сккчаю.

от чего так не смешно

все, что мною говорится?

я смотрю в твое лицо —

хочется удавиться.

хадн дадн, bollywoodFM — посвящение соседу филиппу.

— я не купил тебе подарок.  — вообще-то купил.  вообще-то, в каком-то смысле, если верить списаниям с карты — да, так и было. кажется, у олега начали умирать наушники, кажется, отходили контакты, кажется, он пытался их перепаять, но быстро сдался, решив, что проще купить новые, потом не мог выбрать, и серый скинул ему штрих-код с озона — считай это первой частью подарка, и да, оно нужно тебе сейчас. наверное, нужно было сказать что-то другое на сообщения «ОХУЕТЬ», «ПИЗДЕЦ ВОСТОР» и «они же стоят дохера, с меня отсос». серый исправно проставил реакции на каждое сообщение, напечатал «не дохера, скидки были» и не смог ответить больше ни на что — не было сил.  хотелось сказать — я люблю тебя, но это требовало намного больше сил, чем ставить реакции, а сил у него — не было.  — это не то, — это не то и у серого было чувство, что это — отписка, это — для олега-обычного, серому хотелось сделать что-то для олега, которого знал только — только? только-только? каким его знает вадик, знает ли серый об олеге хоть что-то по-настоящему ценное? — только он, и — не смог. у него просто… — не было… ну, ты знаешь. наверное, попрошу марго этим заняться. — и едко хмыкнул. — как верную терапевтическую собаку.  вчера марго впервые серьезно сказала, что ему лучше лечь прокапаться, и по ней было видно — она хорошо изучила все пнд в славном городе петербург.  терапевтическая собака показала клыки.  если пса долго бить, однажды он взбунтуется и кинется на тебя. серому хотелось снять футболку перед ней, чтобы она точно знала куда бить. серому хотелось новый шрам. большой, во всю грудь. серому он был нужен.  недавно он размышлял не выколоть ли себе глаз.  олег не жаловался на взвивающиеся занавески — марго купила пару лет назад ради, блять, уюта, и серый не мог отвести взгляд от пятен крови на одной из них, когда он подошел… подышать? кажется, тогда он думал о трёх вещах: выйти в это окно, подняться на крышу или уехать в москву, никого не предупредив — чтобы хоть что-то изменить. олег — «горячая кровь и огненный хуй!», как орал вадик на его дне рождения, поднимая бокал со смесью мартини и водки — редко мёрз. олег знал, что серый мёрзнет всегда.  наверное, олег понимал, почему серый не снимал толстовку и открывал окна по всей квартире, чтобы не было жарко.  — ещё что-то? — что? — серый моргнул — кажется, последние несколько дней он только и делал, что смотрел в одну точку, не думая — ни о чем не думая. он не был уверен, что оставался живым.  — что-то ещё, о чем ты хотел бы мне рассказать? обо мне? хотелось сказать только одно — пошёл нахуй из этой квартиры. пошёл. нахуй. я не собираюсь ничего обсуждать, иди нахуй, я не осознанный, я — да хуй знает кто я.  — я не собираюсь рассказывать о каждой моей мысли.  — о нет, вот от этого меня избавь, я тогда тоже сойду с ума, — олег откинулся назад. закинул руку за голову и усмехнулся, смотря в потолок. — но про себя я бы послушал. вдруг ты хочешь расстаться, а я тупой и не понимаю намеков.  серый снова моргнул. олег сказал слишком много слов, чтобы его эмоциональный спектр смог сосредоточиться хоть на чём-то. одновременно хотелось сказать «не хочу» и… ну да.  пошёл нахуй.  я хочу, чтобы тебе было больно. я хочу, чтобы ты почувствовал то, что чувствую я, но ты никогда не сможешь, потому что где-то далеко отсюда ты становишься счастлив. радость — лишь социальный конструкт, потому так просто от него отказаться.  — я не хочу тебя.  где-то осенью он не смог сказать этого. где-то осенью его тошнило каждый раз, когда он вспоминал тихое «все в порядке?» и собственный кивок.  ты должен был это почувствовать, но ты не остановился.  я должен был сказать.  ты ничего не почувствовал. ты думал, что это — заторможенность из-за таблеток или типа того. ты думал, что это поможет, потому что помогло летом, потому что летом я ещё верил в какое-то единение душ-тел и всего остального.  я так много должен был сказать.  — ладно.  — ладно.  серый уткнулся лбом в колени, чувствуя, что от такого количества слов начинает кружиться голова.  — вообще никогда или…? — сейчас. когда-нибудь это кончится. наверное. можешь рассказать вадику, что тебя отшили, он посмеётся.  — да не собирался я ему, блять, рассказывать, — олег резко сел, и серый заметил в его лице что-то такое — было бы здорово, если бы он ударил. — на что ты злишься? лучше бы ударил.  — на себя, — протянул серый, смотря куда-то сквозь. — на то, что не получилось.  и откинулся на подушку. на секунду полёта ему показалось, что это наконец-то закончилось. скрипнула кровать — олег сел рядом.  — ты тоже умер? — протянул серый, не открывая глаз. так было легче представить. в это можно было поверить.  олег только тихо усмехнулся и скользнул костяшкой пальца по виску, как будто проверял, можно ли его трогать — серый сжал зубы, чтобы не разрыдаться. он не собирался. он прекрасно знал, какая цитата нравится олегу больше всего — ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть? серый не чувствовал ни силы, ни этой необходимости — быть.  серого вообще часто не было.  начала неметь рука, кровь не останавливалась, был изведён месячный запас алкоголя и влажных салфеток, но кровь текла, капли в темноте были не чёрными — были неоновыми, яркими, капли краснели, морщились и затекали прямо под серебрянное кольцо. хочешь закажу что-нибудь? — спросила марго. как ты? — подошла она вечером. мне отъебаться? — спросила, когда он не оторвался от телефона. мне… да! блять, да! отъебись отъебись отъебись ОТЪЕБИСЬ она предложила лечь в психо-неврологический диспансер.  когда у серого не было ни марго, ни олега, когда серому было мало лет, он сидел в пустой комнате, и знал, что за спиной стоит тот. тот — другой. серый знал, что другой уже давно умер, и это было успокоением. серый знал — стоит обернуться, и он успеет заметить, как другой исчезает за дверью.  — я тоже хочу туда. — протянул он, зажимая правой ладонью предплечье.  другой ничего не ответил, но серый знал, что он улыбается. плечо тряпичной куклой прогнулось под тяжестью чьей-то руки.  серый обернулся, но никого в комнате не было — только неясная тень скользнула за дверь к коридору.  марго приехала в час ночи, и кровь уже кончилась — остались лишь следы на занавесках и капли на кафеле в ванной.  хочешь, я позвоню и узнаю? может, дневной стационар? тебе…  да-да, станет легче. ты это уже много раз говорила.  как тебя зовут? я тебя не помню.  — ты как? — блять, отъебись от меня.  — круто.  серый закатил глаза, потому что так было проще останавливать слёзы. ты не имеешь права спрашивать как я, ты — лишь декор, дополнение к интерьеру, тебя не существует, потому что это все — лишь посмертие, обрывочная связь воспоминаний меня, раньше жившего, а ещё — немного — того, другого. если я начну отвечать, начнёт жечь щеки, а мне нельзя. у меня нет кожи и рёбер, у меня внутри — все серое, мягкое, стухшее мясо, которым не интересуются даже черви, и если я хоть на одно честное слово открою рот, а ты на это же слово — заинтересуешься, ты по инерции протянешь руку, погрузишь пальцы в — похоже на вату и пенопласт? — это, и я почувствую боль такой силы, что не смогу даже вскрикнуть. ты будешь ворошить пальцами там, на пробу, ты сожмёшь ладонь в кулак, пытаясь ухватить нечто не-серое, а я буду хватать ртом воздух, буду чувствовать, как закатываются глаза, все вокруг начнёт пахнуть кровью, по комнате поползут красные вспышки и — даже так.  даже так я не смогу умереть.  когда болевой шок пройдёт, я снова открою глаза, а посмертие станет темнее. голубоватый свет первого снега за окном сменится неопределенной туманностью.  ты окажешься заперт здесь, и руки твои будут в моей крови.  ты не сможешь выйти наружу, но мне плевать. главное, что я не смогу тебя выгнать, ведь ты — знаешь.  никому нельзя знать, что такое смерть, а особенно — видеть моими глазами.    марго вылила в раковину настойку, когда серый провалился в отсутствие времени на ковре — назвать это сном было сложно, это было похоже на кому, а потом легла рядом. серый прохрипел — дай воды, а хотелось — дай водки, вчера я проявил слабость, вчера я совершил ошибку, когда позвонил на контакт «птичка, 20 пропущенных», но повторение необходимо, успех — это повторение одного и того же, успех — это снова напиться и снова взять в руки нож.  я не хочу запить пачку таблеток и умереть в собственной блевоте — только не так.  наверное, я всё-таки сброшусь. просто чтобы хотя бы на секунду перед смертью узнать, каково это — лететь.  оставь меня, отпусти, я хочу хоть раз сделать выбор самостоятельно.  почему ты меня не слушаешь? — это можно пережить, ты же знаешь.  но не хватило ли мне всего, что я уже пережил? ты же знаешь.  — я бы хотел там оказаться. — протянул серый, почти не моргая.  на самом деле серый хотел, чтобы все ушли. серый хотел, чтобы в квартире стало привычно тихо, тогда он бы сходил в красное/белое, и пространство посмертия наконец рассеется, ведь плоть — слаба, и только после коньяка с колой за двадцать рублей получается от неё отказаться, потому что мысль вдруг становится не просто зацикленной песней по радио, мысль становится этими стенами, сливаясь с ними в единый ритм предсмертной пульсации.  с каждым годом все меньше сил это предотвратить.  олегу нельзя было сказать «уходи», олег бы не понял, и это надо объяснять. нет слов, чтобы объяснить, что меня тошнит от прикосновений и этих жалких попыток социализации, потому что я себя — не чувствую. ты касаешься трупа, и не знаешь, что словами это не изменить.  брось на ковёр не затушенную сигарету.  кремация всегда была лучше захоронения.  гарри поттер на экране, уже давно взрослый и даже немного постаревший, шёл в запретный лес, чтобы наконец встретить смерть.  этого серый тоже не хотел, но олег сказал — давай на фон что-то включим, а серый не знал хочется ли ему что-то смотреть. олег часами мог рассуждать почему книги лучше фильмов, и это серому нравилось — можно было закрыть глаза и притвориться, что слушаешь.  — во время войны? — война уже кончилась.  — войны никогда не кончаются, — олег усмехнулся. — сначала гриндевальд, потом тёмный лорд… ярость провоцирует ещё большую ярость. когда дамблдор победил гриндевальда, том реддл был достаточно взрослым, чтобы решить, что его не сможет победить никто.  — шрам поттера не болел уже девятнадцать лет. — серый не хотел признаваться, что все прочитал, но не смог вовремя остановиться. ему был нужен фоновый шум, чтобы не сойти с ума, но после он сошёл с ума ещё больше от этого запредельного «мы всегда будем за твоей спиной» через все книги.  за тобой никто не пойдёт, если ты, конечно, не избранный.  это всего лишь сказка, которая нравится олегу, потому что он построил на ней свою личность и взрастил преданность своим тупорылым друзьям.  сказки всегда были ложью.  — но это не значит, что шрам не заболел у кого-то другого.  — тогда какой в этом смысл? какой смысл, если война никогда не заканчивается? — я не знаю. — олег тихо усмехнулся, покачав головой. — но в хогвартсе каждый, кто просит помощи, всегда ее получает. может, смысл в этом. в том, что ты не один.  — но когда поттер шёл умирать, он был один. — с ним были его родители.  серый рассмеялся: — они были мертвы, олег.  мертвые были рядом только чтобы помочь ему вернуться туда, откуда все началось. в отсутствие времени. мертвые могли только помочь умереть — ничего больше.  иногда серый хотел получить воскрешающий камень.  иногда серый думал — я лягу в больницу, я сделаю все, чтобы ты мог мной гордиться, потому что тогда, весной тебя впервые держал за руку другой человек, и я дожен его вернуть, потому что ты мне… пошёл нахуй.  так серый думал чаще. серый давно научился бить первым. это требовало куда меньше сил, чем все остальное.  и только это в плавающих темно-синих стенах комнаты, в пятнах крови, в чёрных толстовках, в каких-то только вышедших альбомах, которые слушал олег, в духах, в необходимости выпить, в разодранном горле, в исцарапанной собственными ногтями шее — казалось и было — правильным.