сккчаю.

серый остро чувствует — его наебали. олег приводит его в подставную квартиру, и серый не дурак, он понимает — слишком чисто, ванная блестит кристальной белизной и новым, нетронутым мылом на раковине (даже несчастного обмылка рядом не валяется), вокруг чисто и светло как в морге — серый знает олега, ему нравится системность, но не до такого идеализированного психоза. серый знает олега. хотя сейчас не уверен знал ли его вообще хоть когда-нибудь. «подставная квартира» — это что-то из ментовско-бандитских сериалов по пятому, не его профиль, не разбирается, но слова сами всплывают в голове при виде помещения, которое по своей необжитости больше напоминает морг или дешевый отель рядом с баней, куда идёшь с проституткой под ручку. и это тоже из сериалов по пятому. серый в ванной неловко поводит голыми плечами перед зеркалом, пытаясь сбросить с себя ощущение идеальности. хочется вытереть насухо пол и уничтожить влажные подтеки на створках душевой кабины — чтобы никто не узнал, что здесь, в посуточной хате, были люди. сюда приходят скрываться и трахать шлюх. серый криво улыбается себе, впившись медленно белеющими пальцами в раковину. получается, олег его и привёл. он нервничает. он нервничает, и от этого тошно, потому что — перед тобой? правда? мы жили в одной комнате с двенадцати лет, я ночевал у тебя в общаге, я, блять, стонал под тобой в этой же общаге, пока взгляд цеплялся за плакат с группой би два на двери, мы целовались здесь, в дворе-колодце у парадной, и все было нормально. но эта квартира — это знак. знак, что мы другие. мы выросли — и как раньше уже не будет. олег теперь не бреется, отмахивается, когда наконец обнимаются в пулково — там особо негде, а теперь привык. серый пытается не думать, там — синоним нигде. синоним пустоте и пустыне, синоним пороху на руках, но про там лучше не вспоминать — ты ведь теперь тут. целовать неприятно, кожа горит, но это возбуждает — необычно, но правильно. если отбросить в голове странное «отпуск», то можно представить — мы всего лишь уехали на каникулы из москвы домой, а ты не бреешься потому, что копируешь странную панкуху. серый ещё помнит, как это было. до восемнадцати, и в его последний день — тоже. рыдали оба, стараясь не показывать друг другу слёзы из разряда «не хочу отпускать». потом происходило все, чтобы не назвать ночь «просто трахались», — касались, старались запомнить, почувствовать до конца — тебя, и не чувствовать — уходящее. серый запомнил. серый запомнил — пальцы скользили от локтя к запястью, сжать в ладонь, подержаться, чтобы — тонкие ниточки, почти визуализация спутанных эмоций, сквозь кожу друг к другу. олег никогда не применял силу. касался ладонями бёдер — и держал так, как держат хрупкое стекло, чтобы не упало, не разбилось. вроде как сейчас так же. ладонь греет замёрзшую после душа кожу — от лопаток до поясницы. но серый чувствует — нет, это не так. как будто он так и остался взбалмошным студентом, а олегу за два года контракта резко стало под сорок. ещё и эта квартира. приходится закрыть глаза, чтобы не видеть, только слушать знакомый голос — картинки подмывают шутить, что все это похоже на съем милого мальчика взрослым дядей за две тысячи кровных. серый заставляет себя смотреть только в глаза и помнить — мы остались ровесниками. нам двадцать два. я в этом году получаю диплом, а ты… ты больше не учишься. ты работаешь. работаешь там, откуда обычно не возвращаются. олег касается острожно, мягко, но кажется — грубо, жестокостью, возможностью сжать в захвате при первом удобном. как заложника. или — совсем мелочно — как оружие. серый кончает на грани с каким-то странным, неизвестным до этого отвращением. марго находит его следующим днём ближе к полудню с бутылкой джеймесона в руках. серый пьёт с колой процентажом семьдесят-тридцать и тупо почесывает шею там, где его вчера целовали. чертова борода. ему идёт, ему пиздец как идёт — но так странно. — что за шум, а драки нет? — весело смеётся она, усевшись на стул. на спинке висит три футболки и один свитшот — и квартира, их общая квартира, вдруг дышит. квартира существует. в ней есть люди, а не только одноразовая посуда. — рит, олег убивает людей, — серый сам не понимает как это вырывается. он не думал конкретно об этом. просто сравнивал — ты раньше/сейчас. и все раньше — сбитые кулаки, но все ещё громкий смех, крепкие объятия, поцелуи в разбитые в кровь коленки. а сейчас вдруг — бесцветная надломленность там, внутри, по живому. серый смотрит в потолок пьяно и неуверенно. он все ещё помнит олега в семнадцать. и не уверен, что хочет знать, что с ним случилось к двадцати двум. я не могу быть с тобой — думает, когда заходит в парадную. я скажу это прямо глаза, я поставлю перед выбором — либо я, либо бесчеловечность. но — олег с порога прижимает к себе. «я скучал по тебе». и слова беспорядочно путаются. серый знает — все псы попадают в рай. но про волков, лис и прочих собачьих ничего сказано не было.