Призрак с баррикад

Проснувшись утром, он не сразу смог воскресить в памяти вчерашний день. Он лежал на диване в незнакомой комнате, укрытый одеялом. Птичье пение проникало сквозь стены, наполняя дом каким-то умиротворением. Революция, баррикады, поражение… Неужели это было только вчера? Вспомнив еще кое-что, он нервно коснулся своего лица и тут же отдернул руку, обнаженные мыщцы не переносили прикосновений. Значит, это правда. Собственно, он никогда не волновался по поводу своей внешности, не считая это важным для человека с великой идеей. Он допускал, что довольно привлекателен, но никогда не использовал это в своих целях. Но теперь… Он не знал, осмелится ли еще хоть раз взглянуть в зеркало, не говоря уж о выходе на улицу. Слишком пугающе было то, что стало его лицом. Задумавшись, он не сразу почувствовал еще чье-то присутствие в комнате. Густава здесь не было, но явно ощущалось, что за ним следят. Анжольрас приподнял голову и увидел стоящую посреди комнаты девочку лет шести-семи, смотрящую на него огромными карими глазами. Одетая в светлое платьице, с копной темных кудрявых волос, она выглядела очень милой. Рассматривала девочка его с  нескрываемым интересом, но в то же время и с робостью. Анжольрас нахмурился, ему было неприятно быть в таком положении. А она все продолжала стоять и глазеть, вдобавок, запустив палец себе в рот. И как она его не боится? Тут в комнату вошел Густав, и девочка быстро юркнула ему за спину, все еще выглядывая на Анжольраса. — Эрик, доброе утро! — поприветствовал его скрипач, и молодой человек вспомнил свое новое имя. Надо привыкать. — Как себя чувствуете? — Когда не двигаюсь, нормально, — мрачно усмехнулся он. — Спасибо, месье. — Вчера вы меня здорово испугали, когда упали в обморок возле зеркала. Нужно хотя бы несколько дней полежать в покое. Сейчас мне нужно идти сыграть на нескольких концертах, но к вечеру я вернусь. Еда на кухне. Тут девочка подергала его за рукав, и когда Густав наклонился к ней, что-то зашептала ему на ухо. «Ты устанешь» — покочал он головой, — «Да и на улицу в такой ветер я тебя не возьму, простудишься.» — Это Кристина, моя дочка, — улыбнулся он, — она побудет дома. Не беспокойтесь, она не болтливая. Эрик, как теперь мы будем его называть, пожал плечами. Если девчонка его не боится, то пожалуйста. Густав в скором времени ушел, взяв скрипку; Кристина скрылась в своей комнате, откуда теперь не доносилось ни звука. Было слышно, только как ветер завывает среди домов, и этот звук только усугублял тоску, гнездившуюся в его душе. Столько планов строили они все вместе! Молодые, красивые, энергичные, они могли бы свернуть горы. Теперь же… Никого из его друзей не осталось в живых, а он сам — жалкий урод под чужим именем. Раньше он часто сочинял песни, — был у него такой дар, — всегда складные и мелодичные. И сейчас он вполголоса запел песню, но совсем не веселую, слова которой сами полились из его души: Есть несказанная печаль внутри И боль, и сердце в ней горит. Опустели стулья и столы, Ведь друзья мои теперь мертвы. Горло будто сжали стальной рукой, а в глазах почувствовалось жжение. Эрик замолчал, прерывисто вздыхая и чувствуя слезы на щеках. Вдруг он ощутил чье-то прикосновение к руке и заметил Кристину, чья маленькая ладошка лежала на его. Он видел, что она все еще побаивается его, но сейчас ее глаза были полны совсем не детской печали. — Ты так грустно поешь, — проговорила она, — зачем ты плачешь? — Тебе не понять, дитя. Ты слишком маленькая, чтобы думать о смерти. — Моя мама умерла, когда я была совсем малышкой, — задумчиво заговорила Кристина, — Папа рассказывал. Он сказал, ему тоже было очень плохо, как тебе сейчас. А потом он понял, мама сейчас на небе, и ей там лучше. Твои друзья тоже там. — Может быть… — пробормотал Эрик и уставился в окно. Она уселась рядом, все еще доверчиво держа его за руку. Было странно слышать такие слова от столь маленькой девочки, но то, что она пыталась его утешить, было трогательно. Он потрепал ее по лохматой макушке. — Дитя, хочешь, споем что-нибудь повеселее? Я знаю много красивых песен. Он пел ей, превозмогая тоску, но вскоре обнаружил, что рана на сердце как будто перестала кровоточить. Конечно, боль оставалась, да еще какая, но сейчас она отошла на второй план. Музыка уносила его в далекие края, где не было места ничему земному. Кристина сидела, боясь пошевелиться, боясь прервать его, боясь, что если она ему помешает, он никогда больше не споет. Как он пел! Она любила музыку, но его голос был чем-то особенным. Прекрасный, глубокий и неизмеримо печальный, он вел за собой и, казалось, открывал девочке новые миры. Она благоговейно смотрела на него своими огромными глазами, а Эрик все пел и пел, одну песню за другой, и каждая была прекраснее предыдущей. Вернувшись домой, Густав положил на полку футляр со скрипкой и замер, сминая шляпу в руках. Из закрытой комнаты того юноши доносился прекраснейший из всех слышанных им голосов. Несколько минут он не мог сделать и шага, вслушиваясь в неземные мелодии. Когда песня закончилась, мужчина решительно толкнул дверь. Голос замолк, очарование рассеялось. Остался только обезображенный молодой революционер и его милая дочь, сидящие рядом. — Вы поете как ангел, Эрик, — констатировал Густав и тут же закашлялся, прикрыв губы рукавом. — Да, папа, это было очень красиво! — воскликнула Кристина, вприпрыжку подбегая к отцу. Эрик смущенно улыбнулся. — Благодарю, но не стоит. Я рад, что вам понравилось. Густав только восхищенно покачал головой, и случайно опустил взгляд на свои руки.  На рукаве пальто отпечаталась свежая кровь. Посмотрев на Эрика, не увидел ли он ненароком этого, он наткнулся на его вопросительный взгляд.