сккчаю.

— не хочешь завтра попиздиться со скинхедами? — за наш седьмой б? — олег усмехнулся, не отвернувшись от монитора.  от вадика всегда нужно было ожидать чего-то подобного. в вадике было много плохого, от вадика пасло неприкрытой грязью, и, стоило ему растянуть губы в улыбке, та стекала между желтоватыми от «примы» зубами, но и хорошее в вадике было — тоже. вадик всегда мог найти убогий компьютерный клуб между гаражами и баней «ягодка», вкинуть на него непонятно откуда взятые деньги — олег знал, что в школе он, двухметровый амбал, обносил мужиков у банкомата, но не знал, делает ли он это сейчас, и особенно — предложить попиздиться.  о, это в вадике было лучше всего. у вадика было отменное чутье на разборки.  — почти. за девятый. там какой-то панк поцапался с лёней, слово за слово…. за честь школы надо вступиться! — ты уже выпустился, — олег чуть скосил глаза, отпивая колу из жестяной банки — вадик крутился на кресле, лениво поглядывая в монитор, и хотелось заорать, что он ебал мать инвалида на сф-е, если бы этот инвалид не сидел рядом с ним, занятый планированием масштабного опиздюливания.  — только телом, но душой! — вадик назидательно потряс в воздухе указательным пальцем, и тут же хлопнул ладонью по столу — рассохшееся дерево надсадно скрипнуло. — вот блять, въебали. понабрали долбоебов в катку, нихуя сделать не могут.  олег предусмотрительно промолчал.  ему нужно было вернуться до одиннадцати тридцати, но на мониторе уже было без пяти двенадцать, и он не знал — стоит ли. на него уже давно не орали, не делали выговоры и не ставили отработки, но это не было страшно. в глубине души олегу даже нравилось помогать вечно пьяному дворнику убирать территорию. он брал с собой подрезанный у шестиклассника плеер, и долго мог бесцельно бродить, выискивая в еще не проросшей траве окурки. в угол рядом с дырой в заборе он никогда не ходил; там — как водится — было нассано. как бы олег не любил старого дворника, над тем бы не стали ржать пацаны. над олегом бы — да и хуй с ним.  олег просто не хотел возвращаться, потому что на соседней кровати его бы встретило холодное «я тебя ждал». я тебя ждал, чтобы слиться с тобой в одно, ведь слияние — это путь к спасению, путь к вечному сиянию, путь к чистоте мыслей и затвердению помыслов, в которых уже не будет пресловутого «я» и «ты», но появится вечное «мы» — и ты уже не сбежишь. в этом мире мы должны быть едины.  почему ты этого не понимаешь, олег? неужели ты не чувствуешь то же? олег чувствовал, что у него чешутся кулаки от желания разбить скинхеду лёнчику нос, потому что он… да не важно. он олегу просто не нравился.  как походы в библиотеку и невозможность достать плеер, находясь в одной комнате, как бесконечная слежка и утверждающее, но не просящее «возьми меня за руку», как чувство удушья и тяга на улицу при закрытом окне, как контрольная по геометрии завтра утром и конечность молчания, как курить и я тоже с тобой, как — узость города. как взгляд, который олег получил, сказав, что пойдет гулять с вадиком.  олег знал, что ему не нравится вадик.  олег знал, что вопрос был поставлен ребром и — совершенно не в этом.  хотелось спать.  — я не хочу домой. — протянул он — ночная улица приятно молчала, и вадик молчал вместе с ней, изредка затягиваясь сигаретой.  вообще-то это никогда не было домом, но и другого дома у олега не было — он просто не знал, как можно это назвать, и, тем более, — как можно почувствовать. ясно было, что так не ощущается дом, но — но? в вадике было тепло и развязная легкость, к которой олега тянуло на чистом противодействии необходимости сжимать зубы, и он — против или по воле — тянулся. в вадике не было ничего привычного.  и это было, блять, весело.  — давай в общагу проведу, — вадик толкнул плечом, широко улыбаясь — вадик все понимал. — познакомим тебя с дашкой, там такие сиськи, тебе зайдет.  — бля, вадос, я не… вадик заулыбался еще шире: — но ты и не пробовал.  олег только пожал плечами. не пробовал. правда.  самогон тети любы с пятого этажа соседней сталинки и ее же яблочки с собственного огорода — вам, мальчики, на закуску, были лучше непонятной дашки и уж точно лучше — вполне понятного — возвращения. вадик забрался по пожарной лестнице, грохнул пару раз по балконной двери, пацаны открыли, подтянули олега, привет-привет-ну-ка выпейте-мужики, я вам гитариста привел! вадик развалился на чьей-то кровати, стряхивая на нее же пепел от сигареты, пока олег наигрывал на гитаре без пятой струны нечто, похожее на цоевского «последнего героя», хотя больше напоминало «сельский туалет» сектора газа — по атмосфере. снова налили и выпили. закусили яблоками. выпили из горла. занюхали «примой». дрищавый пацан взял ложку и зажигалку, вадик захватил со стола самогон и перенес место действия вместе со всеми желающими в соседнюю комнату.  там была дашка. кажется.  дашка расстегнула перед ним пуговичку на вязаной розовой кофте в туалете с истерично мигающей на проводе лампочкой, взяла его за руку — и потянула к себе. как тебе? — было странно и мягко, так, как никогда раньше не было, и олег не знал, нравится ли ему — странная развязная сексуальность имени теть любиной самогонки в противовес настоящей любви. олег — на пробу — снова сжал пальцы, и дашка мягко улыбнулась — так у тебя никогда не было? хочешь, я тебе отсосу? тебе понравится, милый. я — понравлюсь тебе.  олег знал, что у него не встанет от самогона, и не знал — нравится ли ему она. целоваться с ней не понравилось точно. это было грязно и мокро — он умывался в том же туалете и пытался подавить смех — как и всегда, блять, как и всегда. тот же туалет, но другие декорации, в которых не перед ним, но он опускается на колени — ты хочешь? хочешь, я сделаю все, чтобы тебе понравилось, только бы не чувствовать руку в своих затертых спортивках? я — твое все, и мы это принимаем.  я завтра — в этих же спортивках — пойду ебашиться со скинами и получу берцем в лицо. как же тебе это, блять, не понравится.  олег скалится в зеркало и скребет ногтями по костяшкам левой руки. уж переживешь как-нибудь.  а еще олег думал, что хотел бы, чтобы вадик был его братом, ведь братство — это шанс стать сильнее, потому что завтра им нельзя умирать, но точно можно — убить.  олег знал, что согласится на завтра.  олег знал — что не из-за скинов.  — хочешь кончить мне на лицо? блять, олег бы много чего хотел.  — не надо. — прохрипел, чувствуя ее узкую ладонь под футболкой.  — не нравлюсь? — она мягко улыбнулась, лицо оказалось слишком близко к собственному и начало двоиться.  — у меня… девушка есть.  — она тоже не нравится, если ты здесь? олег расхохотался, зажмурился — тут же потянуло блевать. выдохнул над раковиной. прополоскал рот.  — да нравится, просто… — проблемы? тогда понятно. — дашка легко потрепала его по плечу, вскользь отразившись в зеркале. — как ее зовут хоть? олег оскалился — сережа ее, блять, зовут. у сережи есть член, который я брал в рот так же, как ты только что хотела взять у меня, прикинь — тоже в толчке, так что какая блять разница, если все вокруг — вот такое, и может, выебав тебя, я бы от чего-то в своей голове — наконец-то — освободился.  дашке сказал, что света.  засыпали с вадиком на полу, в висок упиралась ножка стола, и олег еще думал, что надо проснуться к первому, потому что от школы ближе до недостроя завода, но никто так и не очнулся, пока не случилось двенадцать, пока не случилась головная боль и мысль, что хочется проблеваться — снова.  перед тем, как берцем прилетело в живот, олег, кажется, разбил кому-то об голову камень. мир теперь был одним сплошным криком, мир был красным и яростью, и блять, ему это нравилось. ему нравилось отпустить, ему нравилось бить, вспоминая эти полные разочарования взгляды — что, не нравлюсь, когда не привязан к тебе? получай пизды, сука. смотри — я могу быть счастлив и без тебя, даже если счастье — это ебаное разрушение, но я сегодня с друзьями, у меня-то они — сссука, в колено — хоть какие-то есть. я не вернусь, пока не буду готов, пока не пойму, что свобода — есть свобода только в ограничении, но это будет не скоро, потому что пока вокруг кровь мне насрать на твое чистое вечное, я — тебя не люблю? олег оглянулся, тяжело дыша. вот тогда и прилетело в живот.  серое небо бесконечно тянулось над пустырем, перекатываясь редкими облаками. олег ощупал уже сломанный пару лет назад нос, коснулся кровоточащей брови — ничего не было реальным, ведь ничего не существовало. красное на сером — некрасиво. так — не — должно быть.  а я, блять, буду.  я — буду, и ты меня не остановишь. я хуй знает, поплачь, потому что мне снова размазали морду. ты же не знаешь из-за чего. ты этого никогда не поймешь, а я никогда не смогу объяснить, каково это — когда твои пацаны рядом, и вы — вместе. каково это — быть семьей.  а ведь каждая семья должна быть кровавой. я это понял еще когда батя хуярил бабушку — и вся кухня была в крови.  даже он обнимал ее после.  ты решишь со мной не разговаривать.  помолчим хоть немного.  помолчим.  по- — живой? — вадик склонился над ним, улыбаясь в тридцать один зуб.  — к сожалению. — олег тяжело выдохнул, проведя ладонями по лицу.  — а это, кстати, саня. — вадик махнул рукой куда-то в сторону, а потом протянул руку олегу, помогая подняться. — мы за него пиздились.  саня — худощавый синеволосый типок, которого олег пару раз видел в школе — повернулся и приветливо помахал рукой. рядом с ним на бетоне сидел, кажется, один из скинов, по крайней мере — лысый, и это еще больше оттеняло лиловый цвет справа по челюсти. олег выдохнул, улыбаясь. больше всего в драках он любил их окончание, когда все породнились настолько, что уже были почти друзьями.  — надо нам, мужики, по пиву, — протянул вадик, уперев сбитые кулаки в бока.  и они вернулись в общагу за самогоном.  олег залез в окно предполагаемого дома около часа ночи. у него периодически немело колено, саднило костяшки, но голова от самогона так приятно плыла — он мог бы залезть куда выше этого чертового второго этажа. хотелось совсем немного — снять одежду, пробраться в душ, было бы здорово догнаться самогоном, но его не налили с собой, потому что было некуда, и надо было поставить на тумбочку хотя бы бокал воды, если он завтра проснется — лопатками он почувствовал холодный взгляд раньше, чем увидел.  — где ты был? олимпийка на плечах показалась слишком тяжелой.  — живой? — подумал олег.  и сам же ответил:  — блять, к сожалению.