Война против себя

      В обществе Стаса я уже прослыл своим человеком, а после случая с маньяком (или нет?) получил доступ едва ли не ко всему одиннадцатому «А». Этот класс, впрочем, как и любой одиннадцатый, считается элитой, и потому для меня особая честь находиться среди них как на равных. С парнями всё гораздо проще, а что касается девушек… для меня противоположный пол так и остаётся тайной за семью печатями, неразгаданным шифром. И самая больная рана в моём сердце — Лера Тимофеева. Её образ перестал окрылять и уже не вселяет былую эйфорию, а вместо этого навевает горечь и тоску едва ли не до слёз. Я понимаю — такая девушка никогда не станет моей. Не тот уровень. Это подобно тому, как если бы первоклассник пытался решить тройной интеграл. Как оказалось, почти что весь одиннадцатый «А» состоит из курящих. Даже примерная отличница Лера. И ей это удивительно НЕ идёт. Поначалу я долго удерживался от заманчивого соблазна — вместе со всеми стоять возле школы и пускать блеклые струи дыма. Но каждый раз утренние беседы становятся всё более искушающими на запретный плод. А что, если попробовать? Один разок… Но мать узнает, убьёт. Да и бабушка тоже не обрадуется, несмотря на то, что сама заядлая курильщица с юных лет. Вот она, моя подростковая дилемма — как перестать быть правильным мальчиком, при этом не теряя индивидуальность? Однажды солнечным весенним утром я прохожу мимо школьного крыльца. Лера тушит сигарету о край урны, выбрасывает туда окурок и, не замечая меня, быстрым шагом направляется ко входу. Она безупречна. С лёгким, едва уловимым слоем первого загара, оттеняющим пушистые волосы цвета меди; в новой, бледно-розовой блузке и чёрной юбке чуть выше колена. Лера уже не такая высокая, как казалась полтора года назад, и всё же в ней есть некая грация королевы. Взглядом я провожаю её фигуру до тех пор, пока она не скрылась в дверях школы. В противовес солнечной погоде меня охватывает дикая меланхолия. Невыносимо видеть любимую девушку, зная, что вы не вместе, да и вряд ли будете. Это мучение не даёт покоя. Я немного поколебался — а стоит ли? — но всё же, дабы угомонить свои терзания, взволнованным голосом спрашиваю: — Стас, м… можешь?.. Он обернулся. — Можешь что? — Ну… дать попробовать. Кушнир нахмурился. — Бро, ты думаешь, это круто? Я в четырнадцать лет начал, с шестнадцати пытаюсь бросить. В эту табачную кабалу лучше вообще не залезать. Я разочарованно вздохнул и решил поделиться откровением. — Раньше, когда я видел Леру, во мне будто какие-то силы просыпались… просто чудовищные. Я даже сам себя не узнавал. Достаточно хотя бы раз её увидеть — и ты уже на целый день супермен, герой всех фильмов, самая знаменитая телезвезда. А теперь вот всё поменялось. В меня как будто постепенно всаживают яд, а весь мир становится серым… и дни совсем не ясные. Стас задумчиво покачал головой. — А так всегда. Сначала тебе девушка нравится, от одного её вида дико кайфуешь, даже плясать хочется. А потом тебя накрывает депрессняк, очень жёсткий. Надо чем-то себя занимать… Чем ты увлекался до переезда? — Стас, я и так с друзьями во дворе в футбол гоняю да в кино хожу. Плюс учёбу никто не отменял. Дома да, на гитаре могу побренчать, но это даже против меня работает. Мне льстит внимание Стаса и его умение слушать. Тогда я решаю поделиться ещё одним откровением. — На самом деле, я ещё вдобавок накручиваю себя депрессивными песнями, и когда уже совсем накрывает меланхолия — тогда вешаю гитару обратно на стену. А сейчас меня избавит от депрессии вот эта никотиновая палочка. Дай мне её сюда… пожалуйста. Стас ухмыльнулся. — Блин, Горыныч, вот ты упёрся, конечно, не желаешь слушать доброго совета. Ну, на, держи, гитарист-меланхолик… С явной неохотой он протянул открытый портсигар: изнутри озорно выглядывает кончик сигареты. Узкий белый цилиндрик с оранжевым фильтром и красными буквами «Marlboro». Непривычно гладкий и скользкий, я едва не ломаю его дрожащими от волнения пальцами. Затем осторожно засовываю фильтр в угол рта и жестом прошу зажигалку. Кремниевое колёсико не слушается и упорно противится. — Братан, это знак, по-любому, — смеётся Кушнир. — Я ж тебе говорил, плохая затея. Тут я отчаялся и чиркнул колёсико с такой силой, что резьба больно обожгла палец. Зато на свет показался бойкий язычок пламени, и, сам до конца не веря собственным действиям, я пробую закурить. Горло становится омерзительно шершавым, а голова будто заполняется едким смогом. Нёбо щекочет сигаретный дым, и я с трудом подавляю позорный кашель. Пытаюсь как можно брутальнее выпустить струйку дыма, но это не кальян: здесь другая крепость и вкус. Делаю что-то наподобие затяжки, осторожно глотаю дым, и теперь тошнота обволакивает мой желудок. Я прислоняюсь к бетонной стене. — Давай-ка, Галилео, бросай этот эксперимент! — заявляет Стас, глядя на моё позеленевшее лицо. — Я же вижу, тебе самому ни разу не кайфово. Зачем себя мучить?

***

Тщательно я репетирую признание в чувствах, мысленно рисуя в воображении облик возлюбленной. «Лера, у меня к тебе серьёзный разговор…» — нет, не то. Почему сразу серьёзный разговор? Я ведь не следователь, да и она не на допросе. «С того самого дня, как только мы с тобой познакомились, я постоянно думаю о тебе…» Нет, тоже не то, слишком громоздко и нудно. «Лера, я хочу тебе кое в чём признаться. Ты мне очень сильно нравишься». Пусть такое признание самое что ни на есть избитое, но в данном случае вполне приемлемое. Однако заявлять об этом с порога тоже не лучший вариант. Спустя полчаса я всё же меняю тактику, и теперь на экране монитора изображение Леры Тимофеевой. Лучше репетировать признание с ним, чем перед воображаемой девушкой в пустой комнате. Её красивое лицо светится в очаровательной полуулыбке. Глядя на неё, я краснею, прячу взгляд и против воли улыбаюсь сам, довольный как моя Лялечка, когда я глажу ей пузичко и чешу за ушками.

***

— Слава, ты делаешь поразительные успехи в алгебре, — говорит мне Лера, когда мы в очередной раз занимаемся репетиторством. — Я очень рада, что мои объяснения полезны и дают плоды. Владимир Юрьевич просил передать, что ты по матану превзошёл многих… Похвалы вводят меня в краску, и я мгновенно расплываюсь в дурацкой улыбке. Устыдившись самого себя в очередной раз, я прячу раскрасневшееся лицо за воротником рубашки. — А раз дело обстоит настолько хорошо, я полагаю, ты больше не нуждаешься в репетиторстве, — продолжила старшеклассница, и с каждым её словом из меня уходила энергия. — Это мой первый опыт как педагога… условно говоря. Я очень рада была с тобой поработать… спасибо за старание и рвение. — Да?.. — Мне только и остаётся растерянно лепетать аргументы против отмены занятий. — Но… мне ведь ещё есть к чему стремиться. Вот у нас ребята, кто лучше разбирается… Миша, например, или Макс… мне бы их неплохо догнать. — Это хорошо, что у тебя такие амбиции. Но я уверена, что ты сам в состоянии справиться и догнать ребят. Больше я не в силах что-либо произнести и только отворачиваюсь. Лишь бы не видеть это обезоруживающе красивое лицо. — Почему ты отводишь взгляд? — Лера не столько удивлена, сколько желает вывести меня на чистую воду. — Я ведь не первый раз это замечаю. Ты ничего не хочешь мне сказать? Губы расползаются ещё шире, а стеснение достигает апогея. — Да… нет… — лопочу я словно ребёнок, который увидел этот прекрасный мир и пытается выразить своё восхищение. — А я… что-то должен… сказать? — Ты в меня влюблён. Это же очевидно. Мягкий певучий голос Леры приводит меня в неописуемый восторг, а её точный диагноз обезоруживает и сражает наповал. Вот сейчас, тот самый момент, когда можно и даже необходимо признаться в чувствах! Где же ты, моя трафаретная речь? В каких недрах и закоулках ты затерялась, в каком лабиринте робости и страха? — По…аээ… почему ты решила? что я… в тебя… влю-блён… Валерия Дмитриевна заговорила с терпением и расстановкой, как самый настоящий репетитор: — Я ведь это ещё тогда заметила, когда тебя на истории вызвали к доске. Да и на наших занятиях ты постоянно смотрел куда-то в сторону. Твоё лицо я только и вижу красным и с улыбкой до ушей. Вот только не могу понять, почему именно я? Мы ведь с тобой не так хорошо знакомы. — Ну, как почему? Ты ведь отзывчивый человек, очень добрый… столько раз помогала… — Слава, ответь мне на один вопрос. Что в твоём понимании — очень добрый человек? Ты уверен, что настолько хорошо меня знаешь? — Я… ну, да. Пооо… по крайней мере, ты… производишь такое впечатление. — Если я согласилась заниматься с тобой после уроков — это для тебя критерий большой доброты? Этот вопрос меня буквально обескуражил. Неужели она думает, что я так узко мыслю? — Лера… ты, н-наверное… что-то н… неправильно поняла… — заговорил я с большой осторожностью, как будто ступая по минному полю. — Я вижу в тебе доброту не только из-за помощи в учёбе… вовсе нет. Я вижу это в твоей манере общения, в тебе очень чувствуется… нежность, женственность… ну, я правда не знаю, как это объяснить! Просто ты… мне… действительно… безумно… нравишься. Наконец-то я произнёс эти заветные слова! Это случилось!!! Но что теперь дальше будет?! — И вот только сейчас я смог наконец-то признаться тебе в любви. Закончив своё нескладное признание, я наблюдаю за реакцией Леры. В ожидании либо ответной радости, что маловероятно, либо возмущения, я удивляюсь непоколебимости девушки. Её красивое лицо не выражает ни одной эмоции, разве что мелькнул мимолётный румянец на щеках. Но это только на мгновение. — И насколько сильно твоё чувство? Ты уверен, что это любовь, а не привязанность? Не говоря уже о простой симпатии… — Лера, я каждый день думаю о тебе. И, скажу честно, мне без тебя очень плохо… считаю, что это можно отнести к чему-то большему, чем влюблённость или привязанность. Не говоря уже о простой симпатии. — Не так много времени прошло, чтобы делать выводы, — бесстрастно заключила отличница, вероятно, оценив про себя мою тактику «зеркала» в конце фразы. — По-моему, ты слишком идеализируешь меня как личность. Я такой же человек, и помимо вселенской доброты и женственности, которую ты во мне видишь и явно утрируешь, у меня есть масса недостатков. Лера заметно смягчилась и даже позволила себе откровенность: — Ты знаешь, во мне как будто два человека. Одна «я» — это раздражительная, нервная злыдня, которую всё бесит. В такие моменты мне хочется убить всех и вся. Но вторая «я» — добрая, милосердная, отзывчивая… в такие моменты приходит раскаяние за свою грубость, за всё, что я наговорила и сделала в порыве злости. И, конечно же, я предпочитаю себя вторую. Я снисходительно улыбаюсь. Насколько возможна снисходительность в моём случае вообще. — Не бывает людей без недостатков, — назидательно произнёс я, и теперь мой голос несёт в себе всю сокровенную ласку, которую я тщательно берёг для возлюбленной. — Лерочка, я люблю тебя, и я сумею привыкнуть ко всем твоим недостаткам! Если ты-ы… дашь, то есть, сможешь дать мне шанс. Поймал себя на мысли, что запинаюсь точь-в-точь как Газик, и от того почувствовал долю отвращения. Лера напряжённо хмыкнула. — Слава, прости, но я не могу ответить тебе взаимностью. По крайней мере, сейчас точно. Я тебя очень мало знаю, да и вкусы у меня немного другие, поэтому… прошу, просто забей. Что значит «просто забей»??? Раздумываю, что бы такое ответить Лере, чтобы она смогла вмиг переменить своё мнение. Чем бы её зацепить, чем пронять? — Я понимаю, что ты, возможно, испытываешь ко мне антипатию как к мужчине, раз просишь забить на все эти чувства, — мрачно бормочу я, полностью разочарованный и убитый. — Только тебе легко обо всём этом говорить. Не ты же влюблена в такую прекрасную девушку Леру Тимофееву! Лицо её снова залил нежный румянец, и девушка не смогла сдержать улыбку. — Слава… ну ты… Улыбаясь в ответ, я вопросительно глянул на Леру, позволяя ей выбрать подходящий эпитет. — Я согласна поддерживать с тобой общение. — Голос возлюбленной снова звучит добродушно и даже чуть ласково. — И я не испытываю к тебе никакой антипатии, как ты успел подумать. Правда, ты очень милый, добрый, обаятельный… но пока что даже другом я не могу тебя назвать с полной уверенностью. Надеюсь, ты понимаешь, почему. — Конечно, понимаю, — уже более уверенно сказал я, поскольку Лера назвала меня милым и обаятельным. Ко всему прочему, в глубине души я считаю себя знатоком этикета и правил приличия. — Для меня тоже есть разделение на друзей, приятелей и знакомых. — Хорошо, что у нас с тобой в этом похожие взгляды.