Близкое знакомство

***

Как относительного новичка в интимных отношениях с другим человеком, меня, возможно, можно было бы извинить за моё незнание некоторых тонкостей таких отношений. Действительно, мои физические навыки любовника были намного ниже, чем у моего Уотсона (хотя я был полон решимости не позволить им оставаться такими, а Уотсон был более чем готов помочь моим усилиям). Но это был вопрос практики и усердия. Однако более нежные навыки интимных отношений мне было гораздо труднее понять, не говоря уже о том, чтобы овладеть ими. В моей жизни было мало близких друзей, и уж точно не было таких близких отношений, как те, которые я сейчас разделял со своим возлюбленным. Хотя я довольно близок со своим братом Майкрофтом, я вряд ли мог бы использовать это в качестве образца, потому что мы, два брата, слишком похожи; очень наблюдательные и глубоко сдержанные, мы не требуем и не ожидаем открытого выражения нашего братского уважения. Но хотя у меня было мало опыта в этом, я, конечно, не был в неведении обо всех способах, которыми мой Уотсон проявлял свою привязанность ко мне за пределами наших личных встреч. Он сдержан, и ни у кого, кто не знал его очень хорошо, не было бы причин подозревать, что он испытывал ко мне нечто большее, чем уважение и дружбу; но для меня доказательства были повсюду и безошибочны. Я изучал его с того самого дня, как мы стали соседями по квартире. Соедините это с его открытой натурой с теми, кому он доверяет, и мой Уотсон станет для меня открытой книгой. Несмотря на все это, мне вряд ли требовались эти глубокие знания, чтобы заметить и понять его нынешнее беспокойство. Несколькими днями ранее мы с Уотсоном были пойманы в ловушку в горящем доме профессиональным поджигателем. Мы спаслись, но не совсем невредимыми; руки Уотсона получили как несколько ожогов, так и несколько порезов от осколков стекла. Уотсон и его лечащий врач (уважаемый человек и мой бывший клиент) заверили меня, что он полностью выздоровеет. Но в настоящее время Уотсону было запрещено пользоваться руками больше, чем это было абсолютно необходимо. Ему было неуютно, скучно и душно в не по сезону жарком октябре, который больше походил на август. Наша гостиная больше походила на парилку в турецкой бане, но без перспективы холодного бассейна, чтобы оживить тело, как только пар сделает своё дело... Меня осенила идея, интересная и совершенная. Я внезапно понял, как я мог бы помочь Уотсону с его временными физическими недугами и в то же время продемонстрировать своё собственное уважение к нему. Вскочив, я вышел из гостиной в поисках миссис Хадсон, игнорируя удивлённый вопрос Уотсона. Я вернулся через десять минут, всё было готово и подготовка шла полным ходом. Уотсон встретил моё появление наполовину раздражённым, наполовину любопытным взглядом. − Что заставило вас так быстро выйти из комнаты, Холмс? − Мне вдруг вспомнилось кое-что, о чём я хотел сообщить миссис Хадсон. Уотсон застонал. − Я очень надеюсь, что вы не вывели её из себя, иначе мы будем сожалеть об этом целую неделю. − Ничего подобного. Я полагаю, что она была вполне удовлетворена моей просьбой. − На самом деле миссис Хадсон похлопала меня по руке и похвалила за то, что я был так добр и внимателен к бедному раненому доктору, такому смущённому из-за его нынешней неспособности позаботиться о себе, и с готовностью согласилась дать слугам полдня и уйти в свою любимую чайную комнату на вторую половину дня. (Я сильно подозреваю, что миссис Хадсон знает об общих изменениях в отношениях между Уотсоном и мной, хотя и не знает подробностей. Она с пониманием относится к нам, с тёплыми воспоминаниями о «дядюшке-холостяке», который хорошо относился к ней в детстве, и будет оставаться сдержанной до тех пор, пока мы также проявляем благоразумие. Кое-что из этого − предположения, но они основаны на большом количестве косвенных и неподтверждённых свидетельств, и я ей доверяю.) − Вы раскраснелись, Уотсон, − продолжил я. − Судя по наблюдениям, это вряд ли соответствует вашему обычному уровню, Холмс, − возразил Уотсон. − Да, мне жарко, но это ничто по сравнению с Индией и Афганистаном. Я справлюсь достаточно хорошо. Типично для Уотсона − не обращать внимания на дискомфорт. − Но вы бы не возражали против возможности остыть? Уотсон выглядел поражённым. − Ну, нет, но я вряд ли думаю, что это вероятно. − И всё же я верю, что это можно устроить. − Я подставил поддерживающую руку ему под локоть. − Вставайте, Уотсон, и идите за мной. Охваченный любопытством, Уотсон с моей помощью встал с дивана. Подняться с этого дивана без помощи рук − дело непростое, но в основном он справлялся с этим самостоятельно, лишь ненадолго опираясь на меня. Я вывел его из гостиной в ванную комнату дальше по коридору, где миссис Хадсон уже разложила два полотенца и открыла кран. − Холмс! − Уотсон казался слегка шокированным, когда понял, что я имел в виду. − Я не могу намочить свои бинты. И сейчас середина дня. − Я знаю, − невозмутимо ответил я. − Вот почему я позабочусь о вашем купании. И, зная, какой вы скромный малый, я велел миссис Хадсон отослать слуг вместе с ней. Никто не увидит, как вам понадобится помощь, чтобы принять ванну. Ему едва ли нужно было моё подмигивание, чтобы понять мою истинную игру. − Ой! Ох. Что ж, это было очень любезно с её стороны − и с вашей стороны. Но вы уверены? Я фыркнул. − Не говорите глупостей, Джон. Уотсон улыбнулся. Я не торопился раздевать его. Этим утром он настоял на том, чтобы быть должным образом одетым, вплоть до манжет и воротника, несмотря на то, что сам не мог справиться с застёжками. Тогда я помогал ему одеваться, и теперь мне нравилось обращать процесс вспять, медленно обнажая его плоть и покрывая нежными поцелуями каждый дюйм кожи. Поглощённый своей работой, я едва вспомнил, что нужно вовремя закрыть кран. Я, однако, внимательно прислушивался к движениям в остальной части дома и с удовлетворением отметил характерные звуки, которые объявили об уходе всех. Все они исчезли к тому времени, как я раздел своего Уотсона до белья. Я не увеличивал скорость, но не торопился лишать его и этого, лаская и целуя его сильные бёдра, крепкие икры. К тому времени, когда я полностью раздел его, Уотсон опустил веки и тяжело дышал. Его член вырвался на свободу и встал твёрдо и вертикально, крайняя плоть была оттянута далеко назад. − Я надеюсь, у вас пока нет возражений против вашей ванны? − пробормотал я, нежно поглаживая Уотсона по заду. − Я подозреваю, что моё удовольствие достаточно очевидно для такого наблюдательного человека, как вы, − пропыхтел Уотсон в ответ. Я слышал улыбку в его голосе, хотя и не мог её видеть, так как был поглощён приветствием органа, напряжённого по стойке смирно. − Хорошо. А теперь в ванну с вами, мой дорогой. Уотсон на мгновение удивился, но достаточно охотно последовал моему примеру. Я услышал его тихий вздох, когда осторожно помог опустить его в ванну. Вода была не холодной, а прохладной, почти тёплой, как и следовало ожидать при такой высокой температуре. Это был идеальный контраст с температурой в ванной, освежающий, но не шокирующий. Как только Уотсон благополучно лёг в ванну, положив забинтованные руки на края, подальше от воды, я, не теряя времени, снял с себя одежду. Уотсон оценивающе смотрел на меня. Я мог догадаться, чего он ожидал, но моё намерение состояло в том, чтобы сосредоточиться на нём и его собственных потребностях, а не на своих собственных. Я опустился на колени у ванны и на мгновение пожалел, что не догадался подложить что-нибудь под колени, потому что плитка была довольно твёрдой. Я отмахнулся от дискомфорта как от несущественного и взял кусок мыла. У меня было много возможностей понаблюдать за телом Уотсона, но оно до сих пор не утратило для меня своего очарования. Различная текстура его кожи; завитки и узоры его волос на руках, ногах и груди; игра его мышц в покое и при усилии; различные шрамы и отметины, которые он носит, свидетельствуют о его полной приключений жизни. Всё замечательное, всё интересное и всё моё, сокровище, охотно отдаваемое и лелеемое. Я осторожно вымыл каждый дюйм его тела, заново восхищаясь выставленными на всеобщее обозрение богатствами. Только когда он был полностью чист, я обратил своё внимание на его член, который напряжённо покачивался и кивал в воде. Уотсон ошеломленно моргнул, глядя на меня, когда я на мгновение отодвинулся от ванны, чтобы порыться в кармане своего сброшенного пиджака. − Холмс? − Т-с-с... − предупредил я, выуживая маленькую баночку с вазелином, которую я думал спрятать, прежде чем вернуться к Уотсону в гостиную. − Просто лягте на спину, расслабьтесь и позвольте мне позаботиться о вас. Глаза Уотсона на мгновение расширились, а затем он кивнул и откинул голову на край ванны. Я поцеловал его забинтованные руки, всё ещё благополучно сухие, а затем зачерпнул вазелина из банки. Вазелин был не так эффективен в воде, как в обычных условиях. Я мысленно отметил это и кратко обдумал, смогу ли я изобрести вазелин, более подходящий для водных условий, в моих химических исследованиях, прежде чем отложить эту мысль на другой день. У меня были гораздо более интересные исследования, которые занимали моё внимание. Я и раньше доводил Уотсона до конца, но это никогда не было единственной целью данного предприятия. Здесь, в этих условиях, я мог и уделял безраздельное внимание каждой детали: тому, как прерывалось его дыхание; дополнительному ласкающему давлению воды и течениям, вызванным моим ритмичным сжатием его члена; разнице в том, как его мышцы напрягались и двигались в плавучей среде воды по сравнению с поверхностью кровати (или пола, или кресла); трудность определения того, был ли он близок, без обычного признака пота, выступившего на его коже. И сам его оргазм, когда тот наступил, был одновременно удивительно знакомым и совершенно новым. Выражение блаженства было почти таким же, как обычно, но следы эякулята, когда они струились в воде, выглядели совсем по-другому, перламутровыми и таинственными. После этого Уотсону потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы прийти в себя, и когда он это сделал, он оставался лениво расслабленным, довольным и таким привлекательным, что я ничего не мог с собой поделать. Я наклонился и поцеловал его в кончик носа. Я отстранился и наблюдал за самой замечательной серией мимолётных выражений, промелькнувших на лице Уотсона, прежде чем они растаяли в счастливой, удивлённой, странно обнадёживающей улыбке. Когда он заговорил, его голос был более глубоким, чем обычно, и нежным от любви: − Спасибо, Холмс. Я просиял, довольный успехом своих усилий и в равной степени надеясь, что Уотсон понял мои глубинные намерения. − Это было для меня удовольствием, мой дорогой Джон.