Терпение — добродетель

      — Проснись и пой! — проводя железной арматурой по решётке, специально задевая каждый из прутьев, что громко бренчали и отзывались ощутимой вибрацией при контакте, Хайзенберг ходил взад-вперёд вдоль одиночной камеры. Тело, лежащее внутри, не дёрнулось ни на йоту. — Чёрт, — тяжелый разочарованный выдох, а за ним сильный удар ногой по двери, заставивший замок звонко задребезжать, а пленницу проснуться.       Она завертелась как ошпаренная, толчком приподнявшись, уселась лицом к обветшавшей кирпичной кладке и бегло огляделась по сторонам, явно напрягая ушибленную голову. Лёгкий театральный кашель вынудил её нехотя обернуться и напороться на широкоплечую фигуру, а после молниеносно прочертить задницей по полу прямиком в угол. В темноте на фоне всего безобразия, покрывающего её тело, тусклым блеском выделялись лишь глаза. Она поджала колени и обхватила их руками, пытаясь скрыть нахлынувший ужас, мелко сотрясающий всё тело.       Давно здесь не водилось живого человека.       — Ничего, ничего, располагайся, чувствуй себя как дома, — Карл упёрся плечом в решётку и завёл ногу за ногу, продолжая крутить арматуру рукой.       Женский взгляд принялся скакать со стального прута обратно на Хайзенберга и так несколько раз до тех пор, пока глаза не округлились от жуткого осознания. Это не осталось незамеченным. Понять такую реакцию было несложно — всадила какому-то незнакомому хрену палку в спину, а ему хоть бы что, стоит себе целёхонький и невредимый, как ни в чём не бывало. Но это в свою очередь порождало другие вопросы — неужели она неместная? Откуда взялась и почему Хайзенберг не был в курсе?       Несмотря на всё дерьмо, чем было облеплено её лицо, блядская кошка скреблась в подкорке, ясно давая понять, что она не одна из селянок. Карл обладал отличной памятью на лица, но он редко смотрел жителям в глаза, только когда их холодные, синюшные тела оказывались у него на столе.       — Знакомо? — он покачал арматурой. — Да, да, да, та самая хреновина, которой ты попыталась меня убить. Как видишь, не получилось.       Хайзенберг развёл руками, скорчив печальную физиономию.       — Заставила ты, конечно, меня попотеть… Не представляешь, как я заебался зашивать дырку на спине.       Она сидела в одном положении, прикрывалась руками, но вряд ли от холода, даже несмотря на оборванные куски ткани вместо одежды, глаза выражали нешуточный испуг. Он это видел, и в глубине души его извращённое эго наслаждалось. Её дерзкий и смелый поступок тогда, разбивался о грубую, жёсткую как каменное надгробие, реальность сейчас.       — Давай перейдем к самому, мать его, интересному, — рука выпрямилась как натянутая струна и притянула металлический стул. Карл развернул его спинкой к себе и неторопливо сел, широко расставив ноги. — Эта малышка, — арматура выскочила из рук и самостоятельно подвисла в воздухе, приковывая к себе внимание девушки, — весит двадцать килограмм… Смекаешь?       В ответ тягостное молчание.       Интересно, на что она рассчитывала, избрав такой способ для коммуникации?       Железка начала кружиться перед лицом Хайзенберга, как грёбаный пропеллер, ускоряясь с каждым махом, и сквозь её вращения и пруты в решётке лорд испытывающе смотрел на узницу. Это была не угроза, нет, скорее демонстрация силы, толстый как слоновий член намёк, что с ним шутки плохи. И что эта мнимая доброта имела свойство заканчиваться. Но спустя минуту напряжённая тишина разорвалась хлёстким звуком, сокрушающим пространство, когда прут, перестав вертеться, унёсся в сторону и со всей силы врезался в стену. От столь сильного удара девушка вздрогнула, но продолжила молчать.       Почему?       Карл недовольно буркнул и поднялся со стула, который тотчас отъехал со скрипом в сторону, как на рельсах. Уверенный и широкий шаг по направлению к двери, и шляпа упёрлась в решётку, немного сминаясь, пока глаза, скрытые за беспросветными линзами, уставились на тёмную фигуру. Девушка попыталась вьёжиться в угол и слиться со стеной, стараясь держаться подальше. Странно было наблюдать подобное поведение у людей, уже находившихся в полной жопе. Он, конечно, не рассчитывал, что она бросится в ноги со слезливыми соплями, но даже банальных «умоляю-спасите-помогите» в её репертуаре не наблюдалось. Неужто она всерьёз рассчитывала на побег, даже после всего того, что видели её глаза?       — Ты выбрала воистину дерьмовый способ самоубиться, — удовольствие растеклось по улыбке. Карл отстранился от решётки, глухо постучав по ней ладонью в перчатке, а после развернулся и промаршировал прочь, оставляя новую гостью наедине с облезлыми стенами. — В толчке есть вода, можешь пользоваться, — отчеканил и захлопнул за собой дверь.       Собственный предел, так или иначе, имел каждый, и, как показывала практика, у многих он достигался моментально, когда дело доходило до голодания. Труп изголодавшей девушки в его деле мало чем бы помог, но стоило прощупать почву. На крайний случай всегда был запасной беспроигрышный вариант, на который его механическое сердце тайно надеялось.

***

      Три дня и три ночи наблюдения с камер не дали никаких результатов. Своенравная девица не хотела сдаваться. Сидела в треклятом углу, практически не шевелясь, и только пару раз переползала в другой угол к унитазу для справления нужды.       В течение восьмидесяти часов яркие экраны, нагретые от бесперебойной работы, отражались размытыми пятнами в чёрных линзах очков. Куча мониторов и все как один транслировали единственное изображение. За это время можно было нафаршировать новой начинкой десятки солдат и отправить их в космос на сраном единороге. Но заноза в виде возможной тесной связи девчонки с Мирандой никак не покидала разум. И жадное любопытство, дикое желание понять, что творилось в той маленькой черепной коробочке, чей силуэт подёргивался в помехах.       — А ты упёртая… — палец щёлкнул кнопкой, красный индикатор загорелся, ролики с лентами закрутились, — пташка продолжает сопротивляться, придётся прибегнуть к провокации, конец записи.       Помимо технологических достижений инженерного гения, ещё три вещи на этой фабрике имели неоспоримую ценность — сигары, виски и диктофон. Как бы глупо не звучало, они действительно помогали в работе больше, чем их изобретатели вложили в них смысла. Как? Не съехать с катушек к ядрёна фене. Курение и выпивка находились на короткой ноге с нервами. Помогали справляться с яростью и приступами гнева. В этой психушке по-другому было нельзя, иначе глаз замылится и всё пойдет по пизде. Хотя с выпивкой перебарщивать тоже не стоило, оклематься полуголым на скрипучей тахте у какой-то старухи было достаточным опытом. Тогда ей охуенно повезло вытянуть счастливую соломинку в виде жуткого мужского похмелья. Карл ни хера не помнил, даже обратную дорогу на фабрику, но вот, блять, беззубую гнилую улыбку никак не получалось выкинуть из головы. Она до сих пор иногда мелькала в его кошмарах наравне с извращёнными пытками Миранды. Что касается диктофона, он хранил в себе больше нематериальной субстанции, язык не поворачивался назвать это «душой», чем сам Хайзенберг. Его единственная ниточка с реальностью, не позволяющая забыть, что чем являлось и не являлось…       Убрав ноги со стола, потоком воздуха едва не смахнув небольшую пепельную пирамиду, Карл энергично поднялся с места, положил диктофон в карман плаща и вышел из комнаты, оставляя камеры в режиме записи.       Впереди ожидало развлекательное кулинарное шоу, которое требовало некоторой предварительной подготовки.       В этой паршивой дыре на удивление была неплохая стряпня, конечно, от местных фермерств остались лишь разнесённые в щепки хибары, да похороненные под ними останки скота, тем не менее сохранившиеся рецепты можно было вполне считать национальным достоянием.       — И снова здравствуй! — раскрытая дверь ударилась о стену и из прохода вылетел небольшой поднос. — Подумал, что будет неплохо для разнообразия пообедать в компании, ты ведь не против? — нахальная улыбка растянула бородатые щёки.       Не без помощи Герцога ему удалось раздобыть парочку сносных блюд. Жирдяй в очередной раз умудрился вынести мозг витиеватыми речами. От его излишнего и явно фальшивого дружелюбия тянуло блевать. И ведь знал, что бесит, но всё равно продолжал себя вести так, будто Хайзенбергу не срать с высокой колокольни. Да, он однозначно был белой вороной, эдаким Уинстоном Черчиллем на минималках, торгующим стволами и булками, но это не отменяло того факта, что в критической ситуации он мог не подать руку, причём буквально. Да и как можно было верить в благие намерения, зная, что боров барыжил и для долбанутой монахини тоже? Карл многие годы пытался выстроить с ним деловые отношения по принципу «завали ебало-гони товары-держи леи», но благодаря врождённой хитрожопости торговец пользовался слабостями своих клиентов, поэтому часто нарушал дипломатическую цепочку, порционно и невзначай делясь ценной информацией. Но не сегодня. Уже на расстоянии нескольких твёрдых и размашистых шагов в двенадцать подбородков прилетела парочка тёплых дружественных фраз, ни в коем случае не связанных с угрозой для жизни, так, детский лепет, что-то о запасном колесе для телеги из оторванных конечностей и выпущенных кишок. Сомнений не было, что это сработает. Не успел Хайзенберг дойти до повозки, как почуял свежеприготовленную еду. Вот что значит сервис.       И хоть блюда выглядели не столь аппетитно как было заявлено, мягко говоря, содержимое походило на отрыжку дьявола, поверх красиво приправленную травами, ставка была не на вид, а на аромат, который тонкой струйкой тянулся вслед за парящим подносом.       — Работа, знаешь ли… изматывает, — несколько вальяжных шагов приблизили к столу, ладонь прошлась по поверхности, смахивая скопившуюся пыль. Старый знакомый стул зацарапал по полу и аккуратно упёрся сидением в колени. — Я голоден как волк.       Металлические приборы звякнули о фарфор, когда поднос коснулся стола, Карл отставил стул и подобрал плащ, чтобы поудобнее усесться. Частички рыхлой земли упали с ботинок, оказавшихся на излюбленном месте. Ещё пару минут назад они перетирали снег с грязью в поисках барыги-толстяка, по резиновой рифлёной подошве словно карте можно было легко узнать о посещённых местах, улики которых застряли в углублениях, будь то козлиное дерьмо, в которое он вляпался случайно, столкнувшись с парнокопытным, цокающим в сторону поместья Беневиенто или кровавая каша, перемешанная с чёрными перьями, оставшаяся от десятка ворон, круживших неподалёку от церемониальной площади.       Подобную «слабость» Карл питал только к Миранде. Часто, замечая пернатых говнарей на ограде своей территории, не ленился отрывать им головы колючей проволокой, а тушки посылать молотом лететь словно бейсбольные мячи обратно к хозяйке, оставляя лишь кривые лапки, вцепившееся мёртвой хваткой, висеть на заборе в качестве трофеев. Мелочь, а приятно. Остальные члены чёртовой семейки не удостаивались такого повышенного внимания.       Он взял в руки одно из блюд, откинулся на спинку и позволил стулу мягко балансировать на задних ножках. Щедро политый соусом кусок непонятной поебени уже красовался на вилке, Хайзенберг отправил его в рот, с облегчением для себя отмечая знакомый вкус свинины, и принялся тщательно разжёвывать, периодически издавая громкие влажные причмокивания. Смакуя каждую порцию с истинным удовольствием, он ни разу не обратил внимание на узницу, даже несмотря на то, что чувствовал на себе её испепеляющий взгляд.       Должно быть она была чертовски голодна, выделяющаяся слюна и сжимающийся в узел желудок наверняка дарили головокружительные ощущения, неизвестно, когда она последний раз ела, но скорее всего это было что-то сырое, с кровью и отдавало тухлятиной. Учитывая её скитания хуй пойми где, подарившие незабываемый образ и умопомрачительный аромат, пропитание она могла найти только в соседнем лесу, ограждавшим территорию от водопада. И это было бы правдой, если бы только мокрая дорожка из переплетающихся следов не вела от водохранилища Моро. Вонючего аквапарка из слизи и гнили, с озабоченной до материнских сосков жабой-переростком в качестве мега аттракциона.       Слизняк похерил весьма недурное местечко, превратив в долбаный отстойник — ни чистой воды, ни свежей рыбы, даже деревья на берегу завяли, не в силах бороться со стоявшим в воздухе смрадом. Единственное, что девчонка могла там получить, так это пищевое отравление и гангрену.       Так что, без вариантов.       По прошествии нескольких минут тарелка опустела и в свете потолочной лампы осталась поблёскивать лишь размазанная подливка.       — Ммм, — тканевой салфеткой Карл промочил губы, лениво спустил ноги на пол и сел как полагается, бряцнув ножками о плитку. Обе руки потянулись ко второй тарелке. — Что у нас тут, — большой нос, не позволяющий очкам скатиться, склонился к блюду, жадно втягивая исходящий аромат, — курица, рис и, кажется, овощи.       Тарелка легла на ладонь одной руки, в то время как другая начала махать над блюдом, направляя аромат в сторону пленницы. Несмотря на внешнюю невозмутимость и скорее даже враждебность, тело боролось с разумом, который с отрывом проигрывал, судя по тому, как громко девушка сглотнула и как предательски заурчал её живот. Реакция собственного организма нисколько её не смутила, неподвижная как камень, она продолжила сидеть и сверлить неприязненным взглядом. В иной ситуации подобный абсурд закончился бы, не успев начаться — хоть Хайзенберг и предпочитал работать исключительно с трупами, случалось, что осмелевшие, страдающие особой формой кретинизма, решались поиграть в героя и покушались на лорда… безрезультатно — всё по стандарту: забег по фабрике с препятствиями и церемония награждения победителя. Каждый желающий мог нахаляву получить реактор взамен сердца, конечно, если доживал…       Текущий случай был особенным.       Он смотрел в глаза девушки, в сосредоточение блеска на зрачках и видел в них отнюдь не страх, нет, страх имел форму безысходности и три стадии — возникновение, выражение и угашение, ему ли не знать, к тому же, этот процесс она успешно прошла в день встречи, сейчас всё было иначе, её глаза уже давно излучали другое состояние — безразличие. И именно это будоражило сознание. Она имела либо невъебенно высокий уровень самоконтроля, либо была матёрой притворщицей. Что в любом случае интриговало.       — Я бы мог быть более гостеприимным, но ты лишила себя этой привилегии, притащив свою грязную задницу в мою обитель без приглашения, — столовая ложка с пловом воспарила над тарелкой и отправилась в полёт в сторону камеры. Миновав прутья, она остановилась перед носом, плавно покачиваясь в воздухе.       Хайзенберг наблюдал, также выжидательно, как когда-то очень давно следил за первыми подопытными, впоследствии успешно пробуждёнными — голова чуть наклонена, полумесяц омеловых глаз виднелся из-под округлых стёкол, азарт во взгляде и нетерпеливое желание в уголках губ. Её сломленность — его победа. Играть по-честному? С десятилетиями истязаний и унижений за плечами? Не с тем количеством времени, и без того отсутствовавшем в запасе.       Девушка медленно перевела взгляд с блика на тёмных очках на ложку, рассматривая еду с подозрением, а затем снова покосилась на мужчину, застывшего в одном положении подобно хищнику перед атакой. Резкий взмах рукой и прибор отбросило с коротким лязгом в стену, рассыпая на полу отваренные рисовые зерна.       — Alberner vögelchen, — немецкий вырвался наружу с тихим разочарованным выдохом, а после в пространстве раздался глухой щелчок пальцами, — попробуем ещё.       На этот раз в ход пошла вилка, небольшой кубик, испачканный в соусе, повторил путь своей предшественницы и завис напротив лица бунтарки. Томительное ожидание переросло в предвкушение очередной выходки. Таких экземпляров давно не встречалось, сравнивать с обречёнными в деревне, чьи мозги были отравлены «святостью» чёрного бога, выглядящие как картофельные мешки, набитые костями и дерьмом, было бы оскорбительно. Хотя по виду девчонка недалеко ускакала.       Но головоломка в её лице была тем ещё вызовом.       Она было завела руку, чтобы повторить на бис роковой удар, но остановилась, когда её заляпанный гремучим коктейлем нос, на удивление, смог уловить исходящий запах. Её глаза округлились будто на неё снизошёл сам Иисус, мать его, Христос, ладонь переместилась ко рту в очевидном порыве прикрыть его, после чего она вскочила с места и второпях поползла на коленях к толчку. Результат странной реакции не заставил себя ждать и вырвался наружу рвотной массой, нахер забрызгивая пол и стенку позади унитаза.       — Хм… — нахмуренные брови образовали несколько морщинок на переносице, пока Хайзенберг внимательно рассматривал содержимое вернувшейся к нему вилки, — интересно. Маленьким квадратным возбудителем оказался сыр.       Факты отрицали наличие пищевой аллергии, ведь кусочек даже не коснулся языка, не говоря уже о переваривании в желудке. Здесь было замешано нечто иное. И первая и единственная догадка сводилась к банальной психологической травме.       Травме от… сыра?       Ебучий случай.       Звуки откашливания вперемешку с судорожными болезненными вдохами-выдохами вытянули лорда из потока мыслей. Убрав руки с ободка унитаза, девушка повалилась на пол, медленно отползая обратно в угол. Висящим, оборванным у локтя, куском ткани она вытерла рот, ещё раз прокашлялась, сплюнув в сторону оставшиеся во рту частички, и снова обняла колени, прижимая их к животу.       Чёрт бы её побрал!       Вилка небрежно упала в тарелку, Карл неторопливо поднялся с места и прихватил с собой стул. Указательный палец на свободной руке шевельнулся, и потолочная лампа дёрнулась в сторону, освещая пространство камеры целиком и раскрасневшиеся от напряжения глаза в углу.       — С превеликим удовольствием выслушаю твоё чистосердечное признание, — ножки стула звонко ударились о пол, спинка придвинулась практически вплотную к решётке, когда на неё легли руки, согнутые в локтях.       Очевидное презрение проскользнуло в женском взгляде в ответ на нахальную кривоватую ухмылку. Вот же ж непокорная, будто не понимает, что петля на её шее уже давно затянута. Ни свободы, ни жизни, её больше ничего не ждало, там впереди только свет в конце тоннеля и никакого будущего. И дело касалось не сколько фабрики, а этого проклятого места в целом — попав сюда, перестаёшь существовать, имя стиралось из истории и чужих воспоминаний.       Побеждали лишь сильнейшие.       — Слушай, ты можешь продолжать разыгрывать из себя ёбанную Жанну Д’Арк, сидеть в собственном дерьме, переполняясь бессмысленным упрямством, — укоризненный взгляд пробежался по нынешнему состоянию камеры, — а можешь рассказать всю правду мне, и даю слово, что обеспечу тебя горчим душем и нормальной жратвой.       Великодушное предложение было встречено отсутствием даже намёка на заинтересованность — она вообще вменяема? Обычно люди пытались вызвать жалость или сочувствие… Но не она. В таком случае, какого хуя? Чего она хотела от Хайзенберга? Неужели за их первичное знакомство она так и не догнала, что перед ней стоял «человек», давно потерявший человечность, как портовые шлюхи девственность — без возможности возврата?       — Ты думаешь, раз ещё жива, значит нужна мне? — после секундной паузы последовал короткий выдох и ехидная ухмылка, — Поверь, в этом месте мёртвым находится применение лучше, чем живым.       Многочисленная протезированная армия мертвецов-болванчиков под землёй была тому нехилым подтверждением.       Но встреча с ней была отложена на десерт.       Резко дёрнувшись, будто мышцы свело судорогой, рука выпрямилась и в мужскую ладонь легла арматура, со скрежетом выдранная из кирпичной кладки, опираясь на неё словно на трость, Карл поднялся с места, жёстко отшвырнул ногой стул в сторону, заставив с противным звуком прочертиться по полу. Девушка оцепенело сидела в углу, внимательно следя за действием настороженными глазами.       Внезапно свет в помещении начал мигать, создавая незабываемую атмосферу для эпилептиков, пространство заполонили металлические предметы, взмывшие в воздух, и принялись хаотично носиться, сметая на своём пути всё с чем сталкивались, искры летели в стороны от встречных ударов, скорость не переставала возрастать. Прутья решётки задребезжали, посылая сильную вибрацию по полу, казалось, что камера была готова вырваться с корнем из основания.       — Советую хорошенько подумать, — рука в перчатке слегка спустила оправу ниже к кончику носа, позволяя девушке наблюдать предостерегающий взгляд, — лучше не видеть меня в гневе.       Арматура благополучно разместилась на плече подобно верному молоту, Хайзенберг развернулся и пошёл на выход, размеренно шаркая ботинками и поднимая пыль, словно прогуливался по парку. Предметы перестали кружиться и зависли в воздухе, как только лорд оказался за порогом. Взглянув через плечо, растянув хищную улыбку на прощание, он без помощи рук захлопнул за собой дверь, после чего весь металлический мусор с оглушающим грохотом упал на пол.       Развлекательная программа «Фабрика тщеславия» окончилась, и предположительно произвела на публику должное впечатление. Оставалось только ждать кульминации, на которую были возложены большие надежды.