай?! Чёрт. — Маки, — кивнул Осаму, отходя немного назад. Макимура Дайчи часто бывал на тех улицах, где прятался Дазай. Прятался от родителей, друзей, полиции. Прятался от самого себя. Пытался. Они не были приятелями, лишь помогали друг другу временами, подкидывая друг другу деньги на дурь. Не виделись уже почти год, с тех пор, как Дазай перестал расхаживать по подворотням, найдя себе пристанище получше и поудобнее, а вот Маки, судя по всему, легко не пришлось. У него на лице была небрежная щетина, глубокие синяки под глазами, красные волосы порядком отрасли и уже закрывали уши, на руках куча синяков, скорее не от побоев, а от наркоты, потому что весь вид парня говорил о том, что тот знатно так подсел. У Дазая даже сердце немного сжалось. Он помнил, как Дайчи старался найти нормальную работу и обеспечить безопасность своей семье, хотел хорошую жизнь, а в итоге получил лишь дерьмо у носа. Этому парню никогда не везло, в принципе, как и всем людям с тех улиц. Они терялись в головокружительных ощущениях, в прокручивающейся на второй космической скорости жизни, забывались среди каменных плит и бесконечных белых пустынь, принимали, принимали, и не могли остановиться, внезапно обнаруживая, что педали тормоза нет. Не было изначально. — У тебя есть что? — Осаму не сразу понял, что он имел в виду, немного потупив взгляд на унитаз и обратно на собеседника. — У тебя ещё две дороги. — Хочешь? Маки присел обратно на грязный пол, скручивая из купюры трубочку и протягивая её Дазаю. А у того внутри стучали барабаны, орали оркестры, да так скрипуче, словно кровь из ушей пойдёт. Где-то за дверью были слышны разговоры посетителей кафе, гремели посудой. Из окна доносился шум машин, и всё это было так громко, что Дазай почти не слышал собственных мыслей. Стук собственного сердца напоминал ему о всяком, хорошем и не хорошем. О временах, когда он вместе с Маки и другими ребятами бегал по улицам, прячась от копов и собак, сбивал с себя запахи, залезал на крыши, дожидаясь дождя и плавился под тяжеленными холодными каплями. О том дне, когда он спрятал вместе с собой Чую. Он уже протянул руку вперёд, почти дотрагиваясь пальцем до предлагаемого свёртка, но вдруг резко сжал, отдёргивая. Нельзя. — Я завязал. — Да ну? — неверяще воскликнул Дайчи, уставившись на растерянного парня. Он ухмыльнулся, наверняка отмечая его нервозность. — Завязал, говоришь… — почти грустно вздохнул он, в следующую секунду втягивая через трубочку белую дорожку в нос. Завалился на пол, расслабленным взглядом наблюдая за Дазаем, который так и стоял возле дверки, одними глазами бегая по помещению и цепляясь взглядом за всё подряд. — Тогда возьми с собой. Маки достал из кармана своих джинсов пакетик с порошком, дотягиваясь до Осаму и засовывая стафф ему в брюки. Ухмыльнулся, похлопывая его по бедру, пока Дазай всё так же неподвижно стоял. Возразить не получилось, отказываться — не вариант. Отражение в зеркале выглядит незнакомым. Всё такие же черты лица, всё те же волнистые и торчащие во все стороны волосы, всё те же глубокие карие глаза, не выражающие ничего, кроме той бесконечной точки, что разъедает его уже столько лет, те же раны и те же эмоции, бесстрастные, равнодушные, лживые. Но этот человек выглядит чужим, неправильным, нереальным. Это кто-то другой. Дазай пробует улыбаться, но улыбка выглядит настолько фальшиво и приторно, что зубы сводит, а в горле застревает ком. Капля пота ползёт по виску. Человек в зеркале словно насмехается над ним. Уши закладывает из-за громкой музыки за дверью, звуки доходят, словно из-под толщи воды, даже собственное сердцебиение звучит очень отдалённо, будто это не его сердце вовсе, а сбитое дыхание обжигает лёгкие. Шум от сглатывания слюны бьёт в голову, оставляя в ней долгое и звучное эхо. Словно его собственный организм над ним смеётся, унизительно так, позорно. Он проходится глазами по каждому изгибу своего лица, останавливаясь на каждой царапине, на каждом малейшем движении, моргании или облизывании вновь высохших губ, и опускает взгляд на свои руки, трясущиеся от нервов, держащие между пальцев немного помятую прозрачную упаковку. Пакетик падает на раковину, и Дазай пугается, вздрагивает. Нервы совсем ни к чему, соблазн велик, а выдержка заканчивается. Он не железный, совсем, блять, не железный… Слишком резким движением Осаму подбирает пакет и открывает его, высыпая содержимое прямо на поверхность раковины. Часть порошка рассыпается, и Дазай, цокнув, собирает столько, сколько может, не желая терять и миллиграмма. У него получилось две дорожки, и он судорожно лезет в карман, чтобы найти там одну единственную купюру. Скручивает её, подносит к поверхности, закрывая другой рукой одну ноздрю, прикрывая глаза, и… Это ошибка, но разве человеку не свойственно совершать ошибки? Пара секунд и приходит осознание содеянного, короткий страх быть раскрытым, страх стать разочарованием, едкий и кислый, но всё проходит через мгновенье, когда следом идёт волна удовольствия вместе с обжигающим чувством у самого носа. Все переживания улетучиваются вместе с исчезновением второй дороги фена**, на губах расплывается улыбка, и он смахивает остатки порошка, смешивая его с бытовой пылью. Внутри разливается необходимое ему и желанное так давно тепло. Становится так легко, словно не было в его голове никогда этих навязчивых мыслей, будто щит между им и остальными вдруг сломался, наконец пропуская его в их ряды. Вот он, здесь, и люди все здесь, и они будут здесь, будут. Главное — чтобы ему позволили, главное — чтобы это продолжалось. Никогда не заканчивалось. — Ты там сдох, чтоли?! Выходи! — Дазай прячет деньги обратно в карман, зачем-то поправляя свою одежду, в последний раз смотрится в зеркало и улыбается, наконец-то видя в отражении себя. В дверь ломились уже минут пять, хотя до этого всё было тихо. Дазай выходит, натыкаясь взглядом на раздражённого длительным ожиданием незнакомца, дождавшегося наконец свободного туалета и влетающего в ванную, оставляя за собой поток ветра. Парень прокричал ещё что-то оскорбительное, но Осаму лишь посмеялся, направляясь обратно в столпотворение выпускников, ища взглядом знакомых личностей. Дом был большим, загородным, вся вечеринка проходила в просторной гостиной, кухне и на заднем дворе. Всё вокруг такое яркое, хотя света, на самом деле, мало — только пара светильников на стенах и телевизор, перед глазами плывёт, стреляя цветными вспышками, ослепляя, но Дазая это не особо заботит. Он идёт по коридору, приметив рыжую макушку ещё на входе в гостиную. Чуя стоит в толпе людей, спрашивая их о чём-то, но те лишь отрицательно качают головой, отстраняясь от его лица. Парень всё смотрит по сторонам, немного нервно ходя по всему помещению. Он, кажется, ищет именно его, Дазая, сказал ведь, что ненадолго отлучится, а в итоге пропал не пойми на сколько. Осаму судорожно вздыхает, чувствуя непреодолимый прилив сил, и касается его плеча. Накахара резко разворачивается, испуганно глядя на него, и тут же толкает в сторону. — Где ты был? — перекрикивает он громкую музыку, смотря на Осаму большими круглыми глазами, в которые он бы хотел запрыгнуть с головой, да только он уже это сделал. — Прости, мне позвонили, — найти отмазку легко, Дазай — мастер своего дела. Чуя смотрит на него с лёгким подозрением, по привычному хмуря брови, и у Осаму сердце на миг останавливается — что, догадался?! — но тут же расслабляется, когда парень подходит ближе, совершенно бесстыдно обнимая его и прижимаясь ближе. Так близко, так тепло, так приятно. Вот бы так было всегда. Хочется застыть в таком положении, даже не парясь о других людях, возможно наблюдающих сейчас за ними, не думая о последствиях, только вот, он в тёплых объятьях Чуи, совершенно спокойный и умиротворённый, и даже под спидами готовый не двигаться больше никогда. Хочется его поцеловать, приласкать, как Чуя делал всегда с ним, хочется лечь сейчас под него, почувствовать всю его любовь и наблюдать за разгорающимся в ледяных глазах Накахары огнём. — Всё нормально? Мы можем уйти, если хочешь. — Нет-нет! Всё отлично, идём! — возможно, слишком резко отпрянул от Накахары, хватая его за запястье и утягивая за собой ближе к центру. Вокруг толпа народа, все толкаются и танцуют, и откуда столько людей? Неужели все они выпускники Бунгаку? Ну и школа у Чуи-куна… — Дазай? — Накахара выглядит обеспокоенным, хотя в меру расслабленным, стоит возле него, совсем близко, и не понятно, он это специально прижимается, пользуясь столпотворением, или здесь действительно недостаточно места — он особо не чувствует разницы. Мельком думает о том, как бы Чуя не прознал о его выходке в туалете, думает, как бы не показать виду. Не хочется разочаровывать его, совсем. Может, удастся свалить всё на выпитый алкоголь. Осаму улыбается ему, пытаясь скрыть свою излишнюю нервозность, проводит ладонью по его груди, всё же надеясь, что никто этого не видит, хотя какая к чёрту разница? Наклоняется, выдыхая ему в самые губы и заглядывая в глаза, а Чуя уже совсем никакой. — Может, всё же пойдём домой? Ах, Чуя! Что же ты такое делаешь? — Отсюда далековато идти. — Мы вызовем такси? — Но здесь же весело! — Осаму бы, на самом деле, проехался, но тогда он бы точно выдал себя, не говоря уже о том, что наедине и в нормальной обстановке Чуя не сможет не заметить его широких зрачков. — Но мы можем зайти куда-нибудь, например, в комнату? Дазай снова приближается, едва касаясь носом его, прикрывая глаза. Немного стыдно, но это потом, сейчас он чувствует себя замечательно, а возбуждение при виде Чуи, облизывающего свои губы, так и бьёт. Просто избивает, так жестоко, ногами в тяжеленных ботинках прямо по животу — совершенно нечестный бой, Дазай определённо его проигрывает. Целоваться в центре зала при всех совсем не хочется, и Дазай снова утягивает его в сторону, уже направляясь туда, где, как он предполагает, находится спальня. — С чего это ты такой… — договорить не получается, Дазай впивается в его губы так внезапно, что аж дыхание сбивается, а земля из-под ног уходит. Поцелуй выходит горячим, немного неровным, будто каждый из них борется за доминирующую роль, хоть она и изначально была отведена Накахаре. Поведение Дазая непривычно, очень странно, немного подозрительно, но то, что происходит прямо сейчас, не позволяет ему задуматься об этом дольше, чем на несколько секунд. Чуя притягивает его ближе к себе за голову, всё равно стараясь быть аккуратным, вылизывает его рот, проходясь языком по нёбу и зубам, вырывая из Осаму несдержанный стон. Свободной рукой оглаживает напряжённую спину, пока Дазай наваливается на него всем телом, оказываясь сверху на кровати. Горячие губы скользят по челюсти, переходя на шею, задерживая особое внимание на выпирающем кадыке Чуи. Кудрявые волосы немного щекочут его лицо, когда Дазай опускается ниже, обдавая тёплым дыханием грудь и живот Накахары, немного задирая руками его рубашку и касаясь пальцами ремня. Серебряная пряжка сверкает в темноте, они даже не включили свет. И Чуя действительно жалеет об этом, когда Дазай, устроившись поудобнее между его ног и, наконец, расправившись с замком его штанов, касается мягкими опухшими губами возбуждённой плоти, заставляя дёрнуться, запрокинув голову назад, но тут же возвращая взгляд на парня, и боже, как здесь не хватает света! Накахара открывает рот в немом стоне, совершенно оглушённый обжигающим лёгкие чувством, пока Дазай неумело вылизывает его член, стараясь взять как можно глубже. Это, конечно, не назвать лучшим минетом в его жизни, совсем нет, но один лишь факт, что это делает Осаму… Блять! Он хватается за тёмные волосы парня, немного надавливая, не давая отстраниться, а Дазай вдруг поднимает на него затуманенный похотью взгляд, и Чуя видит, видит в нём прежнего Дазая, весёлого и дерзкого, ещё не сломленного психбольницей, и что-то кричит ему о том, что здесь что-то не так, этого быть не может, но тут Осаму надавливает своим языком на чувствительную головку, заставляя коротко вскрикнуть и сразу же закусить губу. Он отстраняется, теперь уже надрачивая ему своей рукой, делая всего-лишь пару движений вверх-вниз, едва прокручивая кистью, и Чуя снова стонет, цепляясь пальцами тому в плечо, когда к нему большими скачками приходит оргазм и он изливается в руку парня, тяжело дыша и, наконец, расслабляясь. Дазай хмыкает, вытирая руку об салфетку, найденную на прикроватной тумбочке, и ложится рядом, утыкаясь лицом Чуе в бок. Где-то на грани сознания Накахара вспоминает, что кончил он один, и Осаму, скорее всего, теперь ждёт своей очереди, ластится к нему, обнимает, как соскучившийся по хозяину кот. — Сейчас, — он опускается на кровати ниже, снова целуя шатена в губы, причмокивая и отстраняясь, чтобы расстегнуть тому штаны, а после взять в кулак его твёрдый член, размазывая с головки предэякулят по всему стволу, задевая грубой ладонью набухшие венки и слушая сверху приглушённые вздохи парня. Он стонет так сладко и хрипло, вытягиваясь, как струна и тяжело дыша Накахаре прямо в шею, едва касаясь её языком. Ему хватает совсем немного, чтобы напрячься до предела и кончить, в последний миг отрывисто шепча что-то невнятное, совсем нечленораздельное. Он смазано целует Чую в губы, усмехаясь всей этой ситуации, а потом внезапно встаёт, зачем-то отряхиваясь, и разворачивается к Чуе, весело улыбаясь и говоря: — Ну что, пойдём обратно? — Что? — разморённый оргазмом, не сразу понял, о чём говорит Дазай и даже слегка опешил, не ожидая такого рвения вернуться на вечеринку. — Пошли, там, наверное, Тачихара уже заждался, — он хрипло рассмеялся, после чего тут же скрылся за дверью комнаты, оставляя растерянного Чую на кровати одного. Чуя, пролежав так ещё немного, медленно встал, застёгивая обратно на себе ремень, и медленно последовал за Дазаем, наконец, приходя в себя и возвращаясь к несколько тревожным мыслям. Он шёл по коридору, выходя снова в гостиную, ища взглядом друзей, стараясь не поддаваться медленно крадущейся панике. Дазай ведёт себя странно. Вполне возможно, он себя накручивает, и у парня просто хорошее настроение, но это выглядит неправильно, не по настоящему. Он слишком весел и активен, Чуя мог бы свалить это на, быть может, алкоголь, вот только он не помнит, чтобы Осаму пил. Дазай не пил. И Чуя правда хочет ошибаться, хочет посмотреть на него сейчас и вздохнуть с облегчением, убедившись, что всё в порядке, что ему просто показалось, но вот он подбирается к нему, разворачивая лицом к себе, и ему требуется пара секунд, чтобы вглядеться в тёмные глаза парня, и, чёрт — его зрачки расширены до предела, лишь по краям видно тёмную шоколадную радужку, покрытую, будто бы, стеклянной пеленой. Кажется, что он улыбается, что смеётся, а на лице Осаму и тени на какую-то эмоцию не было. Он смотрел на него с каплей недоумения, а через мгновение поспешил прикрыть глаза, пряча их за пушистой чёлкой. Чуя стоит неподвижно, так и не сводя с него взгляда и не отпуская его плеча, до невозможности испуганный, совершенно не зная, что ему следует сделать. Внутри что-то с грохотом обрушивается, словно огромными тяжёлыми обломками наваливаясь на сердце. А в голове всё кричало, орало ему прямо в уши: «Ты снова его потерял! Не уследил! Не сохранил!» Это ты во всём виноват. ________ * 文学 (bungaku) переводится как «литература». ** фен — сокращённое название амфетамина.