сккчаю.

если бы пошел дождь, было бы лучше. санкт-петербург — громадный, пыльный, тошнотворный — медленно сужал границы — и свои, и возможного.  игорь не знал зачем это делает.  раз.  два.  три.  зажать нос и вдохнуть через рот.  раз.  два.  три.  дыши.  сука, дыши.  он сам закрыл ему глаза, но от этого не было легче. кровь — липкая, тяжелая — медленно остывала на пальцах, делая их наждачными, грубыми — казалось, если прикоснуться этими пальцами к чужой коже, игорь сможет оставить надрез.  игорю не хотелось, чтобы сергей разумовский был жив.  игорю хотелось, чтобы хоть кто-то не умер в этом залитом кровью городе.  наверное, надо было валить из питера еще когда умер отец. когда его кровь пропитывала плесневелый камень подвала, просачиваясь глубже, просачиваясь — в самую землю, в землю, помнящую, что игорь — виновен.  за патрон.  за желание заработать денег.  за то что вообще родился.  если бы мать не решила кинуть их с отцом после родов, а просто сделала аборт — глядишь, все бы было иначе — и цветы, и, не знаю, такие зеленые листья. и отец бы не умер — а если и умер, то раньше, и не было бы в этом ничьей вины, только смерть — простая, понятная, легкая. полицейский, пристреленный в бандитских разборках.  красота. классика. очень по-петербургски.  игорь отполз к стене, не замечая как стеклянная крошка впивается в покрытые кровавой коркой ладони, и тихонько взвыл, уткнувшись лбом в колени — глаза у трупа были закрыты, но игорю казалось, что эта слабая, застывшая на его губах улыбка взрезает его по запястьям и выше.  коэффициент его полезного для города действия уже даже не был равен нулю — с каждым вдохом уходил в ощутимый на плечах минус.  вот и кончилось лето как тихо оно шелестело на прощанье листвой — читала в голове юля, лежа с планшетом на диване и болтая в воздухе босыми ногами, повернулась — это мой любимый поэт! а у тебя, игорь, какой? игорь помнил, что сел рядом с ней, откинулся башкой на спинку — да я откуда знаю, юль, я вообще стихи не люблю.  вот как ты их читаешь — люблю.  и тебя — тоже.  зажмурился, темнота под веками мерцала — в квартире у юли перегорала лампочка, надо было встать, пойти копаться на антресолях и вкрутить новую.  мерцала лампочка.  игорь смотрел то на труп, то на огромные, побитые панели экранов.  лето кончилось.  юля у него, наверное, кончилась тоже.  игорь надеялся, что ему показалось — показалось то, о чем он старался не думать потому что не получалось представить смерть, не увидев ее своими глазами — не получалось поверить, что дмитрий дубин сейчас лежал где-то в полицейском участке в луже собственной крови, которую уборщицы будут пытаться отмыть неделями.  картинка — это все глупо, это все невсерьез.  нет такого закона, по которому сеточки красных пикселей, зачеркивающие такую же пиксельную фотографию, будут обозначать смерть.  смерть — это выстрел отцу в грудь; смерть — это оглушительный взрыв, не оставивший от федора ивановича и мокрого места; смерть — это захлебывающийся в крови разумовский; смерть — это взятая в крестик фотография? торжество, сука, технологий, да, юль?  игорь дотянулся до валяющегося на полу пистолета и — бам, бам, бам — разрядил обойму в искрящиеся экраны. просто чтобы не было желания разрядить эту обойму в себя. казалось, что самому умереть — это не то чтобы низко и недостойно, это просто нельзя.  хотелось выйти на улицу и чтобы его разорвала толпа, снимающая здание телестудии на свои ебаные телефоны.  казалось, только отдав жизнь можно что-то искупить. перед людьми, перед — перед городом.  за колонну на дворцовой.  за фонтаны в петергофе.  за разрушение этого величия, которое город хранил под землей, в своем сердце веками.  кровь должна залить брусчатку и уйти в грунт.  игорь осмотрел это мерзко-голубоватое пространство телестудии. поднялся на ноги. дошел до пожарной лестницы.  дмитрий дубин был мертв.  оставшиеся в телестудии люди — тоже.  в глубине души игорь надеялся, что волков жив и прямо сейчас выстрелит ему в спину, но тот не издал ни звука, когда скрипнула дверь и подошва ботинок застучала по ступенькам в полной, безоговорочной темноте — если задуматься, игорю никогда не везло в этой жизни.  вокруг него было так мало людей — и все они умерли.  только юля его, наверное, бросила и игнат переехал на бали.  хватило ума свалить пока еще была такая возможность.  если юля решит остаться, игорь ее сам бросит. пусть найдет себе парня, который тоже любит стихи, переедет с ним куда-нибудь в москву, будет дальше снимать свои расследования и — будет жива.  не как дима.  — игорь! игорь! — он натянул кепку на глаза, стараясь не смотреть на полицейских, оцепивших телестудию. — что там? — умерли. наверное. — прохрипел он, чувствуя, что голос теперь похож на утробное, неспособное проговаривать согласные рычание. — можете заходить.  не могли не умереть.  вокруг игоря все всегда умирали.  он, шатаясь, спустился с моста к воде — шел сквозь оцепление, сквозь журналистов, сквозь толпу, и они почему-то молча расступились, только тихо щелкали фотокамеры. опустил ладони в воду.  нева становилась красной.  такой, какой игорь привык ее видеть, просто до этого не замечал, думал, что вода просто черная — но она всего лишь ждала, когда игорь поймет что такое на самом деле — этот санкт-петербург.  кровь и бесконечное чувство потери.  до участка он шел по дворам, чувствуя, как сливается с фасадами домов старого фонда. хотелось забежать в первый попавшийся, с высокими потолками и круговой лестницей, прислониться к стене и крикнуть — я тоже хочу!  и дом бы — огромный, неповоротливый — принял его.  и на сороковой день с его смерти — нет, он бы не обвалился. игорь бы никогда не смог стать для дома чем-то настолько важным, чтобы тот посвятил ему реквием.  из-за игоря и так пол города обвалилось.  еще когда памятник у полицейского управления подорвали — город давал ему знаки, а он не понял, поверил, что он герой.  у участка было шумно — игорь, шатаясь, зашел через распахнутую калитку и попетлял между людей к главному входу. хотелось зайти в кабинет начальника, грохнуть на стол заявление по собственному желанию и взвыть, потому что его уже никогда не сможет подписать человек, от которого даже в кабинете ничего не осталось. архипова уже заказала новые настольные лампы и поставила на стол фотографию семьи.  архипова.  игорь встретился с ней взглядом у ступенек — взлохмаченные волосы, глаза тусклые-тусклые.  — слава богу. — она облегчено выдохнула, прислонилась плечом к пыльной стене. — живой.  игорь криво усмехнулся, борясь с желанием потянуть ее за рукав рубашки — пойдемте к вам в кабинет, я бумажку хочу написать, мне это давно надо было сделать, тогда бы никто не умер, а я начал по городу бегать — добегался, мария как-вас-по-батюшке, добегался, хочу, чтобы меня пристрелили как последнюю шавку с бешенством.  как пристрелили его.  моего лучшего друга.  а я ему это так и не сказал — все напарник, напарник, так, практикант, который за мной носится и бумажки подшивает, я остальное сам, я с остальным справлюсь — а я не справился.  вообще ни с чем не справился.  — пошли выпьем. — архипова с силой затолкнула его внутрь, за спиной грохнули тяжелые двери — кто ж знал, что в ней силы столько или — это в игоре теперь было так много слабости.  управление шумело как в ночь взрыва в прошлом году. смеялось, плакало, кричало — а игорь шел как будто в вакууме. ничего внутри, ничего вокруг.  — тебе в больницу надо! — взвизгнуло что-то.  — юль, да какая больница! у нас теперь дел… — обычная! — игорь поднял взгляд от пола — на ступеньках у кабинета начальника всклокоченная юля размахивала руками, не замолкая ни на секунду. — думаешь, если броник надел, ты бессмертный теперь? да у тебя вся грудь синяя, вдруг кости треснули! ноги в руки и бегом на улицу пока скорая не уехала! игорь замер посреди управления — воздух с трудом попадал в легкие, застревая где-то на полпути. казалось, что все вокруг красное, пиксельное, что он попал в матрицу и теперь видит сквозь это красное — последние секунды человека, чье лицо скоро будет перечеркнуто среди сотен других на экране. вот он сидит на ступеньках. вот он, вздохнув, накидывает на плечи рубашку. вот он протирает краем рубашки очки.  вот он падает от выстрела в грудь.  точно.  метко.  дроны никогда не промахивались.  чтобы облететь полигон им потребовалось меньше минуты — убить человека можно секунд за пять.  — игорь! — он улыбнулся, подняв голову.  — да какой игорь, подумай о… — нет, вон игорь!  юля вскрикнула. он подскочил на ноги. игорь неуверенно сделал два шага вперед и застыл, боясь, что это сейчас исчезнет. это как день сурка. можно делать что угодно, а вот спасти никого — нельзя.  юля всхлипнула, медленно оседая на ступеньки, а он подлетел — близко, близко, слишком близко для галлюцинации посреди одиночества — и притянул за шею к себе.  — ты… ты… — игорь боялся его коснуться — но чувствовал.  сердце в груди колотилось, заглушая собственное — тихое, еле работающее.  — у нас все получилось, а, напарник? — дима отступил на шаг, ярко, широко улыбнулся.  расхохотался, оглядел его — знаешь, гром, тебе бы тоже скорая не помешала, а игорь не мог перестать смотреть.  технологии не были всесильны.  дмитрий дубин был жив.  игорь обернулся — за стеклами тускло поблескивало выползшее из-за туч одним бочком солнце.  игорь надеялся, что город его простил — значит, однажды сможет простить и дима.  за то, что подвел.  за то, что оттолкнул.  за то, что — не верил, когда дима говорил, что можно к нему по-хорошему.  игорь пообещал себе, что больше из-за него никто из его друзей не умрет — у него их и так было мало.  дима потряс его за плечо и подтолкнул к кабинету.  мало — кивнул себе игорь, делая шаг.  зато каких.  — ты мне не напарник, дим. — прохрипел он в спину, и дубин тут же замер на месте. — ты мой друг.  игорь знал, что ничего не сможет исправить.  но еще знал, что ему теперь придется жить дальше.  не в одиночестве.  к сожалению или к счастью.