сккчаю.

«снова зима, меня везут на санках, снеговик до утра подождёт дома тепло и пахнет елкой, в клубок свернулся кот вот мое отражение в шаре, гирлянда мигает цветными огнями я сижу на скрипучем стуле не достаю до пола ногами!»

олег моргает долго, как будто длиною в жизнь — в темноте под веками проходят часы, в которых нет ни вкуса, ни запаха — пусто; но он открывает глаза — в реальности так длится секунда. остаточный запах мороза, синтетики от вороха курток и немного дешевого табака бьет в нос — и вот он уже сам отражается в зеркале, растрёпанный после этой дурацкой синей шапки с огромным помпоном. обрезать оказалось страшно — вдруг что, разойдётся там, а новую так и не выдадут. зима в питере неожиданно стала морозно холодной, так что иногда лучше идиотский помпон, чем менингит. — мы заболеем, — резюмирует наконец, шмыгнув носом. он сам — картина маслом о непрезентабельности зимы и песенка о вреде курения после школы. колька говорит — да не парься, часик походишь по улицам, все выветрится, никто не заметит. не то чтобы замечать стремились, валь-николаевна сегодня весь день на дежурстве, а ей явно куда интересней потрепаться с работницей бельевой или почитать дурацкие романы о героях-любовниках, чем следить за детьми. но — страх предчувствием сидит где-то внутри, и само вырывается после шести уроков — «серый, пойдём погуляем?». серый, запихивая в рюкзак с молнией на булавке физику, удивлённо смотрит — «ты дурной?». олег только поводит плечами — ну да. дурной, со вдруг возникшей зависимостью, жду тебя у ворот, короче. серый потом попеременно, пряча нос в шарф, бубнит про допы по информатике, на которые наконец договорился, и холодину, но не отказывается. это греет. — мы заболеем, — серый возникает за плечом — олег сглатывает комом вставшее поперёк горла сердце. он весь такой, будто фарфоровый — бледный, с красными от мороза щеками, улыбающийся ярко и честно. — здорово, правда? не придётся слушать про образ петербурга у достоевского. курил кое-как, с трудом держа в промёрзших пальцах сигарету, пока серый наматывал круги по колодцу двора — «давай ты бросишь ради нашего общего здоровья? ещё немного, и я останусь здесь навсегда, намертво замёрзший, олег, я предупреждаю!». олег все посмеивался — потом за шиворот прилетел слепленный наскоро снежок, и как-то стало совсем не смешно. все мокрые, повалявшиеся в снегу грелись в магазине, бездумно шатаясь меж полок — выигранной в карты мелочи хватило на одну шоколадку, и вдруг показалось, что она вкуснее всех конфет в школьных подарках. олег смотрел на серёжу, на ещё не успевшую сойти с губ улыбку после битвы снежками — и почему-то не мог оторваться. это вдруг показалось — и не могло казаться по определению. надо было просто моргнуть, все бы прошло. моргать совсем не хотелось. — как думаешь, выветрилось? — оглядывается через плечо, куда-то туда, где серый все пытается уместить на батарее вымокший шарф. — я думаю, всем плевать, — он только пожимает плечами, — слушай, ты не такой исключительный, чтобы валендра бегала за тобой в поисках сигарет. сердце всё-таки сглатывается, оставляя после себя тянущую тошноту. олег моргает ещё раз, ныряет в пустоту, в вакуум из сплошных чувств — да, я не такой. мы ведь оба с тобой это понимаем. понимали всегда. но открывает глаза — комната на шестерых встречает открытым настежь окном, горсткой снега на подоконнике и пустотой. серый матерится сквозь зубы, несётся закрыть окно — а олег так и стоит на пороге, стоит немым наблюдателем. вокруг только зимняя белизна и тускло-рыжие, промокшие всполохи волос — мечется по комнате с одного на другое, ругается на «этих», которые забыли закрыть окно и ушли на свой бокс, говорит, говорит, говорит… олег смотрит, смотрит во все глаза, слушает, но не слышит — все вокруг белый шум, переплетение огней, букв и тупой боли где-то под рёбрами, где-то на уровне легкого — я докурился? я заболел? я — ты. ты? боже мой. — я точно заболею и умру, слышишь меня? — серый выдергивает из оцепенения повышением громкости — сидит, закутавшись в одеяло, так и не разделся. олегу хочется сказать — переоденься, ты промок, но язык пересох и прилип к нёбу — без слов. — иди сюда, будем греться, злостный курильщик. приподнимает край одеяла, и олег как в полусне притирается к нему плечом — тепло тела отдаёт жаром, дыхание опаляет щеку — ты. блять, ты. мне страшно дышать, мне кажется, что я не могу. почему ты не боишься так тяжело выдыхать куда-то в шею, и я чувствую тепло, я чувствую — странное и больное. я так не хочу и я хочу так всегда. — я больше с тобой курить не пойду, — бурчит серый, придвигаясь поближе. олега дергает, когда он вскользь касается пальцев. — кошмар, ты че такой холодный. и — так странно волнующе — берет за руку, греет в своих, тоже ледяных, но вместе горячих. олег еле ощутимо касается виском макушки — когда солнышко отключит отопление, мне надо будет всего лишь взять тебя за руку, чтобы стало тепло. мне всего лишь надо взять тебя за руку — и все образуется этой долгой зимой. мне стоит — олег закрывает глаза — да ладно, не стоит. этот момент для тебя не стоит ни копейки, а для меня вдруг оказался дороже целого мира — но мир тоже исчезнет, если я на секунду моргну. за веками пеленой пустота, тишина, чуть рвущаяся тихим дыханием рядом, собственная усталость и боль — но, серый, это не важно. я могу вечно держать твою руку, чтобы не заболеть. я обязательно это сделаю, и все образуется. пустота накатывает желанием спать. смена температуры от холода до жары делает тело ватным. и всё-таки завтра курить мы пойдём. ты же помнишь, серый? помнишь? помнишь — давай прогуляемся, я встречу тебя у ворот, время назначено, серый, ты помнишь? серый! олег моргает в небытие. — он хоть выживет? — шурик нервно приглаживает волосы — синий вымылся, стал болотно-зелёным. шурику стыдно, больно и страшно (страшно обидно) — слава потратил кучу денег, чтобы связаться с игроком, чтобы переделать им и недвижимому телу документы, чтобы подкупить полицию, врачей, весь мир — чтобы было вот так. слава, наверное, его по итогу убьёт — он ведь, хоть и был шефом долгие годы, но получается, что предатель. повел всю команду на эшафот. так, кажется, слава сказал. шурик, молчавший до этого, вдруг вскинул голову — серьезно, решительно. да — повёл. и снова закрыл нас собой. если бы не он, мы бы все там поумирали. все — ты понимаешь? слава потом молча кидает адрес больницы. и больше не пишет ничего. — шансы есть, — врач только неопределённо поводит плечами. шурику злобно — вот опять. вам что всем правда так наплевать? блять, да серьезно? шурик смотрит в спокойное, осунувшееся лицо на белизне простыни — блять, это очень серьезно. всего лишь пять выстрелов — и он вдруг выглядит непонятно зачем продолжающим жить мертвецом. — олег, — надо собраться с мыслями и сказать хоть что-то. или лучше не говорить. или — он тебя даже не слышит. — шеф. обещай, что ты выживешь, ладно? тишина отзывается совершенной пустотой обещания. и шурик вдруг чувствует, что больше не может сказать все то, что хотел. а олег видит зиму. и почему-то — его, который снова — снова! — не достаёт до пола ногами.