сккчаю.

темнеть начинало раньше — но вадик и не любил свет. квартира была старая, жившая как будто своей жизнью, в темноте все свистело и пердело в два раза больше, чем при свете дня, и это вадика умиротворяло. казалось — вот, не меня одного вы все заебали.  домовой тоже так думает.  он даже однажды поставил на пороге своей комнаты блюдце с молоком на ночь и слишком сильно расстроился, что молоко к утру осталось нетронутым. вадик списывал все это на то, что идея пришла ему в голову после веселейшей концертной попойки, от которой к утру он так и не успел протрезветь — было хуёво так, что хотелось поверить и в домового, только бы кто-нибудь принес ему, умирающему, бутылочку боржоми.  шуршание на кухне он любил еще больше — потому что это был не домовой.  — это че на всех? — он заинтересованно глянул олегу через плечо на плиту с булькающей кастрюлей, и тот тут же закатил глаза.  — на всех, кто скидывался.  кастрюли и сковородки у них были ебанистического размера, потому что олег в какой-то момент сказал, что заебался готовить в маленьких — я готовлю два часа, а вы потом все за раз сжираете, пацаны, вы саранча ебаная, я скоро ниче не буду готовить. на кастрюли вадик скинулся молча — знал, что готовить олег будет в любом случае.  у него же это типа особый вид медитации, а кормление ближних, чтобы они с голоду не сдохли — это еще и очки в карму.  и, между прочим, не то чтобы они были прям саранчой — они дай бог ужинали вместе, в остальное время перебиваясь собственными попытками прокормиться, так что олег должен был быть им еще благодарен — за один общий прием пищи вместо положенных трех.  вадик хмыкнул и демонстративно открыл холодильник — вообще-то на еду он не скинулся только потому, что дрых весь день и просрал сообщения с уже привычным скрином корзины в дикси и калькулятора с суммой на одного. нарезал бутерброды он себе, поглядывая на олега — тот помешивал что-то в кастрюле, переодически пялясь в телефон.  сфоткал содержимое.  что-то напечатал.  отложил телефон, но тут же схватил его обратно, когда экран в полутьме кухни засветился уведомлением.  — олежа. — вадик помахал в воздухе своим бутербродом, когда сидеть в тишине под звуки готовки и шума воды в ванной заебало. — бутерброд мне все рассказал. колись давай.  — о чем? — олег в последнее время был каким-то перманентно уставшим и неразговорчивым, он и раньше не очень охотно подкидывался на вадиковские приколы из разряда заполнить тишину, но теперь просто смотрел — о, блять, взгляд загнанного волка, мечтающего, что о нем все забудут.  вадик в своей жизни нихера не забывал.  ни полные имена и даты правления всех президентов армении, ни свою курсовую про нацистов на первом.  — больно часто ты в телефон пялишься. — вадик притворно грустно вздохнул и подпер голову рукой, выцеливая взглядом еле заметную дырку на олеговой домашней футболке рядом с воротом. — наклевывается чета, да? олег вздохнул.  взял в руки нож.  продолжил резать картошку.  это вадика заинтересовало еще больше.  — да не ссы, не уведу. красивая хоть? — красивый.  вадик чуть не подавился своим бутербродом, который по тупой детской привычке всегда ел колбасой вниз — и надо было бабке показать ему мультик про простоквашино.  всегда знал, что мультики до добра не доводят.  — я? да я знаю, ты тему-то не переводи.  — блять, вадик. — олег повернулся, опершись бедром на столешницу. — ты тут при чем?  о.  о.  о блять.  олежа, да у тебя такое лицо, как будто я тебя ща в угол поставлю и начну орать за двойку по математике.  ты не ссы, не поставлю.  но только если мне достанется порция от ужина, на который я не скидывался.  без этого подумаю.  — ты че пидор?  — блять. — олег тяжело вздохнул и поднял глаза в потолок. — я не знаю, вадос, че ты доебался?  вадик еле сдержался, чтобы победно не ухмыльнуться — а вот я знаю. даже знаю про этого твоего однокурсника, с которым вы на первом больно часто встречались, потому что делали вместе семинары, а потом — вдруг — перестали общаться, но про это вадик не говорил — ни олегу, ни остальным пацанам.  у него тоже на первом курсе много че было — хотя бы потому что девчонки на истфаке были все как на подбор стремные, а трахаться хотелось пиздец как.  — так нам надо в этом разобраться! — вадик хлопнул ладонью по столу, жалобно зазвенела сахарница. — показывай фотку! — блять, че вы так орете? вадик обернулся — слава с самым несчастным лицом заполз на кухню, почти не разлепляя глаз. глянул на холодильник с расписанием — понятно, бедолага сегодня опять в ночную смену, разбудили раньше положенного графика. темку с расписанием кто когда занят на холодильнике придумал шурик, когда его окончательно доебало каждый день спрашивать у всех кто и когда свободен.  шурик.  вадик прислушался к отсутствию шума воды в ванной и выглянул в коридор. вообще-то он шел узнать когда можно помыться и не претендует ли олег на очередь.  — аукцион! — крикнули из коридора и шурик появился в дверном проеме с горой чистых вещей, которые уже неделю как росли на стиралке, потому что всем было влом их разбирать.  вадик надеялся, что на его шмотки краска с мокрых синих волос шурика не накапал.  — у меня все подписано. — он отмахнулся, когда шурик свалил кучу вещей на свободный стул. — где буква д, то мое. даже на трусах!  олег поморгал пару раз, внимательно смотря на него, и вдруг расхохотался, за что тут же получил от славы по плечу футболкой, которую тот откопал в чистом — за превышение громкости.  — сука, ты реально сидел и на бирках вышивал свои инициалы как в детском садике?  вадик важно кивнул.  — ага. а ты тему, олежа, не переводи. — че за тема? — тут же влез шурик, и олег, тяжело вздохнув, отвернулся обратно к кастрюле.  — да там… не важно.  вадик снова хищно впился взглядом ему между лопаток, зная, что олег это чувствует. о нет, родной, это очень, очень важно.  вдруг у этого твоего есть красивая подружка.  это вадика интересовало даже больше любовных похождений олега волкова.  и даже, может быть, больше готовящегося ужина.