Дорога в никуда

***

Утром я проснулась с опухшим лицом и в полном смятении. Я оглядела комнату и пустую кровать соседки. Хотя бы её отсутствие облегчало паршивое самочувствие. Посмотрев на часы, я растерялась. Было десять утра, хотя нас обычно будили в восемь. Как я могла проспать и как про меня могли забыть вожатые? Но это даже к лучшему, не хочу видеться ни с Антоном, ни с Ником, ни с Леной. Спускаюсь. В коридоре не было ни души, и царила абсолютная тишина. Возле вожатской стоял чайник, чайные пакетики, растворимый кофе и картонные стаканчики. Ими можно было спокойно пользоваться, так что я включила кипятильник и решила насладиться возможностью покурить в тишине в заброшенной ванной. Поднявшись обратно на второй этаж, сильно удивилась, заглянув в одну из комнат с приоткрытой дверью. Две девочки спокойно дремали в постелях. Мне это кажется или действительно что-то не так? Я забеспокоилась и осторожно заглянула в спальню Алёны. В ней был сущий бардак: разбросанная косметика, одежда и фантики. Я иначе себе представляла её жилище. Мне казалось, там всё должно быть идеально разложено по цветам. Всё, вплоть до носков. И всё же комната пустовала, не считая беспорядка. Тут я увидела Женю под окнами. Он стоял и курил. — А где все? — спросила я в открытое окно. — Потише, спят ещё. Сегодня подъём попозже, в одиннадцать. На линейке всё расскажут. Пожав плечами, я отправилась в ванную. Всё утро я витала в облаках и заметила Лену, только когда поплотнее подпёрла дверь шваброй и собралась идти к окну. Её внешний вид ужасал. Растрепанные волосы с колтунами, мокрая одежда и косметика, размазанная по лицу. Она спала, держа пустую бутылку шампуня в руке. Интуиция, а скорее элементарная логика, подсказывала, что там явно что-то покрепче. И оказалась права. Поднеся пузырёк к носу, я уловила почти выветрившийся запах спирта. И тут же меня охватил ужас, да так, что сердце ушло в пятки. Она не отличалась смуглой кожей, скорее наоборот, но тогда она буквально сливалась с белой, как в больнице, стеной. Я в ужасе стала проверять пульс. Камень с плеч упал, когда я убедилась, что она просто спит. Я принялась её тормошить, все ещё дрожащим голосом: — Лен, Лена-а-а! Она медленно, по очереди открыла глаза и, увидев меня, резко дёрнулась и заплакала. — Эй, эй! Что такое?! — запаниковала я. Она быстро, но практически на четвереньках рванула к унитазу. Её вырвало, но девушка продолжала хныкать. Пока я держала ей волосы, казалось, что сама сейчас окочурюсь от сжирающего чувства вины. Почти в кровь кусала губы, лишь бы не разреветься. Ведь ей должно быть намного хуже, чем мне. И физически, и морально. Ведь мы обе знали о том, что ей нравится Ник, хоть и никогда этого не обсуждали. Куда полезла моя пьяная голова в тот вечер, когда мы целовались? Где был мой мозг в этот момент? Какая же я эгоистка! Она голая сидела в душе, сложа голову на колени, пока её тело обдавало прохладной, чуть ржавой водой. Я сидела к ней спиной на полу. Времени прошло уже прилично, но мы обе не решались заговорить друг с другом. Когда Лена подала голос, я чуть вздрогнула от неожиданности: — Это случилось два года назад. Мы тогда жили неподалёку от Рижского вокзала, рядом с училищем. Тридцать первое августа, а жара, помню, стояла невыносимая, как в июле. Завтра мой первый день в колледже, а я весь вечер слушаю, как родители орут друг на друга… — Лена сделала паузу и через несколько секунд продолжила рассказывать. — Вот я сижу в своей комнате, думаю, пытаюсь не обращать внимания на всё это говно. Мать кричит и обзывается, отец бросается с оскорблениями в ответ. Вообще они часто ругались, но в тот вечер особенно сильно. И в какой-то момент меня это задолбало. Выхожу к ним, значит, перекрикиваю этих, пытаясь выяснить, что произошло на этот раз. Оказывается, у бати был роман на работе или что-то такое. Мамка сказала, что с неё хватит, взяла свою сумку и просто ушла, добавив, что подаёт на развод. Отец просто закрылся на кухне, а я целый час ломилась к нему в дверь, желая получить адекватные объяснения. А он даже звука не издавал. Я видела через стекло, что он неподвижно сидит за столом, периодически обновляя стакан. Мать не брала трубки, все меня игнорировали, и я не понимала, что происходит. Когда он вышел с кухни, я как маленький ребёнок волочилась за ним, повторяя «объясни, что происходит?». Глупо, если учесть, что он в абсолютно любой ситуации, даже если виноват, игнорировал меня с невозмутимым лицом. Как будто всё нормально. Я всегда рано или поздно начинала истерить, и неважно было мне пять или пятнадцать. Очень неприятно, когда делают вид, что тебя не существует. И я побрела на улицу… Уже темнело. Я купила себе ягодный энергетик, который всегда поднимал настроение, и пошла вдоль каких-то гаражей, пока не добрела до железной дороги. Моё внимание привлёк высокий, довольно худой блондин с каре. Бля, и зачем он подстригся… Ему так шла эта причёска… Он разрисовывал пустой товарный состав. Услышав шорох в траве, он резко обернулся, явно ожидая увидеть полицейского, а не зарёванную девочку в домашних шортах и заляпанной майке. Как ты, наверное, догадалась — это был Ник. Я не знаю, о чём я думала, когда решила вывалить на него, незнакомого рандомного парня, всё произошедшее. Возможно, просто хотелось, чтобы меня кто-то услышал. Мы разговорились. Никита и разговорились это редкий случай… Выяснилось, что поступили в один колледж. У него ситуация прямо противоположная моей. Его мать чересчур его опекает и воспринимает как мелкого и глупого пиздюка, у которого ветер в голове. Отец у него то ли полицейский, то ли военный, который приходит со смены и напивается в стельку, а иногда доходит до рукоприкладства. Он сказал, что понимает меня и что вот-вот его заберёт полиция за то, что он второй день не ночует дома. Ему досталась квартира от бабушки, в которую он и сбегает. Родители об этом прекрасно знают, но почему-то любят устраивать драму с ментами, слезными воплями и расспросами о том, где же он был. Он пытался донести до них, что он уже не вывозит их постоянные попытки контроля. Чтоб ты понимала… помнишь «Синего кита» в семнадцатом году? — Ага — тихо ответила я. — Так мамаша закрыла его на неделю в квартире и забрала все гаджеты. Хотя он в подобных группах даже не состоял! Я всё не решалась спросить, к чему идёт весь этот рассказ, но, кажется, догадывалась. — И что было дальше? — Мы попали в одну группу, начали хорошо общаться. А потом, когда как раз его закрыли на неделю, я жутко испугалась. Я буквально не могла ни о чём другом думать, кроме него. Рисовала в голове самые страшные картины, ведь никто не знал, что случилось, даже преподаватели разводили руками. И тогда мне уже стало всё понятно. Я влюбилась… Потом он вернулся на учёбу. Подстригся, стал выглядеть ещё мрачнее обычного. И тогда появилась его безучастность и немногословие. Девяноста процентов времени говорила я, а он просто кивал. Это было невыносимо. Я не понимала, почему он так делает. Может, я его чем-то обидела или я вообще навязываюсь и ему не нужна? Это продолжалось почти год. В какой-то момент мы сильно поругались на этой почве и вот только-только начали нормально контактировать. Хотя это сложно назвать общением. Я боюсь ему во всём признаться. Но ещё больше я боюсь обвинить тебя в случившемся. В конце концов ты не знала об этом, но… я ужасно злюсь. Она ошибалась. И я была благодарна Кате за то, что она не сняла дальше, где я сказала Нику поговорить с Леной. Это бы выглядело так, будто я над ней издеваюсь. Лена продолжала говорить: — Если он тебе нравится, то, пожалуйста, ведь я на его чувства повлиять не могу. Если с тобой он будет счастлив… — Стоп, — я словно вынырнула из тёплой воды зимой, когда это услышала. — Ты что, серьёзно? — Да, — смиренно ответила Лена. — Я желаю ему только лучшего, если он выберет тебя, не буду мешать. — Я не об этом, — я неловко и нервно засмеялась, успокаивая и её, и себя. — Он мне не нравится. Я с ним поцеловалась, чтобы отомстить Антону. Хотя там и мстить было не за что… — я потёрла глаза, переваривая происходящее. — Короче, это я, дура, во всём виновата. Если хочешь, я с Ником поговорю. — Нет, не говори ему ничего, пожалуйста! — взмолилась она. Я даже не ожидала такой резкой реакции. — Ладно, — ответила я с такой интонацией, будто на меня наставляют пистолет, а я сдаюсь. Я услышала, как выключилась вода. Лена завернулась в полотенце и села на пол рядом со мной. — Подожди, а за что Антону мстить? — спросила она, как ни в чём не бывало. — Там была одна история, я сделала поспешные выводы. Не парься. Когда этот разговор закончился, я искренне зауважала её. Как нужно любить человека и дорожить им, чтобы уступить его первой попавшейся девчонке, которая знакома с ним каких-то три дня? — Доброе утро, ребята! — громко говорила директриса на линейке, пытаясь воодушевить наши постные рожи. — Вчера вы довольно поздно пришли с дискотеки, так что вас разбудили позже обычного. — А когда пиздюлей получать будем? — шепнул Давыдов Нику. Тот пихнул его в плечо и продолжил спокойно стоять. Странно, они всё ещё друг с другом общаются, а вчера дрались, как мальчишки за школой. — Но сегодня вас ждет очень интересное и в то же время достаточно тяжелое мероприятие, — продолжала Тамара Михайловна. — Всем приятного аппетита, после завтрака вам всё расскажут. Место Кати за столом заняла Лена. Она села рядом со мной, ковыряя ложкой кашу. Только это с ней и можно было делать, потому что на вид и на запах это варево даже отдалённо не походило на еду. — Бля, вот бы нормальной еды сейчас, — пробурчал Дима. — И не говори, — согласился Антон. — Я сейчас за чизбургер мать продам. Довольно странная обстановка. Они сидят, болтают, будто меня и Лены нет. Мы с кислыми минами молча ждали, когда нам разрешат разойтись. Лена откашлялась. Видимо, ей неловко не учавствовать в разговоре. — Есть мысли, что за мероприятие? — Скорее всего, групповой психолог, или как-то так, — отмахнулся Давыдов. — И зачем? — непонимающе спросила она. — Ты серьёзно? Ещё не поняла, что тут никто никому не помогает? Для галочки, зачем ещё, — его искренне рассмешил её вопрос. — Не то слово. Я сколько раз тут был, чё-то до сих пор на лирике сижу, — сказал Ванька. — Не думал, что не в лагере проблема? — съязвила моя подруга, поправляя свою шапку-бини. — Много ты понимаешь, — Антона будто током ударило после этих слов, и он сказал это довольно грубым голосом. — Ты знаешь, да, — завелась она. — Я два месяца не просыхала, думаешь, я не знаю, каково это?! Он замолчал, но всё еще раздраженно смотрел на неё, затем развалился на стуле, скрестив руки на груди, словно насмехаясь и говоря «ну, давай, продолжай». — А вам двоим, похоже, всё пофигу. Так и останетесь торчками без мозга. И без будущего. — Да ну? — нахально ухмыльнулся Антон. — По-твоему я еблан, у которого в голове только доза? — Ты не расслышал или что? — спросил Ваня, паясничая. — Подожди, я ж хочу красиво расставить все точки над «и», — повернулся он к нему и затем обратно к Лене. — Так что? — Именно это я и сказала. И вообще, ты без своих таблеток и дня не продержишься. — На больное мне давишь, — уверенно сказал он. — На азарт… Неделя! Ты без бухла, я без колёс, — он протянул ей руку. — Ха! Легко! Они пожали друг другу руки, Ваня «разрубил» и Лена демонстративно ушла, как только Алёна поднялась со своего места. Антон проводил её взглядом, в котором я уловила лёгкую тревогу. — Ну ты придурок, — засмеялся Ванька и тоже ушёл. Всё происходящее напоминает цирк. В первый же день я подумала о том, что ничего хорошего меня здесь не ждёт и оказалась права. Всё, что поменялось — это дозировка моих таблеток. Я намеренно пила не одну, а лишь половину, предварительно разломав её первым, что попадётся под руку. Это лагерь, пусть и специализированный, но не психиатрическая больница. Я хоть там никогда не была, но из рассказов Ника или прочитанного на просторах интернета знала, что все выстраиваются в очередь и им выдаются таблетки в стаканчике. Их нужно проглотить, запить водой и широко открыть рот, подняв язык, чтобы врач убедился, что ты действительно их выпил. Здесь нам просто выдавали их утром и перед сном. Жене было всё равно, он приносил лекарства и уходил, при Алёне же, нужно было положить их себе в рот, но не более. Можете осуждать меня, но в скором времени я хочу полностью перестать пить антидепрессанты. Ощущение, что мне становится еще хуже. За месяц я не слабо поправилась, а ещё меня мучала бессонница. Сейчас реже, но бывали времена, когда я не спала по несколько дней. Усталость оставалась на прежнем уровне или её не было совсем, но на сознании это сказывалось. Я забывала элементарные вещи, не могла связно говорить, благо не доходило до галлюцинаций. Казалось, я становилась ещё более нервной, чем обычно, и ни о каком улучшении самочувствия не могло быть и речи. Голова с самого утра уже совершенно не работала, и я, вытащив из шкафа чёрный свитер, потому что в одной футболке к вечеру стало холодно, сидела с ним в руках. Усиливалась мигрень от препаратов, что выводило из себя и заставляло чуть ли не на стенку лезть. Я попыталась успокоиться, переключить внимание на ленту новостей или просто представлять какую-то смешную и нелепую ерунду. В конце концов, боль стала невыносимой. Дошло до того, что появилось ощущение, будто по вискам бьют молотками, и начало темнеть в глазах. — Лен, у тебя есть таблетки от головы? — спросила я, ввалившись к ней в голову в полу обморочном состоянии. Она стояла у зеркала и красилась, но, услышав меня, испуганно обернулась, потому что говорила я измученным и тихим голосом. — Что случилось? — спросила Полина, расслабленно лежа на кровати с книгой. — Башка болит, я сдохну сейчас, — простонала я, усаживаясь на Ленину кровать и хватаясь за голову. — Тихо, тихо, сейчас, подожди секунду! — засуетилась она. Я смотрела в потолок, который плыл перед глазами, и обернулась, когда услышала смешок и удивлённый возглас Полины: — Ого! Нихера себе! Лена выгребла всю первую полку тумбочки и сняла доску. Оказалось, что внутри она практически полая и пространства там довольно много. Наверное, пролезет пара пачек тонких сигарет, лезвия или как раз таблетки. — Держи, это от головы — она вручила мне красную прозрачную пилюлю и заботливо подала бутылку воды. — Спасибо, — сказала я, поднимаясь с кровати, но всё еще держась за голову. Показалось, что стало лучше, но я ошибалась.

***

Нас собрали в зале, в корпусе девочек. В прошлый раз я, должно быть, забыла описать, что это за место. Он располагался на первом этаже и занимал практически всю его правую часть. По площади он был довольно большим, как средняя двухкомнатная квартира. По середине расстелен огромный «бабушкин» ковер, по углам стояли сваленные в кучу маленькие пуфы. Между двумя окнами был простенький белый стеллаж с книгами и настольными играми. В общем-то всё. Елена Фёдоровна встретила нас, как всегда добродушно. Велела сесть на пол или на пуфы. Поинтересовалась, как наше настроение, и приступила к речи: — Итак, сегодня у вас непростое задание. Сейчас я вам раздам листок и ручку, — она принялась протискиваться среди нас и после того, как вручила каждому пишущие принадлежности, продолжила говорить, — У каждого из нас есть человек, на которого мы злимся или обижены. Это нормально, но только есть одно «но». Обиды мешают жить дальше, но при этом мы не всегда можем и хотим высказать в лицо всё, что думаем об этом человеке. Причины разные, но вопрос остаётся открытым. Именно это наша цель на сегодня. Так что записывайте всё, даже то, что кажется вам непростительным и, возможно, вам удасться принять или даже простить. Это, разумеется, необязательно. Представьте, что вы просто размышляете и это ваши мысли. Только вы переносите их на бумагу. Я не заставляю написать вас всё за полтора часа. Вы можете растянуть и на пару дней, и на неделю. Главное понимать, что это нужно вам, а не мне… Я уже не слушала, что она говорит, потому что стала раздумывать о том, что мне написать. Вопросов о том, на кого у меня больше всего обид, как раз таки не возникало, это моя мать. Я часто представляла, как она внезапно умирает от сердечного приступа или, скажем, я душу её подушкой во сне. А вопрос стоял такой: «Смогу ли я вообще как-то её оправдать?». Наша последняя (если не считать ежедневных придирок, высосанных из пальца) ссора случилась в последний день перед каникулами. На тот момент я уже несколько недель не ощущала буквально ничего. Радость, грусть, злость смешались в непонятную кучу, которая выливалась в виде слез и самоповреждений. И бесконечная, тянущаяся, как жвачка, апатия и ощущение безысходности. Всё это каждый день нужно было проглатывать и делать то, что «надо»: ходить в школу, убираться, мыться и есть. Мать вдолбила мне то, что всё это лень и какое-то время я действительно верила в это. Не могу сказать, когда именно эта вера рассеялась, ведь тогда мне уже было всё равно. В ту ночь я снова не могла уснуть. Я встала с кровати и тихо, на цыпочках пошла в ванную. Не в первый раз это происходило, уже сложился некий ритуал.

Transgender — Crystal Castles

«Will you ever preserve? Will you ever exhume?

Will you watch petals shed from flowers in bloom?»

Смотря в зеркало, я не понимала, кого вижу. Девочка с немытыми волосами, кругами под глазами, цвета баклажанов, прыщами и пахнущая потом, потому что не мылась уже неделю. У неё нет сил. Она плачет каждый день, хотя, особого повода нет. Недовольная мать была и раньше, но почему сейчас её так ранят ежедневные оскорбления? Она ежеминутно прокручивает в голове слова о том, что она ничтожество, криворучка и жируха, которая не моется, потому что желудок давит на глаза. Скорее это безысходность. Невозможность уйти, убежать от этого, ведь она даже не может понять, кто она. Сидя в ванной, я зависла, будто в трансе. Включив холодную воду, беру в руки маникюрные ножницы матери и кручу в руках, словно кубик Рубика. Пронзающий холод от ледяной воды даёт ощущение, что ты всё еще живая, что ты — это ты, в своём теле, со своей головой. Даёт возможность что-то почувствовать.

«Nothing can live up to promise,

nothing can stop its narrative»

Тогда я, естественно, даже не думала, что проблема совсем не во мне. У меня было крайне мало друзей и подруг, и тем более, я никогда не была в гостях у них, чтобы понять, как обстоят дела в других семьях. Там точно также унижают ребёнка за малейшую провинность? Или, быть может, там принято воспитывать ремнём? Я не задавалась подобными вопросами. Я считала нормальным и естественным тот факт, что практически всё, что я испытываю, находясь дома — страх.

«Nothing in place of catalysts and

you'll never be pure again»

Тем не менее, мой затуманенный рассудок понимал, что оставлять порезы на своём теле вряд-ли адекватно. Я по-настоящему гнобила себя за это, но прибегала к этому снова и снова. Замкнутый круг. — Ненормальная! Идиотка! — я стояла в слезах у зеркала над раковиной и давала себе пощёчины, пока по предплечьям стекала свежая кровь. — Что ты натворила?! Я будто заставляла себя смотреть в свои же глаза.

«Will you ever preserve? Will you ever exhume?

Will you watch petals shed from flowers in bloom?»

Но утром всё это казалось глупым наваждением. Я воображала, будто бы это делала не я. Но проблем не убавлялось, ведь моя мать не могла спать вечно. — ПОДЪЁМ! Я проснулась от крика, больше походившего на тявканье маленькой собачки в роде чихуахуа. — Совсем обалдела! Девять часов утра! Ты в школу вставать собираешься? Уже первый урок заканчивается! У моей матери был явный бзик на учёбу и всё, что с ней связано. Стоило мне получить плохую оценку, не понравится преподавателю, стать предметом обсуждения на родительском собрании или проспать, как сейчас, это становилось катастрофой вселенского масштаба. Всё закончилось тем, что мне влепили пощечину и оттаскали за волосы перед выходом из дома. Вернувшись из школы, я получила смс с поручением, а скорее приказом вылизать всю квартиру. Я зависла, намывая окно, и задумалась о том, что так было не всегда. Когда-то в детстве у нас с матерью были прекрасные отношения, я даже не побоюсь громких слов и скажу, что она меня любила. В какой момент всё стало так отвратительно? «Сейчас у меня не осталось к тебе ничего, кроме ненависти…» — одна из фраз, которых я написала на листке. — Нет! — из воспоминаний меня вырвал неожиданный возглас Антона. — Я не буду это писать. Смяв свой листок, он швырнул его в стену и поспешил удалиться. Все замерли, ожидая реакции Елены Фёдоровны. — Что ж, это непростое задание, такая реакция нормальна. В любом случае вы не обязаны сразу же с ним справится и мы будем это обсуждать на индивидуальных занятиях. Какое-то шестое чувство подсказывало мне, что стоит пойти вслед за ним. Это выглядело как комичный диалог двух личностей в голове. Одна подбивает на совершенно дурацкую авантюру, а вторая отговаривает. — Кхм, — неловко начинаю я, — Простите, мне что-то нехорошо. Я почти справилась с заданием, можно я пойду полежу? Ребята обернулись. — Конечно, — понимающе ответила девушка. — Тебе, может быть, в медпункт? — Нет, нет, всё нормально, — сказала я, убегая из зала. Выйдя на улицу, я заметила, что Антон прошёл мимо корпуса мальчиков. Он завернул за угол в лес и обернулся. Заметив меня, Давыдов остановился. Я быстрым шагом пошла навстречу. — Поговорим? — устало вздохнул он. За общежитием была маленькая дорожка, ведущая к какому-то зданию. Я, естественно, замечала его раньше, но не придавала значения. Выглядело оно точно также, как наши дома, только мутные мыльные окна выдавали то, что он заброшенный. Антон бесцеремонно зашел внутрь. И здесь всё было устроено ровно также, как у нас. Напротив входа лестница на второй этаж, под лестницей вожатская, а далее по коридорам — комнаты. — Этот корпус заброшен, какие-то проблемы с фундаментом или типа того, — сказал он. — Но тут есть кое-что интересное. На втором этаже мы дошли до последней комнаты прямо в конце коридора. Она, конечно пустовала, здесь даже обоев не было. Просто голые стены. Он открыл окно и высунул голову, затем встал на раму. Заметив моё удивление, он пояснил: — Тут пожарная лестница, схвати её двумя руками, запрыгивай и лезь наверх. Часть крыши была скрыта пышными соснами, поэтому наверное, тут можно было спокойно сидеть и не бояться быть замеченными. Давыдов разлёгся прямо на рубероиде и закурил. Когда я последовала его примеру он начал свой рассказ…