сккчаю.

в голове голосом господа бога тянется ладан вечерни пятидесятницы (диакон: «премудрость»; хор: «благослови»). серёже быть там обязательно до головокружения от благовоний — серёжа безбожно почти просыпает. ангел спускается с подоконника и пытается съесть — марго дергает за волосы, а потом больно клюёт в и так до сих пор кровящую костяшку — марго почти кричит «да ты опять!». в голове все мутно-масляно — да, я опять. опять — даже тумбочке из краснокнижного дерева присущ восьмой из смертных грехов — скрипеть. серёжа почти в полусне достаёт перекись и бинты — пальцы-ладони жжёт больше остаточно, чем на самом деле. надо обработать. надо. надо. он обещал. серёже на секунду кажется, что ничего там и нет, что это все — шипение кожи от пыток средневековья (паяльника). но между линией жизни и счастья пальцы спотыкаются о неровную розово-красную выемку. значит, есть. значит, надо. последнее, чего хочется — умереть вот так глупо, от заражения крови собственным отражением. бинт скользит на пол и катится ближе к окну. серёжа открывает золочёную створку и откидывает нить ариадны, порезанную кинжалом левия матвея. влажный воздух сдувает с лица непослушные, чуть вьющиеся после сна волосы — надо будет уложить гелем. серёжа вдыхает осадки, выдыхая сухую решимость — а наплевать. сегодня он должен быть идеальным — и никаких болезненно белеющих бинтов на запястьях. совесть немного трепыхается синицей под коркой глубоких порезов. на пути к гениальной, изумительной вечности это уже не так важно. серёжа выдыхает сухость вместе с совестью снова. и решительно открывает створки шкафа — на секунду так и замирает. с выдвинутых вперёд ещё с вечера плечиков на него смотрит фиолетовый плащ — серёжа касается пальцами рукава и тут же стыдливо одёргивает руку. на последней службе перед лицом бога прихожанам будет все равно на его внешний вид. и — он должен затмить само божество. он должен стать чем-то большим, чем лучшая версия себя. скорее лучшая версия этого мира. мир перед концом света наперекосяк — серёжа, чертыхаясь, вытряхивает из кармана парадной рубашки табак — крупицы одной странной ночи со здешними сигаретами, дорогим вином и странным молчанием. серёжа открыл было рот, но так и не нашёл слов — отпил вина и закурил. в табачном дыму было не так страшно слушать чужое безмолвие. на секунду стало до странного страшно. с новой затяжкой пришло осознание благоговейного трепета этого молчания перед богом. и плечи расправились сами собой. завершение сигареты помнить уже было не обязательно. достаточно было этого мимолетного, но такого цепкого осознания — это не из-за тебя, а перед тобой. серёжа смотрит в новое зеркало, пытаясь уложить волосы — ещё чуть-чуть и прибудет прошлое божество. в кармане вместе с остатками табака звенят тринадцать серебряников — за его смерть уже заплатили. сегодня приговор, который пришлось немного отсрочить, наконец будет приведён в исполнение. все должно быть идеально — серёжа злится, борясь с не желающей выпрямляться прядью. ничего, у всех были падения. и это его маленькие. ступеньки у самой вершины неудобные, то и дело спотыкается. но это пока. это недолго. это– серёжа с минуту смотрит на собственные дрожащие руки, когда на ноутбук приходит оповещение с камер — входная дверь открылась. все гости наконец зашли в дом. глотает две таблетки, не запивая — желтые баночки с эффектом плацебо и травы для хорошего сна гремят по столу. и на секунду становится страшно. серёжа смотрит в зеркало и видит себя два года назад — впалые щеки, секущиеся концы и пальцы в крови (своей или бывших соседей по камере?). серёжа смотрит — и не видит. паника схватывает горло удушающим хрипом — нельзя допустить, чтобы все повторилось. тринадцать серебряников в кармане, готовый план и преимущество в неожиданности. все просчитано до мелочей. сегодня он сломает того, кто ломал его каждый день. и снова как будто накатывает боль от ударов и жгучей желчи поражения на холодной земле в ныне давно заброшенном, полуразрушенном саду. серёжа моргает — перед зеркалом все ещё он. сюда же он вернётся победителем, богом этого нового мира. серёжа накидывает пальто и хватает со стола респиратор. ткань обволакивает, засасывает в себя — он готов. вечерня вот-вот начнётся. — здравствуй, игорь, — давно забытый адреналиновый мандраж ползёт вдоль по венам — как хорошо! серёже хочется смеяться — он почти победил! он все сделал правильно. детский восторг клокочет в горле радостным хохотом. игорь смотрит злобно-затравленно. ещё бы. у игоря уже нет никакого выбора, у игоря больше нет власти в проповедях для людей. сердце майора у серёжи в руках. осталось лишь чуть-чуть надавить. — я думаю, вы все устали с дороги. и, наблюдая за тем, как игорь безвольно оседает на пол, серёжа ловит ещё один болезненный взгляд. на секунду в пожаре собственного триумфа становится холодно. серёжа опускается перед ним и, едва коснувшись щеки, застегивает на шее грубую кожу ошейника. следующая встреча слона с божеством метрах в ста (это двенадцать-тринадцать шагов). приходится жмуриться — монетки звенят, бьют в висок, израненные ладони и слезящиеся глаза. счёт на секунды — ровно пять, как раз сработает детонатор. серёжа считает до десяти — обжигающий спину взгляд не сдвигается с мертвой точки. потому что он сам не мёртв. нет. он должен был умереть. почему он все ещё жив? почему — именно он? серёжа резко оборачивается и выхватывает пистолет, глядя прямо в глаза. и вдруг — улыбается. прости, это правила апокалипсиса. чтобы построить новый мир, нужно чем-то пожертвовать. можно и тобой. — прости — главное не собой. серёжа смотрит в подернувшиеся липкой пленкой агонии глаза и кажется, что стреляет он в зеркало. серёжа вспоминает, что после второй сигареты у него был олег. и устало закрывает глаза. у сергея разумовского впервые за день перестают мелко подрагивать ноги. он твёрдо делает ход, пряча в карман рубашки тринадцать серебряников. игорь в ужасе смотрит на него сквозь зелень стекла — сергей не отводит глаза. теперь руки трясутся у игоря. сергей больше не чувствует перед ним никакого страха. и никакого мандража перед собственным отражением.

«щебечет радио маяк: пора признать, что ты маньяк теперь, когда твой грех обмяк это тем более понятно».