сккчаю.

серый сидит на ступеньках трехминутноподъемного эскалатора на адмиралтейской, запрокинув голову. лампы плывут вверх и немного влево. хочется закурить. хочется — да ничего уже блять не хочется. ничего — не жду. ничего — совсем. и в глазах жжёт и слезится только потому, что я не моргал уже полторы минуты, а вовсе не от чего-то другого. — в субботу, когда ты шёл за мной в метро, я хотел оттолкнуть тебя и броситься под поезд. оно вырывается неосознанно и само. само собой — ты ведь и так это знал. серый смотрит на бликующие белые лампы и не скашивает взгляд куда-то за них. — вау. просто класс. олег стоит на ступеньку ниже и прожигает своими ебучими карими — да от кого ж вы такие пронзительные-то рождаетесь — глазами переносицу, серый чувствует. серый чувствует так много, что хотелось бы не чувствовать ничего. ни холода, ни жары, ни привязанности и уж тем более этой сраной вечноживущей любви. это избито, переписано тысячу раз, столько же нарисовано и прочувствованно сквозь поколения. и сквозь поколения — все ещё мрак. тянущий ужас бытия, скрученный в узел желудок, пережатое горло — и глаза карие эти. серый всё-таки смотрит на него и усмехается. ну да. куда же без них. — олег, ты такой эмпат. он потирает переносицу в жесте попытки побега. чтобы — заткнись. чтобы — это провокация, все это знают. знаешь какие у меня были планы на ту ночь? весело и пьяно доехать в общагу, попрощаться у лифтов и уйти к саньку проходить элден ринг, а не успокаивать очередного медленно съезжающего башкой долбоеба. потому что, серый, знаешь, это осень. а осенью каждый сам за себя. знаю, ты это думаешь. по глазам твоим вижу. карим. с(к)ука. — извини, я не очень понимаю как реагировать, когда ты тут вроде планируешь счастливую жизнь с человеком, который тебе нравится, а потом он говорит, что хотел сдохнуть. серого передергивает. от того, что олег не бежит вниз наперегонки с эскалатором. от того, что он все ещё здесь. от того, что он делится наушниками каждую дорогу до общаги и ставит своё любимое, от того, что его руки горячие и он между арок прячет чужие замёрзшие пальцы в карманы ебучей адидасовской олимпийки, от того, что смотрит. вот так. как будто подключил к зрачкам колонку и теперь проигрывает через неё особо любовную песню полухутенко. — реально нравлюсь? серый улыбается криво и не всерьёз, хотя — знаю. знаю, потому что вроде как доказал — кому конкретно непонятно, но было. была ночь субботы, желание выдавить себе глаза (по возможности потом — переломать кости, разбить лицо, вытащить наружу внутренности, да что угодно блять, хоть вены вскрыть), и он — рядом. стояли в коридоре. за спиной — дверь в комнату, довольно храпящий сосед и мрачное одиночество. сначала как-то не решался — я могу тебя оставить сейчас одного? а потом — в пизду, я не хочу тебя оставлять. у серого уже не было сил спорить на тему «у тебя в комнате вадик, отъебись, я в порядке». не в порядке. я — не в порядке. я двадцать минут вместо трёх положенных умываюсь в ванной чужого блока и десять из них комкаю в руках футболку «на переодеться». чужую — твою. пахнет стиральным порошком и аксовским дезиком. никаких слез. — типа того. олег проснулся в десять утра в одиночестве. вадик сидел на своей половине комнаты и смотрел так, что стало ясно — вадик если чего-то и не понимал, то этим утром почти прозрел и теперь знает все — и, может, чуть больше. серого передергивает непонятно и сложно от монотонного «не сидите на эскалаторе, сидеть на эскалаторе небезопасно». небезопасно. небезопасно. холодный ветер бьет в лицо, не даёт толкнуть дверь на выход и не даёт прикурить с первой попытки. серый знает, затягиваясь — сейчас надо свернуть налево, дойти до бара, заказать… — пошли полежим на дворцовой? он, за правым плечом, рассмеявшись, кивает. кивает в пустоту и горечь, в желание отморозить почки, в— олег ещё не знает, что спиздит с кладки дворцовой камень, который серый поставит себе на полку рядом с книгами, — но не то чтобы он был против этой вечной беспросветной любви.