Дорога в никуда

Меня было сложно назвать эмпатичным или способным к состраданию человеком. Мне было не жаль себя, что уж там до других. И порой я гнобила себя за это, называла эгоисткой, смотря на проблемы окружающих и не чувствуя при этом ничего. В связи с этим каких-то слов, чтобы ответить на рассказ Антона, не находилось. — Собственно, так и понеслось, — вздохнул он. — А ты? — Что «я»? — Какая твоя история? Может, есть какие-то причины, почему ты такая и почему ты здесь? О чём ты писала в этом письме? — Я очень мало знаю о себе на самом деле, — уставшим голосом ответила я и опять чихнула из-за аллергии. — Будь здорова, — он повернулся ко мне. — Да ну? Не может быть. Никто не знает тебя лучше, чем ты сама. И правда странно. Я постоянно занимаюсь самокопанием, но на такой лёгкий вопрос не могу ответить. Поэтому и не видела ценности в своей жизни. Казалось, будто я не человек, а что-то абстрактное, неживое и бездушное. Виной тому было отсутствие свободы, ведь я постоянно жила мечтами. Именно они оживляли какую-то часть моей личности. «Вот бы написать крутую картину и выставить за кругленькую сумму, сорваться и уехать в другую страну или просто сменить имидж». Но это потом, как-нибудь. А сейчас меня останавливает возраст и родительский контроль. Поверьте, моё нытьё мне тоже надоело, но я буквально ничем не была довольна в своей жизни. Как будто отключили цвета, и теперь любые моменты, которые по идее должны быть радостными, стали серыми, скучными, никакими. И я думала, что каждый, кого я встречала, считал меня романтично-депрессивной девушкой с небрежным пучком кудрявых волос, которая приходит домой, смотрит на дождь за окном и меланхолично курит сигаретку. Ужасно бесило. Всему виной романтизация подобного дерьма и появившийся из-за этого идиотский способ выделиться. Невозможность буквально физическая выполнять ежедневные обязанности, чувствовать постоянную вину даже за своё существование. Мечты не о престижном вузе или счастливой семье, а о том, чтобы сбежать от всего и всех или вовсе вскрыться. Может мне кто-нибудь объяснит, что в этом эстетичного? Рассказать Антону всё, что творится у меня на душе — слишком личное. И вряд ли он способен понять весь бред и бессмыслицу того, что я произношу, когда пытаюсь об этом заговорить. Но мне и не пришлось, потому что ужасно скрутило живот. Да так, что я резко дёрнулась всем телом. В глазах потемнело, и я уже ничего не слышала, кроме адского звона в ушах. — Ты в порядке? — спросил Антон испуганным голосом, и когда повернулся, его лицо побелело. — Чёрт! Я мало соображала, что происходит. Ноги совсем не держали. Хотелось на что-то облокотиться. Чувствовала, что вот-вот упаду. — Так, — он усадил меня на рубероидное покрытие крыши, держа обеими руками за предплечье. — Тошнит, сонливость есть? Киваю. — Срочно слезаем, пока ты идти можешь, — он выглядел не на шутку перепуганным, но одновременно собранным, будто тысячу раз с ним такое случалось, и он знал, что делать. Он потащил меня за руку, будто тряпичную куклу, и уставился вниз, а затем задумался. Я помню, что залезали мы через пожарную лестницу. Возможно, он думал, как мы слезем, учитывая моё состояние. — Ты как? — уверенно спросил Антон. — Нормально. Лезь первый, я за тобой, если что поймаешь, — пробормотала я и увидела, как он удивлённо поднял брови. — Всё равно нет других вариантов. — Тоже верно, — согласился он и ухватился за лестницу. Вскоре послышался глухой прыжок и тут я поняла, насколько глупой была эта идея. Дело в том, что пожарная лестница была недоделана и нужно было прыгать. Я точно не знала, какая там высота и, посмотрев вниз, немного испугалась и разозлилась из-за того, что Антон мне об этом не сказал. Вообще страшно карабкаться по тонюсенькой ржавой лестнице с третьего этажа. Как всегда, сначала думаю, потом делаю. А тем временем приступ тошноты становился сильнее, и в глазах помутнело, будто резко упало зрение. — Ань? — крикнул он. — Да-да, — громко и спеша отвечаю, на секунду зажмурив глаза. Пока я карабкалась вниз по обшарпанным перекладинам, Давыдов нервно переминался с места на место. Оно и понятно: я едва разглядывала, куда ступаю ногами, и сдерживаюсь, чтобы меня не вырвало. На последних стало совсем невыносимо. Я прильнула лбом к железной перилле, закрыв глаза. Набираю воздух, считаю до пяти, на выдохе до десяти. Не помогает. — Ань, давай! Совсем чуть-чуть осталось, — подбадривал Антон, уже готовясь меня ловить. Спешно киваю, пытаюсь ступить и не попадаю. Неприятный жужжащий звук мокрого металла. Должно быть, я поскользнулась. Ужасный озноб, будто могильный холод. Дрожь по всему телу и темнота. В чувства привёл запах нашатырного спирта. Должно быть, я оказалась в медпункте. — О, очнулась, — сказал пожилой мужчина с пышной бородой, в белом халате. Рядом стояла перепуганная Лена и недовольная Алёна. Обе молчали. — Эх, милочка, нельзя твой препарат с обезболивающими. Разве психиатр тебе не говорил? — чувствовался во фразе врача какой-то упрёк. И я то ли забыла, то ли мне действительно ничего не было сказано про то, что можно, а что нельзя. — Иван Николаевич, ей нужно остаться в лазарете? — спросила вожатая. — Нет, — сказал он, выдавливая какую то прозрачную пасту в стакан с водой. — Пусть выпьет абсорбент, и организм отчистится естественным путём. Я выпила что-то напоминающее активированный уголь и прикрыла рот, чувствуя, что меня вот-вот вырвет. — Туалет в конце коридора! — выпалила Алёна. Казалось, что из меня чуть не выпрыгнули все внутренности. Я прополоскала рот, высморкалась и умылась холодной водой. Уже собралась выходить, как услышала разговор и решила помедлить. — Давыдов, чё пришёл? — претенциозно задала вопрос вожатая. — Аня вообще-то моя подруга. Имею право, — его явно взбесила её интонация. — Где она? — В туалете, — взволнованно вздохнула Лена. Их голоса чуть приблизились. Должно быть, они отошли. — Ты тоже, что-ли думаешь, что она… ну… ? — бормотала подруга. — Тш-ш, — прошипел он. — Да. Она ведь наверняка знала, что ей можно пить, а что нельзя. — Блядь, чем я думала, когда давала ей эти таблетки! — её голос задрожал. Стоп. Они думают, что я хотела покончить с собой? Совсем с ума посходили? Я уже думала выйти к ним, чтобы пресечь эти слухи и домыслы, но мне вдруг стало интересно, какая у Антона будет реакция. Он меня заинтересовал благодаря нашему последнему разговору. — Ну-ну, — Давыдов стал говорить чуть мягче. — Ты же не знала… — И что делать? — Вот не знаю. Приглядывать что-ли за ней. Если психологу скажем, её в психушку сдадут, скорее всего. — Врач уже в курсе, что она там намешала. — Может, еще всё обойдётся. Так что давай пока придерживаться этого плана. Я резко выскочила из туалета, сопровождаемая встревоженными взглядами друзей, даже не поздоровавшись, будто давая им понять, что я всё слышала. — Я могу идти? — Ничего не болит? Голова не кружится? — ответил мне доктор. — Всё нормально, спасибо. До свидания. — Чуть плохо станет, сразу ко мне, — наказал Иван Николаевич. Киваю и по-прежнему игнорируя вожатых и ребят, выхожу из здания. Алёна выбегает следом вместе с Леной: — Значит так, идём на обед, а после вас ждёт серьёзный разговор, — она обернулась к Антону, который непринуждённо, будто прогуливаясь, шёл за нами. — Нечего тут уши греть, иди.

***

Из столовой я вышла, не поев ни крошки. Аппетита не было не только вследствие недавнего отравления, но и по причине пристальных взглядов Лены и Антона. Смелости встать и закричать: «Хватит на меня пялиться!» не хватило. Поэтому я старалась не обращать внимания на две пары таращащихся глаз. Одни тёмно-зеленые, как пасмурный густой лес, а вторые каменно-серые, но уходящие в теплоту, а не в ледяной голубой, как у Ника. Кстати о нём. Я заметила, что он отстранился от всех сильнее обычного. В плане, за весь день он не проронил ни слова. Лишь один раз отреагировал на не очень смешной подкол Антона и всё. Я мельком видела, как Лена пыталась с ним заговорить, но он вообще не реагировал. Словно она пустое место. Сначала я на этом не зацикливалась. Наверное, если моя подруга, которая давно с ним знакома, не бьёт тревогу, то поводов для беспокойства нет. Если бы они были, держу пари, все бы уже были в курсе, в том числе сам Миронов. Однако я вновь заметила её попытки, которые, как по мне, уже выглядели жалко. — Ник, всё нормально? — невзначай спросила она, пока мы собирались на первом этаже столовой. Он даже глазом не моргнул, а продолжил стоять в наушниках, хотя прекрасно видел, что с ним говорят. По лицу Лены отчетливо читалось, что её сердце разрывается. Она сомкнула губы и зажмурила глаза, отворачиваясь от него. Антон, который, похоже, уже обо всём догадался, коснулся её плеча, будто поглаживая, успокаивая. — Всё хорошо, — пробормотала она, мягко убирая его руку. — Мудак! — прошептал Давыдов. Комментарий был абсолютно верным. Я и то не самый разговорчивый и открытый человек в этом мире, но очевидно, что в такой ситуации нужно сесть и поговорить, чтобы не изводить друг друга. Было ясно, что с Леной далеко не всё хорошо, и она вот-вот разревётся ещё и от предстоящего допроса о том, откуда у нас взялись таблетки. Тем не менее она неплохо держалась. Но неплохо, как бомба замедленного действия. Во всей этой ситуации удивительно было то, что Антон не выглядел обескураженным. Ведь с одной стороны у него суицидница, по крайней мере, он в это верил, а с другой — подруга на волоске от нервного срыва. Однако пара болотно-зелёных глаз бегала по мне туда-сюда. Я чувствовала их, даже отворачиваясь от него. Алёна долго не церемонилась. Ей и не сильно нужна была беседа со мной и Леной. Всё было ясно и без неё. Скорее всего, вожатая припугнула нас лишь неприятным разговором, а не чем-то серьёзнее, чтобы спокойно провернуть то, что озвучила: — Итак, молодые люди. Прошу сейчас каждого встать у входа в свою комнату. Персонал лагеря вынужден вас обыскать. Дело в том, что сегодня произошла неприятная ситуация. Не называя имён, естественно, — этого было и не нужно, я заметила на себе несколько взглядов ребят из отряда, с которыми даже не общалась. — И эта ситуация связана с нарушениями правил, о которых мы с вами договорились в начале смены. Если у кого-то имеется что-то запрещённое, просьба сдать мне это не позднее, чем через пять минут, иначе последствия могут быть серьёзными. — Самый тупой блеф в моей жизни, — посмеялся Давыдов. А спустя мгновение прошептал: — Нам конец… — Нет, ну нормально?! — громко возмутилась высокая девушка спортивного телосложения и повернулась ко мне, — Эй! Да, да, ты! Почему ты считаешь, что имеешь право подставлять весь отряд? Вскрылась бы в ванной, но нет, надо устраивать дешёвую мелодраму! — одной рукой она активно жестикулировала, из-за чего раздавался треск нарощенных ногтей. Я встала как вкопанная. Алиса, которая всё это время стояла в стороне, неожиданно вступилась: — Кристина, кажется, — немного робко обратилась она к ней и заговорила чуть увереннее. — Не забывай, что проблемы есть не только у тебя. Будь чуть терпимее к окружающим. Она лишь закатила глаза и издала пренебрежительное, еле слышное «Ха!». — Спасибо, Алиса, — спокойно заговорила Алёна. — Вообщем, ваши пять минут начинаются прямо сейчас. Я залетела к себе в комнату. Мысли смешались. С одной стороны, меня переполняла ярость. Антон с Леной мало того, что пустили совершенно дурацкий слух обо мне, так они еще и сами его придумали, даже не спросив меня напрямую. А с другой — я действительно подставила под удар весь отряд, так как запрещёнка точно была у всех, в том числе у меня. И что сейчас с ней делать — непонятно… В дверь настойчиво постучали. Я аж подпрыгнула от неожиданности. — Кто? — боязливо спрашиваю. — Это Алиса. Открой! Срочно! Я впустила её. Она, немного отдышавшись, продолжила: — Вы мне помогли, и я помогу вам. Отдавай мне всю запрещёнку, я верну. Я недоверчиво забегала глазами. Из-за бутылки пива она будет так подставляться? — Алёне не сдашь? — говорила я, открывая ящик, где у меня лежали лезвия и сигареты. Послышались шаги и командный возглас нашей вожатой. — Осталась минута! — Или она самая сейчас всё увидит! — прошептала темнокожая и выхватила у меня заначку. Засунула себе под толстовку и, как ни в чём не бывало, отправилась в коридор. — Почему ты не на своём этаже? C маленькими, — строго спросила Алёна у Алисы. — Зарядку просила. Вот Аня дала. Что ты вообще меня отчитываешь? — расхохоталась она. Вожатая нашего отряда выглянула в мою сторону. — Вот, пожалуйста, обыскивай, — вздохнула я и не спеша попятилась к выходу, будто у меня ещё что-то можно найти. Я прижалась к стенке, периодически оглядываясь на свою спальню, наблюдая, как она осматривает всё вдоль и поперёк. Даже пошарила по плинтусам, открыла пластмассовую крышку подоконника, залезла под батарею. Тут я заметила какое-то красное пятно на улице и ни на секунду не засомневалась, кем оно было. Спустившись на первый этаж, где было открытое окно, я увидела, как Женя куда-то тащит Антона, буквально пережимая ему запястье. Если мне не изменяет память, ещё вчера они были чуть ли не друзьями, а сегодня такая грубость. Давыдов чуть покачивался и шёл очень медленно, в то время как вожатый старался идти как можно быстрее. Как будто хозяин, тащащий собаку за ошейник. Я слышала смешки и отдалённо видела, как владелец красной толстовки улыбается. В какой-то момент, читая по губам, я поняла, что Женя уже сорвался на крик, в то время как он стоял солдатиком. Было в его поведении что-то странное, неестественное, но у меня было слишком много вопросов к Алисе, чтобы обращать внимание на их перепалку. Вожатую я нашла в коридоре первого этажа, где жил младший отряд. Она угомонила последнюю комнату на тихий час и устало направилась к столу с чайником. Я подошла к ней, наблюдая за тем, как она заваривает чай и подбирая слова, чтобы начать разговор. Минутой позже этого не потребовалось. — Зря ты это сделала, очень зря, — вздохнув, пробормотала девушка и помотала головой. Казалось, её действительно это волнует. — Что? Ты правда веришь в эти сплетни, которые гуляют по лагерю? Я просто не знала, что мне нельзя эти обезболивающие. Хватит думать, что я решила свести счёты с жизнью! Признаться честно, я и сама начинала в это верить. К тому же мысли о суициде время от времени посещали меня, но я слишком боюсь этого. Однако, может, я действительно специально это сделала? Раз все вокруг так считают. Психиатр не мог меня не предупредить. Что, если я действительно схожу с ума? Уже ничего не понимаю. — Знаешь, я не знаю, кому верить — тебе или им, — сказала Алиса. — Скажу лишь одно… Ты правда хочешь, чтобы всё закончилось так? Даже если ты не хотела наложить на себя руки, у тебя ведь были такие мысли, я права? Киваю. Она грустно усмехнулась: — Знакомо, как же знакомо, — помотав головой, она продолжила. — Это было около четырех лет назад, в пятнадцатом году. Я была социофобкой, погрязшей в комплексах. Думала лишь о том, насколько ужасна была эта жизнь. Но в то же время прощаться с ней не хотелось. Я ничего не добилась, никуда не выезжала из родного Мухосранска. Кто будет меня помнить? В те времена не было возможности найти поддержку в интернете. Было очень много токсичности и грязи, — она на секунду замолчала, — но у меня получилось её найти. В общем, я дала себе месяц и написала список. Тридцать вещей, которые я должна успеть сделать. Прикинь, насколько я отчаялась? — И ты их сделала? — Да, и, как видишь, я всё ещё тут, — будто с гордостью заявила она. — Так что способ рабочий. Рекомендую. Алиса снова усмехнулась и бросила напоследок: — Живём один раз, не забывай. Я побрела наверх, обдумывая слова вожатой. Надо сказать, я действительно ею восхищалась. Она искренне смеётся, говоря о своих тяжелых временах, открыто одевается, несмотря на неидеальную (по меркам общества) фигуру. Красит волосы в кислотные цвета, наплевав на то, что уже «взрослая тётя». В целом Алиса была яркой девушкой как внешне, так и внутренне. А её соцсети вообще похожи на идеальную жизнь, но не из красивых картинок, а из по-настоящему счастливых моментов, где может быть и не самый удачный кадр — у неё десять подбородков и вообще поплывший макияж, но она отмечает свои двадцать лет, и её не волнует, насколько там эстетичное фото. Завибрировал телефон. Звонила мать. По коже пробежал холодок. Если ей сообщили о случившемся, я, скорее всего, получу моральную пощёчину. Так и оказалось. Не успела сказать «алло», как уже услышала её нечеловеческие вопли: — Ты там совсем головой поехала?! Таблетками травишься, ручки режешь! А что ж не вдоль? Кишка тонка?! — она будто кричала самой себе, потому что совершенно не желала слушать мои слова. — Плохо ей, посмотрите! Знаешь что, дорогая моя, это мне должно быть плохо! Я в молодости была первой красавицей, за мной мужики толпами бегали. Пошла бы эскортницей работать, не знала бы ни тебя, ни отца твоего. А я, идиотка, семью захотела. Вот и сижу теперь, старуха с разбитым корытом! Она закончила свой монолог и, наконец, высказала приказным тоном: — Значит так. Собираешь вещи, и завтра утром мы с папой тебя забираем. В психушку поедешь, раз жить тебе расхотелось. Ясно? В это время у меня уже катились рекой слёзы. Я искусала губы в кровь и смогла выдавить лишь: — Ага… — бросаю трубку и кидаю телефон на пол.

никто — ssshhhiiittt!

«Рассматривай плывущие мимо огни

«Подожди и ты увидишь», — говорили они»

Дыхание стало резким и частым, будто я пробежала несколько километров. Пытаюсь не заплакать, запрокинув голову наверх, но эмоции берут своё. Отчаянно взываю, как раненое животное, и выгребаю все вещи из тумбочки, затем из шкафа. Швыряю их по всей комнате, так злостно представляя, что потрошу труп своей матери. Ненавижу её. Ненавижу отца-тряпку допустившего такое отношение ко мне. — Чтоб вы сдохли! Оба! Самой страшной смертью, — пролепетала я, усевшись на пол разгромлённой в хлам комнаты и закрыв лицо руками. До такой степени чувствовала себя мерзко, будто я коврик у входной двери, об который вытирают ноги. Отчаянное желание навредить себе тут же посетило мою голову, и я начинаю рыться в бардаке в поисках хоть чего-то острого. Я уже лежала на полу, захлёбываясь в слезах, бессильно стучала по паркету.

«И я ждал все эти странные дни

Но они ведут меня уже сами

Я давненько позабыл про себя

Задушил дикий мир»

Думалось, что я самый беспомощный человек на этой планете. Когда на истерику уже не хватало сил, я безжизненно поднялась и медленно побрела в коридор, смотря в пустоту. Мысль осталась только одна — наказать себя. За слабость, малодушие и никчёмность, олицетворением чего я являюсь на протяжении всей жизни.

«Ничего, ведь я оставил только то

Что даже он не может себе представить»

В старой ванной вожатой пахло сигаретами. Должно быть, там кто-то был. Чёрт! Зайдя, я увидела Лену и хотела развернуться, чтобы уйти. Однако она обернулась и сказала, пытаясь натянуть улыбку: — Ань? — А? — потеряно спрашиваю я. — Можно сигарету? — Да, конечно, — она протянула мне пачку каких-то тонких, отчётливо пахнущих мятой. Должно быть, Лена была чем-то обеспокоена и держала в руках какой-то листок. Но теперь это не моя забота. — Спасибо, — взяв одну, я собралась уходить. — А где ты курить собралась? — Пойду на крышу заброшенного корпуса. — Ого, даже не знаю, что это за место. Покажешь? — Извини, хочу побыть одна, — измучено, слабо улыбаюсь и чуть ли не убегаю оттуда. Прохладный лесной ветерок обдувал лицо. Я распустила волосы и сняла свитер, оставшись в одном топике. К чёрту этот список. Знаете, мне терять нечего.

«Никто не поймёт твоё сердце лучше, чем ты

Последняя капля крови для тех, кто ещё не остыл»

Сажусь на край крыши, чувствуя лёгкую горечь фильтра с ментолом. Запрокидываю голову, выдыхая дым. Полагается, предсмертная записка, ведь так? Что ж. Потушив об себя сигарету, я почувствовала резкую, острую и будто шипящую боль. Снова напомнила себе, что я живой человек. Пока. В кармане я нашла почти сточенный карандаш и стёршийся чек.

«Моя жизнь — это дорога в никуда».

Никаких «простите» или «люблю». Мне на всех насрать, в том числе на себя. — Ну что… Насчёт три? — усмехнулась я, стоя на обрыве.

«Никто не почувствует то же, что чувствуешь ты

Последняя капля крови для тех, кто ещё не остыл»