Сатириазис

«Секс, как стакан воды, даётся каждому, кто его просит»

Запонки ловят на себе блеск от исполинской люстры из муранского стекла. Невысокие мужские каблуки и тонкие шпильки моросят по шелковому ковру в утонченный рукодельный узор — повторяющийся раз за разом кельтский цветок. Следуя за орнаментом, кропотливо вышитые на обивке кресел, цветы-двойники наблюдают за зажиточной молодёжью с не огрубевшей ещё кожей на ладонях и тонкими пальцами в обрамлении отполированных ногтей. Они все посиживают в компании друг друга или персон противоположного пола, годящихся им в родители. Именно посиживают, ибо, стоит вторым неверно понять молодых уставов, как компании эти быстро расформировывались, словно повторяя рокировку в шахматной партии, и начинали одни и те же диалоги вновь. Вновь и вновь. Вдоль восточной стены заведения под броским названием «Wiseon» мрамором тянется бесконечная барная стойка. Она блестит изысками всех направленностей от популярной водки Абсолют до самого пожилого коньяка Арарат Эребуни; всеми годами от тысяча восемьсот девяноста третьего до этой самой секунды — квинтэссенции каждого периода, по капле собранные в бутылки дорогостоящего алкоголя. Такого, чтобы пьянеть лишь от одного аромата; чтобы в миг забывать о том, сколько одна такая бутылочка стоит. Когда лишь барная стойка равна роскошной вилле на острове Пантеллерия. Вино с каждым годом становится лучше, как если бы хранило все заветные человеческие надежды на светлое будущее. Но существует и то, которое лучше пить сразу же. На языке переливается привкус Просекко две тысячи седьмого года. Правильные бокалы для игристого полусладкого должны тянуться ввысь аккуратной ножкой, чтобы тепло рук ни в коем случае не согревало вино. Его наливают на две третьих, оставляя на поверхности легкую цепь пузырьков — именно она хранит аромат виноградного сорта Глера. Чонгук знает точно: чем пузырьки меньше, тем вино качественнее. С каждым глотком он все ближе к «Сладкой жизни» Фредерико Феллини. Кончик языка отталкивается от неба, пишет виртуозный круг, возвращаясь обратно, и скользит по нижней губе: Дольче-вита! Рестораны такого типа — это роскошь, рассыпанная на ковры, она мелкодисперсной влагой висит в воздухе и, чем глубже ты вдыхаешь, тем ближе становишься к этой самой роскоши. Чонгук делает глубокий вдох, всеми легкими впитывая ее, и откидывается в кресле. Он улыбается, но не сомневается: у любой монеты есть и обратная сторона. В ядах Чон разбирается не меньше, чем в алкоголе; это своего рода — одно и то же. В воздухе, лавируя меж посетителей, витает диоксид серы. Именно в баре над небольшим винным погребом его особенно много, ведь там, этажами ниже, винные бочки окуривают сернистым ангидридом. Газ, медленно отравляющий организм, здесь сплетается с напитками в хрустальных бокалах. Чего уж там, весь необъятный мегаполис пропитан ядом. Древний египетский обелиск «Игла Клеопатры» за девяносто лет пребывания в Центральном парке Нью-Йорка подвергся большему разрушению, чем за три тысячи лет нахождения в Египте. Все присутствующие немного отравлены этой атмосферой. Под ее же воздействием казалось, что бокалы звенят иначе, а смех — куда изысканнее, чем за пределами. Чонгук убирает в сторону сотовый и мимолётом глядит на сидящего рядом — Ким Намджун. В его чертах лица все волевое, все требовательное. Глаза управляют пронзающим взглядом, словно умелый лучник управляет стрелами. Обтягивая крепкое тело, на нем костюм Армани в тонкую клетку поверх нежной рубашки оттенка слоновой кости и галстука Гермес с эмблемой в самом его центре. Он в силах нанизывать присутствующих на личный шампур, и все, кто на нем ненароком окажутся, уже вовсе будут лишены возможности слезть. Намджун проводит по манжету и щёлкает; проводит и щёлкает — это мантра, бинарный код, обратный отсчет от безумства или, что вероятнее, до. — Восемь, — вдруг произносит Ким, выуживая цифру из воздуха, и ловит на себе вопросительно приподнятую левую бровь Чонгука. — Считаю сколько раз за сегодня я увижу серьги Арт Деко от Гарри Уинстон. У нас ведь работает такая… Шин Сонми. — Глава отдела отчетности? — вяло уточняет Чонгук, неуверенный в необходимости. — Да, ты никогда не замечал, что у неё небольшая родинка у левого уха? — Ким ткнул указательным пальцем себе в левое ухо. — Впрочем, не небольшая… М-м, внушительная для размеров стандартной родинки. Девять… и это похоже на признаки начинающейся папилломы. Десять, одиннадцать… Нет, тут каждая вторая с ними ходит, зуб даю, уже через три дня будут неактуальны. Им достаточно просто сидеть, элегантно скрестив ноги, чтобы под люстрами в унисон ярким бликам переливались пуговицы. Им достаточно наблюдать: на смену одному неизменно приходит другое. Главное, уметь выбирать, но не переусердствовать. Ведь завтра можно будет сделать выбор заново. Они — самопровозглашенные вожаки львиного прайда, делящие бразды правления, как дети делят наскучившую игрушку. Брюнетки, блондинки, длинноногие, дамы с формами: бескрайние варианты, как на сайте с лаконичным и доходчивым названием. Только Чонгук знает, как это работает: хочешь получить — будь готов отдавать. А обмен — лишь вопрос вкуса. Секс в обмен на деньги. Секс в обмен на секс. Деньги в обмен на секс. Цена — лишь формальность, приобретение — вот, что на самом деле ценно. — Вон тот, — тихо произносит Намджун, указывая на восток, — такой сладкий… — В голосе уже слышится диктуемая вином небрежность, но он по-прежнему способен вести любой диалог. Несомненно… даже если определяет людей на вкус. Чонгук проследил за направлением чужого взгляда. Сладкий расположился у барной стойки и вальяжно топил в бокале оливку так, словно желал той, по меньшей мере, смерти. Лицо его при этом оставалось застывшим и сосредоточенным. Киму нужно проверить свой интерес на предмет голубой лагуны. То, как парень водил рукой по барной стойке, ласково осматривал фигуру бармена, то, как его взгляд цеплялся за проходящих мимо мужчин, начиная со сверкающих туфель и поднимаясь к уложенным на затылке волосам, Намджун находил привлекательным, Чонгук — отталкивающим. Яркие, женские почти глаза выделялись на фоне белоснежной кожи. Они, эти глаза, разглядывали местных мужчин так же, как и сидящая рядом с ним девушка. Ее взгляд то и дело падал на Чонгука, как если бы следовал запрограммированному маршруту: Люстра — бокал с Дайкири — Чонгук — вход в Уизен — люстра — бокал — и снова Чонгук. — А какие у него губы, — добавил Ким так, как если бы действительно рассматривал десерт на прилавке. Чонгуку даже послышалось, что тот облизался. — Ты только посмотри. На губы Чон смотреть уже не стал: — Нет, извини, вообще не понимаю твоих наклонностей. Он снова поднял голову к люстре: чашечки цвета морского коралла соединялись друг с другом блестящими цепями, в сердцевине которых мозаичные узоры — Миллифеори. Муранские стеклодувы, проживавшие на островах Венеции, славились на весь мир, сохраняя в строжайшей тайне способ создания своих мозаичных изделий. Чонгук позволяет ей, этой огромной люстре, себя завораживать, позволяет оторванному сознанию поддаваться гипнозу, ведь в слепом повиновении есть своя прелесть. Это как позволять своей лодке опускаться по реке, которая обязательно в конце выведет в океан. Даже если он эту лодку обязательно погубит. Намджун пригубил просекко, совсем немножечко, чтобы смаковать оттенки и ноты на кончике языка. — Вот представь, — начал он с присущей уверенностью, — мы с тобой очень любим баловаться сладким, — тут Ким остановился, немного подумав, — только я ем и пончики, и эклеры, понимаешь? А ты только пончики. — В левой руке Намджун держал воображаемый пончик, а во второй, надо полагать, расположился покрытый глазурью эклер. — Чонгук, это в два раза больше удовольствия! Просто попробуй. Нельзя категорично отказывать Намджуну по двум причинам: Первая — он словит любую дрогнувшую интонацию и докопается до сути, начнет выводить Чона на чистую воду, вытравливая наружу душу. Вторая, чуть менее значительная — он — его начальник. — Я подумаю над этим, — отвечает Чонгук учтиво и вежливо. Хотя, для такой интонации нет повода, как нет повода объясняться снова и снова, — но очень сомневаюсь. На журнальном столике меж их массивных кресел располагалась трехэтажная фруктовая ваза с различными лакомствами. Лишь один из десертов способен привлечь внимание Чонгука, правильнее даже выразиться, отвлечь. Мягкие малайзийские бахулу блестели золотом и, надо полагать, ликеро-водочной пропиткой. Интерес — неумелый. Берет свое. Десерт рассыпался во рту, нежным облаком тая на языке, но… не более. Золотистые звездочки блестели, как блестели всегда, но на вкус даже близко не были похожи на те самые; те, самые, что готовил только он. — Ты не знаешь, где в городе есть такие бахулу? — спросил Чонгук у журнального столика, но явно обращался к Намджуну — Только нормальные. — В малайзийском районе, наверное, но дотуда прилично добираться. — Намджун — тот человек, который никогда не переживает. Его зона комфорта простирается на километры в незыблемые дали, а в голосе ничто не дрожит и не бьется. Иногда даже складывается впечатление, что ему, на самом деле, нет дела до предмета диалога. — Ты с чего вообще спрашиваешь? Чонгук лишь пожал плечами, как бы подавляя интерес к этой теме. Бахулу — лишь его секрет, разделённый и поломанный надвое. Второй кусочек принадлежал человеку из прошлого, о котором сегодня вспоминать не хотелось. У него их слишком много, этих секретов, и все упорядочены, обвешанные замками. Ключи спрятаны. Замурованы. Проглочены. Выброшены в океан. Жизни не хватит, чтобы их все отыскать. Ещё какое-то время Намджун рассматривал и нащупывал ночь на предмет удачи. Напоминая о своем присутствии, завибрировал сотовый. Десятый час наступающей ночи диктовал свои правила, появляясь на дисплее Чонового мобильника сообщениями от Ханны, элитной интернет-проститутки. «Выйдешь сегодня?», — спрашивала она, как спрашивала только у него. Чонгук догадывался, почему получает приоритетное внимание, но никогда не желал в этом по-настоящему разбираться. Большой палец натренированно, но без особых эмоций пробежался по сенсорной клавиатуре: «Сегодня не получится». — Сегодняшнюю ночь я окрещу сайд-бай-сайд. — Как холодильник? — жестом руки Чон попросил официанта унести несчастные бахулу, и уже спустя мгновение тех не было на столе. — Именно, этот мальчик меня с ума сведет. В этом мире с ограниченным членством существуют два типа людей: такие, как Чонгук и Намджун, которые пришли в Уизон усердным трудом, и такие, как «Барные леди», к которым сегодня относится приглянувшийся Намджуну мальчик. Они арендуют в шоурумах одежду и заказывают по одному коктейлю, который долго и до жути мучительно посасывают из трубочки в надежде, что сегодняшняя ночь подарит им новые уникальные воспоминания. Их нельзя за это осуждать, каждый ищет путь на вершину по-своему. — Я пошел, — воодушевился начальник, — две минуты. Намджун медленно и без нужды размял шею, потому что таково правило, затем он в очередной раз провел по лацканам, с некой небрежностью скользя по ткани, и наконец оторвался от кресла. Несколько секунд Чон наблюдал за тем, как начальник медленно и отточено направлялся к бару, деловито, надо полагать, рассматривая его содержимое. Чонгук словил в облицовке стойки свое отражение, и ощущение собственной привлекательности подняло ему настроение; это было то немногое, что спасало вечер. Когда, заказав что-то, как пить дать, баснословно дорогое (скорее всего, виски Далмор на три пальца, который Ким так любит), Намджун обратился к «сладкому» и рядом сидящей девушке, Чонгук устало приподнялся, жалея, что компанию начальнику составляет сегодня именно этот субтильный паренек, и направился в их сторону. — Не подскажите, где здесь уборная? — спросил он с тенью лёгкой улыбки у стоявшего за спиной Кима бармена. Этот вопрос — лишь удочка, весточка заявить о себе; что его запах тоже витает в воздухе, сплетаясь с местной аурой. Местный бармен-тире-сомелье, смешивающий напитки в Уизен каждые два дня, уже неоднократно указывал Чону в сторону уборной, но, направляя его дальше по коридору, он с неизменной доблестью улыбался, как если бы с каждым разом это был новый клиент: — Да, конечно. — В жилистых руках трясется, как бешеный, барный шейкер. — За статуей Пьеты налево. — Премного благодарен. Он проходил мимо этой статуи не раз, но никогда не утруждал себя её рассмотрением. Что-то в сегодняшней ночи, несомненно, было не так, ибо он остановился. Очевидно, это была репродукция Пьеты Микеланджело. По полосатому, подстать барной стойке, мрамору полз его одновременно внимательный и вместе с тем безнадежно растерянный взгляд — по обессиленному туловищу многим известного религиозного страдальца, по в боли сжимающим его рукам святой матери, по каменным слезам, навечно выбитым на лице потерявшего самое близкое; самое родное. Пиетас — олицетворение скорби и почитания семьи. Сцена вечного прощания вдруг вызвала в Чонгуке то чувство зависти, которое появляется у брошенных молодых людей, когда им на почту приходит приглашение на чужую пышную свадьбу. Он не знал, как его охарактеризовать, лишь смотрел. Вот она: убитая горем мать, сжимала в терновых объятиях убитого обществом сына. Оба — более неживые. С белесыми глазками. Смысл постигается лишь в наблюдении за тем, как твёрдый камень смягчается в нежных чертах женщины. Матери. Смысл постигается на пути в мужской туалет. В туалете он формально ополаскивает руки и проверяет безупречность наряда: легкого свитера из льна, выделяющего широкую грудь, и брюк Ральф Лорен. Чёрные, как волнистая грива породистого коня, волосы аккуратно уложены наискось. Он лишь заботливо заглаживает выбившиеся непослушные пряди и подушечкой большого пальца собирает скопившийся вокруг носа сияющий пот. Он опускает взгляд к умывальнику, а затем поднимает снова, как если бы играл со своим отражением в своеобразные прятки. Но Чонгуку не до игр: он им просто не верит. Не верит этим зеркалам. Не верит всем повторяющимся в пределах того мира предметам, до каждой клеточки копирующим людей, их костюмы, запонки, другие умывальники. Зеркала — обманщики. Дверь отворяется, в зазеркалье входит пожилой мужчина, дотошно повторяющий за настоящим. Чонгук присматривается: один и тот же человек. Это успокаивает, напоминая, что Кимовы две минуты уже иссякли. У стойки Намджун цепляет его так, словно Чон собирался пройти мимо, но вежливый тон и манеры останавливают его, чтобы поздороваться. — Вот сегодняшний победитель! — восклицает начальник, одаривая его по-дружески отчетливым хлопком по спине. В голове взрывается настроенный на победу клич и блестят в свете люстры фанфары. Твердая Чонова рука разместилась на плече начальника и, пару раз то пожав, потянулась в воздух, заказывая себе лёгенькую текилу. Выждав идеальную на то паузу, не успевшую еще стать неловкой, он произнес: — Не стоит. — И тут же покачал головой якобы смущенно. — Расскажите, если не секрет, — попросил парень, наивно хлопая глазами, — в чем заключается победа? Намджун прикрыл глаза, вздохнув, словно этот вопрос ему задавали неоднократно. Скрывая, что так оно на самом деле и было, он раздвинул руки (те обхватили широкий скоп воздуха) и таинственно провозгласил: — Секрет. Большая тайна. Чонгук присел с краю — ближе к девушке, полученный напиток охладил ладонь. Ее платье обрывалось в безуспешной попытке прикоснуться к мягким коленям. Крохотные замысловатые узоры на нем все плелись и плелись, заполняя пространство; повышая цену. Кто бы мог подумать, насколько легко она готова позволить с себя его снять. Слишком многие вещи приобретаются, чтобы от них избавились. — Как я могу к вам обращаться? — Намджун перешёл в нападение, но жертва нисколько не сопротивлялась. — Джин. — Джин? Как из лампы? — Я такой же волшебный. Парень на вид действительно казался сказочным, как если бы черты лица его были выверены и с особой любовью выполнены умелой рукой скульптора. Эталон корейских стандартов в симметричном исполнении под слоем тонального крема и россыпи сверкающей пудры. — А вас, миледи? — спросил Чон, переманивая вектор внимания девушки на себя. Она, дожидавшись этого еще с самого начала, тут же встрепенулась. — Нет, позвольте мне угадать. — Давайте, — узорчатое платье придвинулось ближе. — Могу дать подсказку. — Придержите на момент моего краха, — глазки вверх-вниз, вправо-влево, притворяются, что думают. — Домина? — Вашей целью не было угадать, не правда ли? Что это значит? — И на какие волшебства ты способен? — донеслось из диалога Кима с его собеседником. Чонгук пожал плечами и улыбнулся, зная, что этой его улыбке было сложно противостоять: — Госпожа. Она некрасиво засмеялась, слегка взвизгивая и прикрывая ладонью рот с кривыми нижними зубами. Вблизи весь мир становится менее привлекательным. — На самые удивительные, — ответили начальнику спустя полминуты томительной паузы. — Да, именно так. Зовите меня госпожой. Им, второму типу местных завсегдатаев, необязательно генерировать остроумные ответы и блистать повышенной интеллектуальностью, это ни к чему. Достаточно чего-то простого, но с тонким намеком, чтобы всё тут же стало понятно. Этот язык общения давно установлен и узаконен. Чонгук же на нем говорит лишь с акцентом и редко, боясь выдать, что он ему не родной. Женская кисть коснулась мрамора, а затем легонько упала на Чонов локоть, словно вертолёт на предназначенную для того площадку, длинными фарфоровыми пальцами. Это повторялось раз за разом по окончании очередной песни — с той же непринужденностью, с которой облизывает кошка своего котёнка или женщина наносит легкие хлопки по детской попке. Это убаюкивает, обводит вокруг пальца бдительность. Позади послышались шаги: слишком спешные и взволнованные для подобного заведения и оттого до ужасного неуместные. — Не желаете сфотографироваться? — поинтересовались из-за спины. Намджун никогда не скрывал своей нелюбви к фотографам, но то была легкая неприязнь, которую испытывают нянечки по отношению к особо назойливым чужим детям на уроках лепки. Эта неприязнь не имела ничего общего с Чоновой. Он слез со стула и сделал шаг назад, указав фотографу встать перед ним ради заветного щелчка, но камера не шевельнулась ни на дюйм. — Чон, ну же, — позвала девушка. Своим сомнительным трио они уже собрались позировать. — Нет, я воздержусь. — Давай к нам, — она отчего-то не унималась, не замечая проступающего на его лице недовольства. — Не стесняйся. — Я не переношу камеры, — Чонгуку и вовсе хотелось отвернуться, но от врага нельзя. Он чувствовал, как самообладание с ним прощалось. Фотограф как назло махал в воздухе широкоугольным объективом, тот уродливо сверкал, натыкаясь на лучи света. Там, в необъятной глубине линзы, обитают те самые монстры, что по ночам заползают под кровать. Мужчина с лысеющей макушкой смотрел на него через узенькие очки и… угрожал. Сомнений не было, иначе он бы не произнес тонкими губами: — Это все говорит о психологических зажимах. И когда в ту же секунду линза направилась на него, безжалостно впиваясь взглядом, Чонгук прорычал, уже нисколько не сдерживаясь: — Камеру убрал. Объектив поначалу озадаченно, а затем грустно опустил взгляд в пол, а фотограф — на Чонгука; в чужие карие лужи. Стул под девушкой заскрипел, она неуверенно фыркнула и попросила добавки — совсем растерялась. Стоит полагать, мысленно корила себя за необдуманно брошенную фразу. По костяшкам Чона пробежала горячая искра, напрашивающаяся на лицо фотографа, это ощутил и Намджун: — Ступайте, — обратился он к щелкарю и указал в сторону, — спасибо. Поданный Чонгуку коктейль так и просил в него взглянуть, и он не стал сопротивляться. Главное, сделать глубокий вдох; глубокий настолько, чтобы заболели легкие, чтобы этот самый алкогольный аромат совратил нервную систему. — Все в порядке? — раздается у уха то ли девушкой, то ли Джином. — В полном, — откровенно врет Чон, и все это, разумеется, чувствуют. Порой, одни лгут, не скрывая этого, а вторые самоотверженно эту ложь принимают, но не от глупости, а чтобы сохранить атмосферу ужина, дня и жизни. Сохранить, если так угодно, баланс всего живого. Намджун в очередной раз сделал вид, что ничего не случилось. Для него, пожалуй, так оно и было. Он вынул из кожаного кошелька фирмы Гес тридцать тысяч вон и, придавив их своим пустым бокалом, произнёс: — Не желаете присоединиться к нам, чтобы узнать тот самый секрет?

***

Блюз, произошедший от синих дьяволов. Разлитое под высокий (визгливый) смех шампанское. Несуразные шутки и несоответствующие им комментарии. Путаные мысли. Сковывающее возбуждение. — Вы никогда не задумывались, — Джин крутил в руке бокал шампанского, уже очевидно дурманящего его рассудок. Он оглядывал компанию нетрезвым взглядом из-под опущенных век. — Никогда не задумывались, что будет, если подмыться святой водой… Нет, вы не смейтесь, — обиженно пробубнил он, ловя звонкий несдержанный смех девушки и легкие, не менее пьяные смешки Намджуна. — Просто подумайте, рацио… рационально. Это будет считаться осквернением святой воды или освящением интимных мест? Это серьезный вопрос. Играла старая песня группы Cream из последнего фильма Гая Ричи — кажется, «Джентельменов». «Sunshine of your love» — так она называется. …Я останусь с тобой сейчас. Я буду с тобой покуда не иссохнет мое семя. — Освящение, конечно! — воскликнул женский голос. Ограничившись просекко, Чонгук наблюдал за тем, как алкоголь медленно стягивал слои наигранности с его собеседников; как с каждым глотком, словно подвергаясь процессу декалькомании, медленно сходили серьёзность и грация. Оставалась лишь животная сущность — необузданная, прямолинейная и неприкаянная. — А с чего ты взяла? — Это же святая вода. — Она сделала особый акцент на слове «Святая», как если бы оно для нее в самом деле что-то значило. Не придумав аргумента в поддержку несгибаемости религиозной сути, она упала головой на Чонгуково плечо. — А вы как думаете, Чонгук? Зря он назвал ей свое настоящее имя. Чон тут же ощутил, что все одновременно смотрят на него и ждут ответа, как ждут ответа школьники, столкнувшиеся со странностями физического мира. — Думаю, тут все зависит от намерений, — начал он, порядком устало размышляя по какой причине ему вообще приходится отвечать на этот вопрос. — Смотря с какими целями решил провести процедуру. — Это так философично и… сексуально, — протянула она с надрывом. — Я по своей натуре сапиосексуалка. Она потянула его за и так устало державшийся на шее галстук, и Чон, исключая возможность прелюдий, подцепил ее за подбородок и утянул в поцелуй. Сапиосексуалка на языке хранила легкую горечь, оставленную ей алкоголем, а в голове — лишь желание ухватить Чонгука за горло. По коже побежали заостренные коготки — контрастом к гладким движениям во рту. Боковым зрением он заметил, что Намджуна с Джином уже не было рядом. Он целовал ее, девушку, чье имя так и не удосужился узнать, и был бесконечно рад тому, что проводит с ней первую и, определенно, последнюю ночь.

Безумие началось.

Безумие — это ничто, полная оторванность от мира в феерии беспамятства и бездумья. Оно смешивается с промокшими насквозь простынями, тонет в глубоких стонах и выходит обратно через поры на коже. Замкнутый круговорот. Оргазм — безвредный наркотик, прилив наслаждения, веками по капле стягивавшегося со всех краев света и в мгновение пронзающее тело. Это тепло, так и шепчущее о блаженстве, разливается по кровотокам от самой макушки до кончиков пальцев. Почти как согреться холодной ночью и охладиться в немыслимую жару одновременно; потеряться, когда этого очень хочется (когда очень нужно); стать никем, без имени, возраста и пола. Настоящее я — это «Я» на пике блаженства. Сжигать калории, получать удовольствие, обгонять свое тело и выпускать из души все ненужное — то, ради чего люди существуют на этой похотливой планете. Вот ради чего здесь Чон Чонгук. Пока Джек Брюс вытягивал «Я ждал тебя так долго», тяжёлый вздох Намджуна облаком пара повис над постелью и четырьмя извивающимся на ней фигурами — быстрее, сильнее, громче. — Давай меняться, — предложил он Чону на придыхании, словно эти двое ничего не слышали. — Просто попробуй. В потоке он соглашается. И моментально об этом жалеет. Джин отрывается от Намджуна, как кабель, вырванный из розетки, с характерным хлюпающим звуком. Девушка из-под Чонгука выползает, как кобра, и двое меняются с неуловимой скоростью, как если бы участвовали в спортивном соревновании. Он ощущает мягкую мужскую руку вокруг своей талии, она тянется тонкой полосой отросшего ногтя к паху, и все, о чем он может думать — о том, как она упадет ему между ног. И совсем немного о том, что сегодня не должно было терзать его память. Он слышит звуки, выворачивающие некогда убаюканное сознание наизнанку. Оно взвизгнуло, не желая пробуждаться, а тем более — выворачиваться… Мягкими склизкими стенками на всеобщее обозрение. Дыхание превращается в дым, что поднимается из грудной клетки по горлу. У любого дыма есть источник, и он разгорается диким пламенем в районе грудной клетки. Другой мужчина не может касаться его тела. Не должен. — Нет, я не могу, — прохрипел он, сбрасывая Джина с себя, тот обессилено валится рядом и, уподобляясь дикому зверю, чуть отползает в сторону. Чонгук не должен был этого позволять.

Потому что помнит.

Намджун учтиво протянул руку Джину, с этого ракурса было видно, насколько промокли его каштановые волосы и покрылись красными пятнами щеки и шея: — Ладно, давай меняться обратно. Джин снова перевернулся, явно находя в Намджуне куда более соответствующего партнёра — так и потянулся к Киму, как после долгой разлуки. Девушка присела рядом с Чонгуком, ее вид напомнил Чону вид потерянной в парке аттракционов дошкольницы, а произошедшее — разрыв всех соединений. Тот самый, после которого наслаждение уже не действует, блокируя все органы восприятия. На охладевшем предплечье зашипел, как на кусочке льда, горячий взгляд, но он лишь приподнялся с постели, утягивая за собой брошенное вокруг белье, и бросил через плечо: — Нет, я поеду домой.

***

Фойе отеля Сент Риджес. Такси, дожидающееся выходящих из него клиентов. Три квартала до жилого комплекса. Парадная. Улыбка старичка консьержа. Лифт. В лифте играет свойственная лифтам мелодия в стиле «Все у нас прекрасно». Она повторяет раз за разом избитое звучание, ударяясь о позолоченное зеркало, и возвращается в динамик. Деньги сотни резидентов небоскреба Хайвилл уходят на то, чтобы день ото дня даже в безлюдном лифте играла именно эта мелодия, ударяясь именно об эти позолоченные стенки. Чонгук усердно наблюдает за собственным отражением, словно боится, что оно вот-вот убежит. Хочется спросить у него: «Ты себя хорошо чувствуешь?», ведь никто другой этого не сделает. Он боится что тот, другой Чонгук, вдруг упадет на колени и потеряет сознание, а этот так и останется стоять, перешагивая через миллионы своих интерпретаций. Высокий. Накаченный. В длинном пальто от Сен Лорен с шарфом Тори Бёрч — лучшим в его коллекции. Блеск лакированных туфель встречает не менее блестящий кафель его этажа. Поворот влево — и он у себя в квартире; в своей обители и зоне комфорта, в которой действуют лишь его правила. Совсем немного — и он в безопасности. Даже если временной и ненастоящей. Ещё чуть чуть. Не считая диковинного препятствия. Отчужденного, розововолосого, с береткой из бежевой замши. С серьгами. Чонгук пытается вспомнить, кто из его подружек мог пойти на подобный фокус. Может, сдали нервы: очередной, надо полагать, папик ухажёр проиграл ставку на автогонки. Сегодня впитывать жилеткой чужие слёзы в его планы не входило. Только подходя ближе, он понимает, что это, очевидно, не одна из его знакомых. Все возможные категории тут же трусливо разбежались по углам. Ни друг, ни коллега, ни бывший одноклассник; даже, на худой конец, не дальний знакомый. Некто вне категорий. Вне времени. Тот, кто всегда рядом, даже когда его нет поблизости. Пак Чимин. Лучше бы дальний знакомый. Лучше бы Ханна или иная обладательница Арт Дэко. Но не старший брат. Пак Чимин - ходячее воспоминание из прошлого, всевидящая линза фотоаппарата, хранитель второй половины секрета поднимает к нему свою тяжёлую голову: — Привет, братик, я жду здесь уже целый час, — взгляд на запястье, на отсутствие часов на нем, — если не больше. Не думал, что ты так поздно возвращаешься домой. Хорошая ночка? Тот способ создания миллифиори, который ценой собственной свободы хранили муранские стеклодувы, был до ужасного прост: разноцветную крошку собирали на расплавленное, словно мягкий и податливый пластилин, стекло, раскатывали его, а затем снова покрывали слоем прозрачного материала, заточая образовавшуюся цветную мозаику внутри изделия. Позже начали использоваться цветные дротики — тоненькие палочки прикреплённые вдоль стеклянной трубки; трубка наматывалась и растягивалась, позволяя палочкам молочными нитями плестись вокруг неё. — Как тебя пропустили? — спросил Чон у нежно-розовых прядей. — Нажатием на кнопку, могу полагать. Не в силах выдержать чужого взгляда, Чонгук опускает свой. Почти виновато. Ему как-то говорили, что опершись ногой о стену стоят только проститутки. Ждут своих. Может, все это время не Домины, коим не было числа, являлись его одноразовыми наслаждениями, а он — их. Это все Чимин, рядом с ним невозможно мыслить иначе. Чонгук застыл в лучших традициях музея мадам Тюссо. Не в силах даже опустить руку с ключом, который просился в замочную скважину. — Зачем ты приехал? — спрашивает он, словно верит в то, что получит ответ. — Как дела? — Разумеется, не получает. — Чимин, зачем ты приехал? Чонгука снова блестяще игнорируют. Таков был Чимин — всегда в своём собственном мире, где все управляется лишь его никому неподвластными силами. Он сам себе квартира, сам себе зона комфорта. — Не впустишь брата? — спрашивают. Не впустит ли? Не может ведь иначе. Это тоже своего рода закономерность. Ключ находит свою цель, втемяшиваясь в замок — входит с режущим звуком и поворачивается вокруг своей оси, пока в Чонгуке нет ни единой мысли. Совсем ни одной. — Проходи, — говорит на автомате, как если бы то была установленная функция. Чимин входит, снимает узкие туфли, отмечая отсутсвие домашней обуви — он знает почему, и проходит вглубь всепоглощающей темноты зашторенных наглухо окон. Чонгук за ним не поспевает, как за ворвавшимся ураганом. Ураганы наносят тот же ущерб, что и атомные бомбы. Брат осматривается, словно находится в музее антиквариата, словно каждая из стен пестрит репродукциями, но в действительности остаются голыми. Абсолютный, совершенный минимализм. — У тебя такая красивая квартира: просторная, столько комнат. Как тебе мой вид? — он развернулся, раскинув в стороны руки, словно был моделью на показе особо экстравагантного типа. Интерьер его более не интересовал. —Выглядишь… — Чон не знал, какие подобрать слова, — иначе. — Нравится? Чонгук снова скользнул по нему взглядом; снова дал ему шанс, как если бы Чимин мог мигом переодеться и смыть с себя излишнюю краску. Но ничего подобного, разумеется, быть не могло. Все в этом человеке было ему чуждо. — Нестандартно. Барный стул у высокого кухонного стола опускается под весом нестандартного. Он убрал со лба длинную цветную прядь. — Ты жутко консервативный, господин Чон. — Чонгук успел позабыть о фамилии. Куда прятаться? Куда бежать? — Чон Чонгук — звучит очень складно, не то, что Пак… Жадный, жадный господин Пак. — Некуда. — Зачем ты меня искал? Если что-то конкретное, то давай решим это быстро, и ты снова уедешь… куда там, во Флоренцию? — В Неаполь. Нальёшь чего-нибудь? Жутко пить хочется, — попросил он нежно. Чон прошёл к холодильнику и, наполнив два стакана фильтрованной водой, протянул один своему внезапному гостю, тот жадно залил в себя содержимое. По кухне разнеслись оглушительные глотки. — Я приехал позвать тебя на похороны, — сердце прописало кульбит. Стало страшно от одной лишь мысли: кого им придется хоронить в этот раз. — Хюншик… — зачем-то произносит Чимин это страшное имя; страшное именно оттого, что оно скрывает. — она… того, — стул под ним тихо проскрипел, — умерла. Умерла. Бокал в руках дрогнул, на поверхности воды восторжествовала легкая рябь. За окном горел и извивался город — совсем как на ладони. Казалось, можно ткнуть в любой из небоскребов, и тот дрогнет под весом указательного пальца. Сейчас он бы без раздумий снёс его, этот вечно новый Сеул, ломая здания и круша дорогие рестораны и ещё более дорогие отели. Чонгук бы уничтожил всё, оставшись в пустоте и тишине. Он бы погрузился глубоко под землю, но даже там, даже с закрытыми глазами, ушами и ртом; даже там, под толщей черной, как смола, воды, Чимин его отыщет — найдет и обязательно вернет всё на свои места. — Я… — начинает он, пытаясь держать голос под контролем. Кажется, тщетно. — Рад. — Искренне хочет добавить, что рад оповещению, а Чимин может быть свободен, но отчего-то не произносит этого вслух, топя слова в стакане. Конечно, он получает это чрезмерно назидательное, избитое: — Чонгук, так говорить нельзя. — А то, что делала она… — язык дальше не поворачивается, не может. Бесполезный элемент, лежащий во рту. Он отчетливо понимает, что этот разговор ему совсем не подчиняется. Как Чонгук понимает и то, что Чимин нарушил клятву. Предал их обоих, сравнял с абсолютным ничем. Галстук душит, как впавшая в ярость змея. — Это все в прошлом. — сказал Чимин с той же интонацией, с какой офисный работник рассказывает о неисправности принтера в соседней компании; с какой барные леди рассуждают о политике — так, словно для него это ничего не значило. Он держал пустой стакан в левой руке, закинув ногу на ногу — все происходящее было не более, чем бездарной театральной постановкой. — Чимин, — Чонгук по-прежнему стоял чуть поодаль, — мы пообещали, что не будем с ней общаться. — Я не мог связаться с тобой: ты не отвечал на звонки, не отправлял сообщений, — упрек. — Она как-никак наш родной человек. — Родной… — он пробует это слово на языке; горчит. Горчит от смысла и двузначности. Все так же полный стакан со звоном приземлился на стол. — Я не поеду на похороны, даже не думай. — Я не смогу один. — Не иди. — Я пообещал. Более того, — Чимин потянулся к стакану Чонгука, но пить не стал. Он смотрел на свое дергающееся отражение и какое-то время молчал. Фонари постепенно прикрывали свои усталые веки. — Пообещал, что мы поедем вдвоем. — Мертвым нет дела до наших обещаний, — заметил Чонгук, как ему казалось, резонно. Чимин лишь провёл кончиком указательного пальца по столешнице, оставляя еле заметную полосу влаги, и поднял драконий взгляд. Испепеляющий. Когда-то тот был согревающий, но, судя по всему, дракон вырос. Вырос в жуткого дракона и говорил отвратительные вещи: — Как раз мёртвые их помнят лучше остальных. Ощущение, зацепившееся ранее на затылке, стало отчётливее: этот подпирающий голову кулачком парень не был его братом. Незнакомец лишь очень на него похож. Воздуха становилось совсем мало. Ничтожно. — Нет, Чимин. И ты здесь не останешься.

Ты хоть весь мир перерой,

но второго брата ты себе не найдешь.

Среди потока прохожих, в веренице встреченных людей не было этого лица — узнаваемого до каждого сантиметра, до каждой поры. Они все не похожи на Чимина, и Чимин не похож ни на одного из них. — У меня ни денег, ни знакомых. Единственный в Сеуле, кого я знаю — это ты, — Пак тут же смягчился. — Все мои друзья в Неаполе; это так чертовски далеко отсюда. Я буду искать работу, потом съеду, правда. Только позволь остаться. Пожалуйста, после похорон я съеду… Это через несколько дней всего-то. Чонгук не успевал за сменой чужого настроения. Складывалось впечатление, что он лишь смотрит малобюджетное кино с неизвестным артистом. А за окном (дыркой в декорациях) — сплошная тьма, как если бы кто-то снес взмахом веника все пылинки. Аккуратные подкрашенные брови брата жалобно надломились: — Ну же, Гуки… Впрочем, долю известности в жестоком шоу-бизнесе этот актеришка, стоит заметить, все же имел. Когда-то он играл в юмористических сериалах на развлекательном канале для учеников начальных классов, встречая его, Пак Чонгука, из школы. Но теперь сериал превратился в коммерческий конвейер и перешёл в категорию «Р». Названный ласково «Гуки», Чонгук знал точно: если он позволит брату остаться, все повторится. Так или иначе, рано или поздно, но все в этой жизни имеет свойство повторяться. Если он позволит ему остаться, то несомненно произойдёт нечто непоправимое.

Ну же, Гуки.

— Хорошо, — сдался он, — но спать ты будешь на софе, вставать вместе со мной, готовить себе сам, убирать за собой и приходить не позже меня. Чимин, казалось, не слышал ничего из сказанного после обреченного «Хорошо», его глаза загорелись миллионами звезд — вот, кто смел их с небосвода, и накинулся на чужую шею: — Спасибо, спасибо, спасибо! Отстраняясь от брата, Чон постепенно терял значимость этого повторявшегося не единожды слова, как случается каждый раз с любым из явлений, когда становится нормой. Он наконец потянулся к горлу, словно до этого ему было наказано, и с ужасом обнаружил, что галстука не было — тот безжизненно лежал на спинке стула. Ночь завершалась, тенью прячась за столбами и высокими зданиями, но бесконечной она от этого быть не переставала.