Их юность.

Жарко. Как же жарко. Волосы налипли на мокрый лоб, щеки и плечи, опутали грудь, лезли в рот, не давали дышать. Они паутиной вили кокон вокруг горячего, трясущегося в агонии ужаса тела. Сейчас задушат. Ещё несколько мгновений — и скудное количество воздуха, который всё-таки пробивался сквозь путы волос, перестанет поступать, тогда станет еще жарче. Разве может быть ещё жарче? Как вылезти отсюда? Не пошевелиться, тело слишком туго стянуто, кокон готов. Уже не выбраться. Некуда бежать. В последний раз вдохнуть. ••• Поезд со скрежетом дёрнулся и остановился. Разбуженные пассажиры заворчали, по коридору покатилось яблоко, упавшее со столика, где-то в купе заплакал ребенок. Только вечно бдящие, несменные стражницы вагона – женщины в годах, остались невозмутимыми и продолжили смотреть в окно. Одна из них пробормотала: «Ну вот и Михайлов, слава богу, слава богу.» Маша резко, с хрипом вдохнула духоту поезда и, кое-как выпутавшись из колючего одеяла, подняла руки к голове. Быстрые пальцы собрали мокрые волосы с лица и шеи. Ей хотелось пить. Сесть на верхней полке, конечно, не представлялось возможным, поэтому она с остервенением пнула жаркий плед к ногам и спустилась, чуть не наступив на «ночную стражницу». Та сидела, обмахиваясь самодельным веером из газеты, которая, судя по запаху, до этого служила оберткой для астраханской сушеной рыбы. Лениво взглянув девушку, она процедила, будто бы про себя: «Михайлов уже, так и всю жизнь проспать можно». Маша удивленно посмотрела на маленькие наручные часы, потом на попутчицу. За всю, по ощущениям невыносимо долгую, дорогу эта дама ни разу не обратилась к ней напрямую - только колкие замечания, вскользь и не к месту. Время только половина восьмого, а поезд прибывает в одиннадцать. Девушка тайно надеялась, что неприятная особа сойдёт с поезда где-нибудь ночью, но не всем ожиданиям суждено оправдаться. Не дождавшись ответа, мадам снова уставилась в окно. Поезд тронулся, в красивом подстаканнике в купе напротив задребезжала мельхиоровая ложечка. Из приоткрытого люка подул прохладный ветер с запахом железнодорожных путей. Маша достала со своей полки большую кожаную сумку, в сотый раз проверила наличие в потайном кармашке паспорта и вытащила на свет литровую банку с компотом. Она ее брать не хотела - стыд и деревня, но отвязаться не получилось, а теперь вариантов маловато - либо компот, либо помирать от жажды, на чай-то денег нет. Маша подняла резиновую крышку и с наслаждением залпом выпила почти половину банки. Кисло-сладкий вкус яблок и ревеня оставил приятную свежесть во рту. Неловко признавать, учитывая то, как яростно девушка открещивалась от баночки, но в этот раз мама оказалась абсолютно права, компот пригодился. ••• Спустя два часа уже умытая и расчесанная Маша сидела напротив соседки по боковушке и читала «Знамя». Пришлось серьезно постараться, чтобы уговорить Горгулью, как про себя ее окрестила девушка, разобрать нижнюю полку и, собственно, дать ей присесть. И теперь «наглая молодежь» пыталась насладиться журналом под тяжелым взглядом любительницы рыбы – веер продолжал обмахивать ее худую, длинную шею, обдавая Машу нежным ароматом соленой воблы. Повесть называлась «Озноб». Когда девушка дошла до строчек: «…Он погладил ее по голове - ото лба, через темя и вниз по волосам; и снова точно также: от лба, через темя и вниз, даже по спине, до самого почти что пояса. Он гладил и говорил: - Ты хорошая... Я знаю... Ты хорошая... Иди домой... Не мокни... Но она не уходила и, совершенно точно, наверно, думала и говорила, шевеля губами: если я хорошая, зачем мне идти домой? Но не было ей , от него ответа. Он на ходу вскочил в вагон и стал махать ей рукой и отдаляться, сначала медленно, а потом все быстрее, а она стояла и стояла на летнем перроне, уже вся промокшая…» ее саму зазнобило. Так она и прощалась с Данилой, но на перроне остался он. Он ей и подарил журнал в дорогу, чтобы не скучать. Только вот она уже скучала. ••• Всего два месяца назад они с ним бежали из школы, оба размахивая аттестатами, у Маши – красный, у Дани – серый. С возбужденными воплями забежали домой к Марусе, чтобы родителей порадовать, а дома их не оказалось - ушли на рынок. Данилин дом стоял на другом краю посёлка, расставаться не хотелось, так что было решено остаться и дожидаться семейство отличницы вместе, а потом уже идти к его предкам. Сердобольная Маша, зная, что парень никогда сам не попросит есть, поставила чайник, положила на стол свежий батон и достала банку сливового варенья. Сливочного масла, как всегда, не было, а маргарин – отстой, поэтому стали есть так. Полчаса и один батон спустя, девушка предложила посмотреть школьный альбом за первый класс. Уселись прямо на полу, прислонившись к старой софе. Вот она – настороженно смотрит в объектив, светлые кудри собраны в два высоких хвоста и завязаны пышными бантами. Мама за ними полдня в очереди стояла. А вот и зареванный Даня, огромные глаза от слёз будто стали ещё больше, нос опух и подбородок скорбно сжат. Парень посмотрел на фотографию и хохотнул: - Ну, красавчик. Меня тогда Лидия Николаевна решила наказать за такое поведение и посадила с тобой за парту. - Вот это позор, - саркастично заметила Маша. - Да ладно, Марусь. Я ни разу об этом не жалел, за все 10 лет, честное ПТУ-шное! - Не каркай, может, ещё поступишь, вступительные никто не отменял. Тебя ещё полгода дразнили за то, что ты плакса и с девчонкой сидишь. Она посмотрела на парня и убрала непослушную прядку со лба ему за ухо. - Только я не дразнила. - Ты – никогда. Данила прижался щекой к ее ладони. Щетина кольнула нежную кожу девушки. - Иногда я думаю, что надо было реветь громче, чтобы меня заставили сделать что-то ещё более постыдное. Маша с удивлением обнаружила, как сильно забилось ее сердце от такого легкого прикосновения. В последнее время друзья часто сидели так. Парень очень волновался о своём будущем, особенно перед выпускными экзаменами – отметки не ахти. Он часто клал голову ей на плечо или на колени и девушка утешала его, как могла, любила гладить его по волосам, касаться лица… но сегодня это было по-особенному. Маша нервно сглотнула, но руку не отняла. - Например? - Например… Даня наклонился к ее лицу, не убирая тёплой ладони со своей щеки. Девушка почувствовала его мягкое дыхание с запахом чёрного чая и сливы. Ее ресницы затрепетали, она закрыла глаза и потянулась навстречу этому новому, непонятному, но такому манящему впечатлению. Их носы соприкоснулись, между губами оставалось не больше сантиметра. Данила глубоко вдохнул, будто все это время воздуха было мало и только ее близость дала ему этот блаженный глоток кислорода, от которого закружилась голова и померкли все мысли. Свободной рукой он прикоснулся к ее шее, словно спрашивая разрешения, и через мгновение, когда пальцы Дани скользнули к ее затылку, запутываясь в мягких кудрявых волосах, его бархатные губы накрыли верхнюю губу девушки, потом нижнюю, и из груди парня невольно вырвался тихий, хриплый стон. В то же мгновение послышался звон ключей и ручка входной двери повернулась.