Дорога в никуда

Как объяснить, на что похож суд человеку, который видел его только в кино или по телевизору? Наверное, большая его часть — это ожидание. Нескончаемое, изматывающее. Намного хуже, когда ты принимаешь не последнее участие в этом хаосе и решается твоя судьба. Стук молотка. — На основании шестьдесят седьмой статьи семейного кодекса Российской Федерации, Останкинский районный суд лишает Давыдову Ольгу Андреевну родительских прав. Опекуном Давыдова Антона Юрьевича назначена Левина Татьяна Петровна. — У кого фамилию возьмёшь, тем и станешь, — сказала моя бабушка рыдающей матери, покидая зал суда. В тот день я впервые за четыре года увидел её трезвой. До того как всё началось, она тоже пила, но всё-таки не ежедневно. Ей было сорок, а выглядела почти на пятьдесят. На тот момент у меня не осталось к ней жалости, сочувствия или хотя бы доли понимания. Мне пришлось рано повзрослеть. Она была словно взрослым ребёнком. Своего отца я знать не знал, да и вообще не горю желанием. Но когда мать узнала, что он умер, начала беспробудно пить. В один день я пришёл из школы и увидел её в отключке на диване, в луже собственной мочи и кучей пустых бутылок повсюду. Мне было всего десять. Я попытался её разбудить, не понимал, что случилось. Подумал, что она умерла. — Мам, — я испугано тормошили её за плечо, — Мама! Проснись, пожалуйста! Она не ответила, но повернулась на бок ко мне лицом. Я еле сдержался, чтобы не закричать. Под глазом красовался угольного цвета фингал, нос был красным как помидор. Её лицо настолько опухло, что я сперва не узнал в нём свою мать. В холодильнике осталось, как сейчас помню, пара яиц, банка солёных огурцов и заплесневелый хлеб. Готовить я не умел, но пожарить омлет был в состоянии, так что голодать не пришлось. Уже вечерело, а мама так и не просыпалась. Я старался делать вид, что всё нормально. Сделал уроки, выбросил бутылки с пола, нашёл немного денег, сходил в магазин, сварил пельмени на ужин. Затем она проснулась. До сих пор помню, как я задремал в кресле на кухне. Открыв глаза, я увидел, что она сидит передо мной и ужинает. На лице матери отчётливо читался стыд, смущение. — Мам, а почему ты спала весь день? — необычайно серьёзно для ребёнка спросил я. Она боязливо отвела взгляд и закрыла рот ладонью, будто собираясь с мыслями. — Сынок, — мать тяжело и нервно вздохнула. — Мама немного выпила. Но я больше так не буду. Тогда я слабо себе представлял, что значит выпить. Я часто слышал от бабушки, что этим промышлял мой отец, который стал чем-то мифическим. Они с матерью развелись, когда мне было всего несколько месяцев, как раз потому, что бабушка настояла. Она вообще была довольно жёсткой и злопамятной женщиной. Существовало только её мнение и неправильное. И потому она постоянно попрекала мою мать, потому что та «родила от алкашни» и «не дай Бог, ребёнок в папашу пойдёт». Тем не менее своё обещание она не сдержала. Следующий день прошёл спокойно, а потом я пришёл домой, и увидел следующее: мать сидела на кухне с каким-то мужчиной. На столе стояла литровая бутылка водки и два стакана. Мужик благополучно спал, а она, приложив ладонь к щеке, будто пребывая в ужасе, курила сигарету. Тогда-то и стало понятно, что это повторится. И не раз… Даже будучи ребёнком, мне не была свойственна наивность и доверчивость, так что мне хватило одного нарушенного слова, чтобы это осмыслить. Но легче от этого не становилось. Я уложил её на диван, накрыл пледом и принялся делать уроки, боясь заходить на кухню из-за неизвестного мне мужика, посапывающего за обеденным столом. Так и просидел голодным до вечера. К полуночи меня замучил урчащий живот. Встаю с кровати и на цыпочках выхожу в коридор. Кухня уже пустовала, однако весь стол был загажен окурками, разлитым алкоголем и ошмётками от семечек. Несмотря на слабость, я принялся всё это убирать. Уже тогда начала копиться злость на мать, но всё-таки неубранная кухня и неизвестный мужик в нашем доме — это ещё цветочки, по сравнению с тем, что произошло дальше. Перекусив хлебом с маслом, я отправился в свою комнату. Лёг на кровать, попытался уснуть. Минутка отступления — комната матери находилась прямо за стеной, которая, кстати, имела шумоизоляцию, как у листа бумаги. То есть никакую. Сначала я подумал, что она просто ворочается в постели. Затем я услышал голоса. Её и мужской, хриплый, низкий. — Да спит твой уже. Давай! — недовольно фыркнул он. Послышались хихиканья, какие-то отвратительные причмокивания и стоны. — Ха-ха, Дим! Ну, Дима! — смеялась мать. Я видел подобные моменты в кино, хотя в десять лет, конечно, толком не понимал, что такое секс. Но, как у любого ребёнка, слышать, как этим занимается твоя мама, вызовет отвращение, граничащее с паникой. Это когда не знаешь куда убежать или спрятаться, чтобы этого не слышать. — Пожалуйста, прекратите! — я сморщил лицо, зажмурил глаза и лежал на кровати, прижимая к голове подушку. Но они не унимались.

***

Так и понеслось. Мать всё реже была трезвой, а я всё реже спокойно спал в тишине. А Дима сменился на Гошу, потом на Борю, а дальше я уже перестал различать её ухажёров. И перестал вообще считать её своей матерью. Скорее я был её родителем, который, безусловно, любит, готовит еду, убирается в доме, в целом обслуживает. К слову, любовь тоже убавлялась, и к четырнадцати годам она стала мне сожительницей, жизнь которой меня мало интересовала, потому что я начал строить свою. Неумело наступая на одни и те же грабли, но что-то да построил. Наверное, вы спросите, почему я не поднял вопрос о лишении её родительских прав? — В детдоме хуёво, — сказал мой лучший друг Гриша в один из тех ноябрьских вечеров на крыше, когда я ушёл из дома. — Поверь. Лучше хоть какая-то мать. — Почему же? По-моему, ты вполне счастлив. Никому ничего не должен, предоставлен самому себе. Свободен, в конце концов. Гриша лишился родителей, когда ему едва исполнился год. Он часто шутил, что был потомственным сиротой. Его отец и мать познакомились в приюте. Так что после их смерти, подробности которой он никогда не затрагивал, мой приятель оказался в детском доме. — Отчасти ты прав, — он закурил сигарету. — Но свобода — это точно не сюда. Куда пошёл, что делал — всё обязан докладывать. И вот, чтоб просто выйти с тобой погулять, мне нужно изгаляться, придумывать отмазки или попросту сваливать через окно и молиться, чтоб не поймали или чтоб какая-нибудь гадина меня не сдала. А то и на учёт поставить могут. Коллектив у нас тоже не самый дружный. Для нас подраться — как два пальца обосрать. — Всё равно это лучше, — отрезал я, вспоминая, что ждёт меня дома. Каждый, очевидно, остался при своём. Гриша не смог бы понять меня. Скорее всего, он был бы рад любой матери, даже такой. Наверняка ему хотелось любви и заботы. Вот только у меня родители были, и за восемнадцать лет я практически не узнал что это. Домой я вернулся под утро. Уставший и голодный. Ложиться спать не было никакого смысла, через два часа мне предстояло вставать на учёбу. Мать уже не стеснялась, даже перестала закрываться в своей комнате, которая, кстати, располагалась прямо напротив входной двери. Благо самого процесса я не застал. Меня бы стошнило, но толстый, противный волосатый мужик, спящий в кровати с моей матерью в одних дырявых труселях — тоже малоприятное зрелище. Стараюсь не заострять внимания не этом и закрываю дверь. Из-за сквозняка она настолько сильно хлопнула, что на секунду показалось, что сейчас рухнет весь дом. На кухне я нашёл пустую литровую бутылку коньяка, и вопросы, почему этих двоих не разбудил этот треск, отпали напрочь. Как обычно, я вычистил всю кухню, потому что моя мать, видимо, считала, что мусор и грязь пропадают сами собой, и воспринимала это как должное. Когда я плюхнулся на диван в своей комнате, я особенно сильно ощутил себя белкой в колесе. Что сделать и куда убежать, чтобы жизнь перестала напоминать день сурка? — Ох, чувак, — сочувствующе сказал бодрый Гриша к концу третьего урока, когда я разлёгся на парте, уже не обращая внимания на замечания учителей, — неважно выглядишь. Слыш, есть идея! — А? — пробубнил я с заплетающимся языком, но друг меня уже не слушал. Он непрерывно следил за тем, как учительница собирает кипу бумаг со стола, готовясь уйти со звонком. С началом перемены он всучил мне мой рюкзак и за рукав потащил из класса. Мы спустились на первый этаж. За лестницей был поворот в спортзал. Там он осторожно осмотрелся и быстро пробежал по коридору к пожарному выходу. — Слушай, я сейчас не в состоянии прогуливать, если ты, конечно, не хочешь, чтобы я вырубился на ходу и упал лицом в лужу, — сказал я, когда мы уже вышли за ворота школы. — Погнали к Дену. Отоспишься, а вечерком, может, компанию соберём, — отмахнулся он. Ден был очень странным человеком. Я даже не уверен, настоящее ли это имя, потому что на районе он был известен продажей алкоголя, импортных сигарет и наркоты. Хотя, признаться, по нему не скажешь. Он был невысокого роста и щуплого телосложения, ещё и с длинными волосами. Я бы скорее подумал, что Гриша барыга, нежели он. В четырнадцать лет мой друг был лосем под метр девяносто с бритой головой. С Деном он сдружился в детдоме, несмотря на разницу в возрасте в пять лет. Мы пришли в небольшую двухкомнатную квартиру, состоявшую из кухни, проходной, гостиной и спальни. В интерьере не было чего-то особенного. Стандартная недорогая мебель и советский паркет. Ни намёка на то, что тут, можно сказать, юридически серая зона. Я был таким уставшим, что просто рухнул на потёртый бархатный диван, не заморачиваясь о репутации владельца квартиры.

***

Когда я проснулся, вокруг меня были полупустые коробки от пиццы, бутылки и одноразовые стаканы недопитого алкоголя и какие-то люди. На мне валялась чья-то куртка и мусор в роде пачек чипсов. За окном стемнело. — Ха-ха. Проснулся, алкаш! — услышал я знакомый смех своей подруги Лизы. Как всегда она была откровенно одета. Короткая кислотно-зелёная футболка с логотипом Off-White и чёрная теннисная юбка сильно выше колена, красные колготки в сеточку и новенькие белые кроссовки. И это несмотря на то, что на дворе почти декабрь. Из неё получился бы замечательный стилист или дизайнер одежды. — И тебе привет, — ухмыльнулся я. — Я не пил. Мы с Гришей свалили с четвёртого урока. Я пришёл и сразу вырубился. — Надо исправлять, — она повела меня к холодильнику, вытащила две бутылки пива, одну дала мне и вальяжно пошла в сторону балкона. — Покурим? — А где все? — спросил я, доставая свой красный «Филлип Моррис». — Боже, — манерно закатила глаза Лиза, закручивая самокрутку и отдавая мне. — Вот качественный табак, а не неизвестно что. — Прости за нескромный вопрос, — начал я. — Мне только такие и задают, — перебила она с язвительной ухмылкой. — Так… Откуда деньги? У тебя вдруг шмотки приличные, с «Винстона» на самокрутки перешла, макияж, маникюр… — Банк ограбила, — пожала плечами она, облокотившись локтями перегородку балкона и выдыхая дым. Лиза любила шутить с серьёзным лицом. Этого у неё не отнять. — А без шуток? — Девственность продала, — сказала она с таким же каменным лицом. Я поперхнулся пивом и сплюнул его с балкона. Подруга засмеялась. — Блять, Лиз, тебе четырнадцать лет! — мне было ни капли не весело. — Ха-ха-ха, ну не всю же жизнь мне в однушке с мамой жить. А так как патриархат придумал девственность, я практически продала воздух за восемьсот тысяч. — Сколько?! — мои вытаращенные глаза, казалось, сейчас выпадут. — Ты не ослышался, — отрезала она. — Такая цена ещё и для того, чтобы я не пошла в полицию в случае чего. — Да, хорош. И кто он? — я немного сбавил оборот своего удивления, видя, как она сама легко к этому относится. — Этого я уже тебе не могу сказать. — Жалеешь об этом? — Нет. Сожаление — это самое отвратное чувство из существующих. Это было малоприятно, но зато у меня будут деньги на квартиру или на учёбу. С таких уродов, которые трахают малолеток, нужно поиметь максимум. Звучит дико, но такова жизнь. — Ты молодец. В чём-то я даже согласен с тобой, — поникшим голосом ответил я. — Чего грустный такой? Я выдал ей всё происходящее у меня дома, хотя она об этом знала. Но последнее время меня это особенно вгоняло в какую-то… меланхолию что-ли? В общем, крик души. — … и понимаешь, этот день сурка меня уже выводит из себя. С каждым разом всё хуже и хуже. Ещё четыре года я просто не смогу. И в детдом тоже не хочу. Я уже готов душу дьяволу продать, лишь бы что-то в моей жизни поменялось. — Увы, я тебе не советчик, — сказала она, выкидывая окурок в банку из-под огурцов, — но старайся как можно больше времени проводить вне дома. Отвлекайся, ищи новые ощущения, не знаю. Сразу после этих слов на кухню пришли ребята, и она ушла разговаривать с ними. Я же отправился бродить по небольшой квартире. Основное скопление людей приходилось на кухню и гостиную, но меня заинтересовало, что происходит в дальней комнате. Туда вела старая дверь со стеклянной вставкой, выкрашенная в глянцевую белую краску. Через стекло виднелся приглушенный свет. Войдя туда без стука, я услышал шелест пакета и две пары глаз, направленных на меня. Дена и Олега. Олег учился в параллельном классе. Все его знали как самого отбитого хулигана, который любил поиграть на нервах окружающих. — Выйди на хуй! — нервно приказал он. — Спокойно, он свой, — заступился Ден и отдал ему какой-то порошок в пакетике. — Чё ты дёрганый такой? Тут все всё знают. Олег недовольно покосился на меня, открыл зиплок, зачерпнул порошок мизинцем и снюхал, после чего ушёл. Я остался наедине с дилером.

Eternal Rest — Sidewalks and Skeletons

«Everything you feel

And everything you think»

В этот момент меня посетила интересная мысль. — У тебя есть что-то для меня? Может какой-нибудь психоделик? Я слышал, они меняют сознание и… — Нет, — отрезал он. Выгреб из-под кровати огромное количество пакетиков с травкой и принялся их пересчитывать. — Что «нет»? — Десять, одиннадцать… Что слышал. Вали отсюда. Маленький ещё, — грубо отрезал барыга. — Да хорош! — взбунтовался я. — Мы ровесники с Олегом! — Зачем? — вздохнул он. — Что «зачем»? — я не понимал. — Какая вообще разница, если я тебе заплачу? Он недовольно цокнул языком, видимо, сбился со счёта, и раздражённо ответил: — Вот как ответишь, продам тебе хоть героин. А пока что выметайся. Ден почти силком выпихнул меня из комнаты и вышел сам, закрыв дверь на ключ. А эта идея плотно засела у меня в голове. Я слышал, что когда пробуешь впервые, это ощущение уникально и не сравнится ни с чем. Однако второй, третий и последующие разы уже не такие яркие. Поэтому первый раз должен быть последним, чтобы не погрязнуть в зависимости. Звучит неплохо, как я тогда подумал. Гриша подловил меня сразу же на выходе и отвёл в ванную: — Ты что, хотел упороться? — Нет, я… — тараторю, в ту же минуту, осознавая, насколько это идиотская затея. — Ну, хорошо. Были мысли, признаю. — Ещё не передумал? Помнишь, как мы вламывались в учительскую и исправляли оценки? — ухмыльнулся мой приятель. — Ещё бы, — заулыбался я. Я стоял «на шухере» и закрывал Гришу, пока тот ковырял замок спальни. Несмотря на огромное количество народу в комнате, никому не было дела. Все выпивали, болтали и веселились.

«I knew it all before

You don't even need to speak, like»

— Да твою мать! — в этот момент дверь поддалась, и мы без зазрения совести проникли внутрь. На кровати всё ещё валялись пакетики с марихуаной. Мой друг тут же кинулся к ним с победоносным хохотом. — Ты дурак? Он заметит. Он их пересчитывал, — шикнул я, роясь в вещах хозяина квартиры. Моё внимание привлекла подозрительно выпуклая книга на полке. В ту же секунду в наших руках оказалось по одной разноцветной таблетке. Гриша, не раздумывая, закинул её себе в рот. — А если это отрава от тараканов или таблетки от посудомоечной машины? — Ага, в тайнике. Закидывайся и валим. Я сунул таблетку в карман и поспешил удалиться, поставив все вещи на прежние места. В этот момент меня посетили сомнения: может, не стоит принимать наркоту? Я ведь много раз слышал о том, как это вредно и губительно для организма, опасно для окружающих и прочее. Однако на другой чаше весов стояло то самое беззаботное ощущение счастья, о котором все говорят. Пусть на несколько минут. Пусть это не по-настоящему.

«Caught up in my eyes

I don't even need to try»

В этот момент я услышал ругань Дена: — Кто здесь был?! Сука, каждого до трусов раздену! Я принялся искать своего друга и не нашёл. Затаившись в кухне, я быстро проглотил таблетку и направился к выходу. — Стоять! — закричал владелец квартиры. — Карманы показывай! В этот момент что-то щёлкнуло. Я перестал ощущать какое-либо напряжение. Хотя, даже если бы он поймал меня с поличным, я бы сумел выкрутиться. Но в тот момент я буквально ощутил вседозволенность и всемогущество. Это чувство и пугало, и манило. — Ха! — нарочито приподнято воскликнул я. — Можешь ещё в штаны залезть! — и моментально рассмеялся с этой идиотской шутки. — Ты долбоёб? — серьёзно спросил он. — У меня пропало две таблетки дорогостоящей кислоты из Чехии. Простая логическая цепочка. — Давай, докажи, — я передразнивал его манеру разговора, стараясь не засмеяться. Я вывернул карманы джинс и толстовки, где оказались одни ключи и пачка сигарет. — Свободен, — нехотя, будто всё еще подозревая, процедил Ден. Кто же тогда знал, что этот свой поступок я буду проклинать и ненавидеть по сей день. Куда делся Гриша, я не знал и знать не желал. Я вышел на улицу, не зная, сколько сейчас времени. Будто оно вообще перестало существовать.

«Day dream

Wander through the night

Like it's a big dream

Falsely»

Меня окружали панельные коробки родного спального района. Однако в тот момент я будто заново родился и взглянул на всё это впервые. Коралловый, переходящий в кармин закат, убитый асфальт, разрисованные тегами и небезызвестными органами лавочки с кучей окурков под ними, дворы и детские площадки. Я закружился, блуждая по тротуару, будто в трансе. Всё стало таким ярким, беззаботным и лёгким. Я так не любил свою жизнь… Хотя, у меня же есть всё! Я могу реализовать все свои способности, съехать от матери, даже бросить пить и курить! Чёрт возьми, да я ёбаный гений!

«Everything collapsed

Now it's a big scene

Icy

Cash on my chain»

Я громко засмеялся, нарушая тишину и умиротворение дворов окраин. Схватился за голову, всё больше и больше ощущая веру в себя. Домой я побежал, как на спринтерском забеге, хотя я жил в четырёх, а то и пяти кварталах от Дена. Залетел в квартиру, не замечая ничего вокруг, ринулся в свою комнату к старенькому ноутбуку и принялся писать. Час, два, три… Бог его знает, сколько прошло.

«Watch you watch me

While the fire burns

Yeah I know you'll hold me closely»

Проснулся я во вчерашней одежде на своем диване то ли от криков, то ли от жуткой жажды, будто я спал в пустыне. На секунду даже показалось, что я сейчас задохнусь. На кухню я влетел как ураган и принялся жадно глотать воду из-под крана. — Антош, — я услышал строгий голос бабушки. В этот момент я ощутил лёгкое волнение, когда ещё начинает болеть живот. Медленно оборачиваюсь: — Что? — наигранно невинно спрашиваю я. — Пить захотелось? — властным тоном спросила она и с грохотом поставила на стол чашку с окурками. Я мысленно выдохнул. — Это мамка накурила, — отмахнулся я, поворачиваясь к холодильнику в поисках еды. — А ты когда домой пришёл, не заметил, что она еле живая? Её увезли утром с алкогольной комой. — Чего ты приехала? — равнодушно спросил я, нарезая колбасу. Справедливости ради, бабушка действительно никогда не приезжала без повода. — У него мать в реанимации, а он стоит, бутерброды трескает! — возмутилась она. Я, всё также демонстрируя абсолютное безразличие, откусил хлеб с колбасой. — Мне насрать. Её проблемы, — заявил я и буквально спихнул её из дверного проёма. — Слушай, ты совсем тут обалдел! — она сорвалась на крик. — Мать, даже такую, нужно любить! Она тебе жизнь подарила! Имей совесть! Я был совершенно не в настроении спорить или пререкаться, доказывая ей, что её точка зрения максимально бредовая. Я лишь закрылся в своей комнате и принялся писать дальше. Пусть все мои немногочисленные родственнички катятся к чертям собачьим! Я больше никому ничего не должен. Я стану счастливым, даже если ради этого придётся ненавидеть всех в этом мире и всю жизнь сидеть на наркоте. Никто мне не помешает.