Дорога в никуда

— Мне это надело! — кричал взбешённый шестнадцатилетний я в очередной ссоре с бабушкой.  Причину этих скандалов я уже не помню. Да и вряд ли она была нужна. Два года назад мать полностью испарилась из моей жизни. Не то чтобы бабушка пыталась её заменить, скорее она чувствовала на себе обязанность тащить эту ношу. В глубине души, наверное, она любила меня, иначе не влезла бы во все эти разборки с лишением моей матери родительских прав. Но я не чувствовал этого. Я вообще не чувствовал, что нужен кому-то. Даже друзьям. К тому моменту я уже озлобился на весь мир и окончательно погрузился в зависимость. Потому и пользовался людьми как хотел, считая, что так компенсирую недостаток любви и непонимание своего существования.  В школу в тот день я ушёл в ужасном настроении. Денег на таблетки не хватало, а до пенсии еще неделя. Так что я ещё и был нервным, агрессивным и вообще едва похожим на человека.  В класс я ввалился ко второму уроку. Меня поташнивало, но вылететь из школы я не хотел. И так прогулял половину четверти.  — Какие люди! Извините, без хлеба, без соли! — паясничала математичка.  Я промолчал и сел на последнюю парту. Одноклассники уже привыкли к моим эффектным появлениям, но всё же кто-то посмеивался. Только Лиза с Гришей, с которыми мы были в ссоре уже две недели, сидели за партой и, как две подружки, перешёптывались, поглядывая на меня. Но кто буквально не сводил с меня взгляда, так это Ева. Месяц назад она перевелась в нашу школу. Вообще непонятно, что она тут забыла. Приезжала на «Майбахе», с двумя двухметровыми громилами, расхаживала в дорогих шмотках. Однако, никакого высокомерия и заносчивости не наблюдалось. Сначала спросил у Лизы, мол: «не из ваших ли она?». Получив отрицательный ответ, я пожал плечами и перестал обращать на неё внимание.  Но я, похоже, её заинтересовал. Чего не могу сказать о себе. Новенькая добавила меня во всех соцсетях, пыталась завязать диалог, пару раз приглашала в кафе. К тому моменту я, кажется, вообще утратил способность чувствовать, поэтому иной раз заболевал, помогал несуществующим родителям, занимался придуманными долгами по учёбе. Это выглядело откровенной ложью, но я об этом не думал.  — Давыдов, давай к доске. Конец четверти, а у тебя балл еле-еле три, — приказала математичка.  — Ой, а можно кто-нибудь другой? — сказал я, развалившись на стуле, как на шезлонге, крутя ручку в руках.  — Нет, нельзя. Ты сюда учиться пришёл или балду пинать?  — Не знаю, вы мне скажите, — пожал плечами я, даже не думая поднимать пятую точку с последней парты.  — Значит так, — разозлилась учительница, — или ты сейчас идёшь к доске или отца в школу! — Копать сами будете или вам помочь?  Пару человек рассмеялись.  — Всё! — почти пролаяла математичка, стукнув деревянной линейкой по столу, да так, что она разломалась на две части. — Вон из класса! После урока идёшь со мной к директору!  — Ну наконец-то, — сказал я, взял свой рюкзак и направился в коридор, — делайте, чё хотите, только отвалите от меня!  Я пошёл в мужской туалет на том же этаже, кинул рюкзак куда-то в угол и попытался хотя бы минимально привести себя в порядок. Давно не стриженные волосы напоминали веник, от толстовки уже попахивало потом, а лицо бледное и уставшее.  Я умылся ледяной водой, еще и прилично отпил из-под крана. Закрыв глаза, я протер мокрое лицо холодными, трясущимися руками. Затем сделал несколько глубоких вдохов. Но это не помогало, и приступ тошноты только усиливался. Я медленно спустился на пол, прерывисто дыша.  — Тебе скорую может? — услышал я звонкий голосок новенькой. Но раньше голоса я услышал запах цветочных, но в тоже время терпких духов. Она убрала идеально прямые русые волосы под свитшот и села на кориочки передо мной — Алло?  — Да не надо никакой скорой, — промямлил я, всем своим видом показывая, что ей следовало бы уйти.  — Ты весь бледный!  — Ты чё не поняла? — взбесился я — Отвали от меня!  — Вот ты где! — в туалет зашёл завуч. Низенький дедок лет шестидесяти.  В кабинете директора мне было велено сесть за стол и ждать, пока Валентина Петровна притащит свой центнер в школу.  Завуч ушёл, а я завис, глядя в потолок.  — Ты понимаешь, что тебя выгонят?  — Опять ты? — сухо и безразлично сказал я Еве.  — Да. А тебе совсем всё равно?  — Слушай, а ты намёков не понимаешь? Зачем за мной таскаешься?  — Нравишься ты мне, — она села рядом.  — А ты мне нет. Сделай милость, скройся нахер.   Девушка вздохнула, почти всхлипнула. Я даже не смотрел на неё, просто услышал, как захлопнулась дверь.  — Ну-с, — директриса, с румяными то ли от холода, то ли от косметики, щеками, вешала норковую шубу в шкаф, попутно демонстрируя свой привычный эксцентричный наряд: пёстрое закрытое платье в пол, красные бусы и длинные седые волосы, собранные в низкий пучок. К такому образу не хватало еще самовара с баранками. — Давыдов, ты думаешь вообще о своём будущем?  — Вам какое дело? Если вы пришли мне морали читать, я сразу уйду.  — Почему же морали? Я побольше тебя пожила, не дура. Что-то да понимаю.  — Да ну? Хотите отчислять — отчисляйте. Только без прелюдий.  — Что ж ты как горох об стенку! — расхохоталась женщина своим басистым смехом. — Я тебя позвала на разговор, а я женщина прямолинейная. Хотела бы выгнать, уже выгнала.  — Заинтриговали прям, — паясничал я, складывая руки за спиной и наконец поворачиваясь к ней лицом.  — Завтра идёшь в КДН, берешь нужные бумажки и на каникулах едешь в лагерь для трудных подростков, — Валентина Петровна швырнула на стол мультифору с моей характеристикой и сразу же встала со стула и пошла заваривать чайник. — Вопросы есть?  — А с чего вдруг?  — Ну, лагерь спонсирует наша школа. Проекту, помимо денег, нужны еще и участники. Отправить тебя туда мне намного выгоднее, чем отчислить.  — А, то есть я — лабораторная крыса?  — Не борзей! Всё, пшёл отсюда!  В предбаннике сидела Ева и, заметив мои закатившиеся глаза при виде неё, она, чтобы избежать неудобного разговора, ввалилась в кабинет, почти сбив меня с ног. Но я и так все понял, увидев в её руках толстый конверт.  Последние уроки я кое-как досидел. На смену злобе пришла скука, поэтому я просто пялился в стену, думая, чем заняться, еще и без друзей. Когда закончился седьмой урок, я первый выбежал из класса и схватил куртку из раздевалки.  — Что делаешь сегодня вечером? — как ни в чём не бывало спросила новенькая, догоняя меня по дороге в ближайший магазин.  — Даю взятки директрисе. А завтра иду в детскую комнату полиции. У тебя, надеюсь, жизнь понасыщеннее будет.  — А как тебе мысль сходить на тусовку? — она будто меня в упор не слышала.  — Куда? — опять раздражённо спросил я, попутно выдумывая отмазку.  — К Дену. Знаешь его?  Услышав это имя, я повеселел. Раз она дала за меня взятку, может и Дену заплатит? Он ведь принципиальный, и никакие друзья для него не будут выше денег.  — Знаю. Ладно, пойдём, — пожал плечами я.  — Приходи к восьми, адрес…  — Да найду я.  Так и пошло. Она оплачивала мне бухло, таблетки. Слово за слово и мы начали встречаться. Это был лучший и худший период в моей жизни одновременно. Впервые я забыл буквально обо всём. Семья, учёба, все отошло на второй план. Всё потому что я не был трезвым ни дня. И даже после лагеря мало что изменилось. Мы катались на дорогих тачках, прогуливали учёбу, а дома я появлялся дай бог раз в неделю. Зато за те два месяца я побывал в половине клубов столицы.  Поздняя весна, рассвет, Болотная набережная. Мы стоим, курим, неподалёку от «Красного Октября», после очередной вечеринки. Ощущение умиротворения, спокойствия, которое дала мне лирика, еще небывалого для меня. Я даже не думал, что так бывает. Я не слышал ничего, кроме шума редких машин и собственного дыхания. Мне даже не было холодно в одной футболке.  Почему же это было худшее время в моей жизни? Я не позволял себе любить.  — Как ты вообще? — заторможенно спросила Ева — Пропал куда-то на целую неделю. Где был?  — Какое твоё дело?  — Зачем ты огрызаешься? Я просто спросила.  — А я просто ответил.  — Ты вообще меня любишь? — жалостливо спросила она.  — Начинается… — цокнул я и собрался уходить.  — Это так сложно сказать? — сказала она, надрываясь, будто вот-вот заплачет.  — Могу сказать. Только врать зачем? — обернулся я.  Ева молчала. Её нос и щёки начали краснеть, в то время как остальное лицо белело. Сама она подрагивала от холода.  — А что ты смотришь? Ты же прекрасно знаешь, что большего от меня не получить.  — Но я пыталась, — сухо сказала она.  — За попытку тебе плюсик, — посмеялся я, — поеду-ка к Денчику. Ты со мной или продолжишь тут стоять и реветь?  Она сжала губы и посмотрела на меня своими ледяными глазами.  — Знаешь, я давала тебе всё, что ты хотел. Мог бы хотя бы сделать вид, что ты меня любишь, — с этими словами она перебежала дорогу, поймала ближайшее такси и уехала.  Как ни в чём не бывало, я уехал к барыге. Уже ничего не хотелось, просто выпить, хоть там и было много всякого разного — и таблетки, и порошки, в ванной даже один кололся.  — Антош, бабки кончились? — Лиза подошла ко мне, пока я сидел на диване и мешал водку с соком.  — Что-то не хочется, — тихо ответил я. Внезапно возникло чувство неловкости, ведь мы с ней давно в ссоре.  — Как с Евой?  — Да я её послал, — махнул рукой я, сразу переводя тему, — как сама?  — С работой не клеится. Думаю уехать на месяцок другой. — О чём ты?  — У моего менеджера…  — Не знал, что сутенёров менеджерами называют, — поперхнулся я, — ему нормально вообще шестнадцатилетку у себя держать?  — Заткнись! — агрессивно по-доброму шикнула Лиза — Там откинулся его бывший бизнес-партнер. А у него контры были с Деном и теперь уже с Гришей.  — А он здесь каким раком?  — Теперь в доле.  — Нормально, — усмехнулся я, — где этот Пабло Эскобар? Поговорить бы.  — В Питере. Сегодня уехал. Ты вообще слушаешь? — закатила глаза Лиза. — Твои друзья по статье пойдут. А меня, в случае чего, вообще пристрелят, чтоб трепалась поменьше.  — Так ты из-за этого уезжаешь?  — Пф-ф, — она налила себе стопку спиртного и осушила залпом, — у меня все клиенты сорвались. С бандитами никто связываться не хочет. Вот и думаю в Питер свалить.  — Ну чё, удачи тогда, — пожал плечами я.  — Ага, спасибо. Пригоняй в гости, там у Гриши уже хата нашлась.  — Многое я пропустил, конечно.  — Марафонить надо меньше, — расхохоталась она. 

Русская Принцесса — Электрофорез 

Сильнее зимы малахит сосны

А любовь и на вкус смола

Музыка стихла, послышался громкий стук в дверь. Даже не стук, а долбёжка ногами, если не битами.  — Открывай, хуесос! — кричали два мужика. — И ты шлюшка! Мы весь день за вами следили!  — Ё-ёбаный в рот, — процедила моя подруга и подорвалась к комнате Дена.  А я лениво, будто ничего не происходит, прогулочным шагом дотащился до входной двери и посмотрел в глазок.  Лиза подбежала и силой повалила меня на пол. Через миллисекунду в глазок выстрелили. Я даже не знаю, как она предугадала.  — Ты дурак? Без глаза хочешь остаться? — прошипела она.  — Выходи, мудила! — раздался очередной крик за дверью.   — От двери отойди, немедленно! — еще агрессивнее шепнула Лиза. Непонятно, кому она это адресовала: мне или незванным гостям. 

Ты ко мне холодна, как подо льдом Нева

И в любое время года Москва

Мы оба прижались к прилегающей стене.  — Где Ден? — заторможенно поинтересовался я и едва дёрнулся услышав выстрел в дверь. Она хоть и железная, выдержала, но звук был оглушающим.  — Свалил, — бросила Лиза, прислушиваясь к разговорам за дверью, — остальные в ванной закрылись, — она опустилась на корточки, затем по-пластунски проползла по порогу, поручив мне стоять здесь и не шевелиться.  Из комнаты хозяина квартиры она вынесла два пистолета, попутно проверяя их на наличие патронов. 

Но против мокрого ветра смолит моя сигарета

Она хочет побыстрее истлеть

Один из них она наспех всучила мне.  — Стрелять умеешь?  — Нет.  — Ну постой, посмотри уроки в ютубе, я пока сутенёру своему позвоню, — шёпотом хихикала она.  — Что… Чего? — помотал головой я, всё еще мыслями находясь «не здесь».  — Забей, просто направляй на них с умным ебалом, — вздохнула подруга и набрала чей-то номер, — Братан, алло, ты трубку брать будешь?  Её лицо изменилось и она замолчала. Затем Лиза сбросила звонок и покрутила пушку в руках.  — Ясно, — как ни в чём не бывало вздохнула Лиза, — готов?  — Слыш, давай быстрее! Мы ждём, э! — послышался бас с кавказским акцентом за дверью.  — А их соседи ваще не смущают? Они не боятся что они ментов вызовут? — подрагивающим голосом спросил я.  — Не смущают. Поэтому они и не боятся, — уверенно ответила Лиза и посмотрела мне в глаза, улыбнувшись своими губами в кроваво-бордовой помаде. — Ссышь? 

Я готов удивиться обнажённым ключицам

И понять, что ты враг себе

— К кому тут тёлка пришла? — угрожающе заговорил кавказец. — Я надеюсь ей хватит мозгов промолчать, — вздохнула подруга.  — Я к Антону, — растерялась Ева.  — Ой дура блять! — причитал я.  — Открываем, иначе они её убьют, — протараторила Лиза.  — Ты не ошиблась, шлюшка! Быстрее, э!  — Последнее, — подруга наклонилась над моим ухом, — надеюсь теперь до тебя дойдёт, что ты выбрал неверный путь. Ствол бери. 

Сложно быть рядом с русской принцессой

Так много стресса, так много стресса

Лиза повернула замок и со всей силы пнула железную дверь ногой. Этим она немного ошарашила бандитов. Один был высоким, накаченным, в капюшоне и кепке, другой был тучным кавказцем среднего роста и не скрывал лица. У второго выпал из рук пистолет. Ева сориентировалась и кое-как, потому что тот, что качок, держал её обеими руками, швырнула оружие ногой вниз по лестнице. Громила сжал кулак и ударил её в лицо. Она отключилась и упала на пол.  Лиза, недолго думая, прострелила колено высокому. Кавказец закричал:  — Слыш, тебе жить надоело?! — и собрался бежать за стволом.  — На месте стой! — грозно и властно процедила Лиза.  Мужчина дёрнулся. Подруга выстрелила в стену: — Ещё одно движение и будет в голову! Назад! 

Мне среди друзей твоих тесно

Но так интересно, так интересно

Она медленно вышла на лестничную клетку, держа его на прицеле, жестом показывая следовать за ней.  — Пушку возьми, — приказала она мне.  Засунув оружие в карман толстовки, я принялся проверять, жива ли Ева, пока Лиза продолжила угрожать:  — Теперь ты, длинный, — она смотрела на кавказца, но говорила с тем, кому прострелила колено, — берёшь свой телефон, звонишь вашему главному и просишь отпустить моего сутенёра. Разруливай как хочешь. Иначе прострелю то, чем ты думаешь. Иначе зачем купил девственность у малолетки? Морду можешь не прятать, я даже спустя два года её помню.  Все обошлось без полиции. Лиза с Евой раздали взятки жильцам, за молчание. 

Под снегом цветы они как мы

Срезаны и уже забыты 

Насыщенный, в общем, выдался денёк. Подруга поехала домой, оставив меня с Евой.  — Протрезвел? Теперь можем поговорить?  Мы шли по парку, через мост над рекой, по направлении к моему дому. Недавно рассвело и стало еще холоднее. Она закуталась в свою белоснежную куртку, так, что выглядывал только аккуратный маленький нос.  Я кивнул.  — Скажи честно, ты со мной из-за денег?  — Раз честно, — промямлил я, — да.  — Ну, — вздохнула она, — это было ожидаемо. Ладно, я сама виновата. Было глупо надеяться, что любовь продаётся.  — Наверное, я не очень с тобой поступил, — разговаривал я вымотано и на автомате, как робот.  — Да, — пожала плечами она. В её уставших глазах я видел грусть, даже отчаяние.  — Найди себе лучше, — еле уловимо усмехнулся я.  — Ха-ха, обязательно, — она всхлипнула и тут же отвернулась. Её дымчато-русые прямые волосы, покрытые весенним снегом, хлестнули по воздуху, затем она развернулась вся и ушла. 

Не хочешь не плачь

И не может врач говорить больную правду

Следующий день я отсыпался, а в пятницу вернулся на учёбу. Вёл я себя тише обычного. Не задирал восьмиклассников в раздевалке, не хамил учителям, даже пришёл к первому уроку, а не ко второму или третьему. Агрессия сменилась апатией. Я просто был спокойным, тихим и равнодушным.  Приложение в телефоне показывало «вы чистый 1 день и 6 часов».  — Чего не уехала? — спросил я у Лизы, пока историк, долетая своим перегаром до нашей последней парты, бубнил что-то про реформы Сперанского.  — Зачем? Я свободна. — усмехнулась она.  — В каком смысле?  — В самом прямом. Его чуть не убили и он простил мне все долги, лишь бы эти две гориллы его не трогали.  — Его — это «братана»? И ты теперь ушла из этого бизнеса?  — Нет, уйду на вебку. Денег поменьше, зато без всяких «братанов». Я же больше ничего не умею, Антош. На самом-то деле.  — Это как сказать. Я ссыкло, не смог бы выстрелить в человека. — А знаешь какой человек самый опасный? — внезапно в ней проснулся философ.  — Не знаю… тот, у которого отхода?  — Я тебя умоляю. Только если для самого себя, — фыркнула Лиза, — я о другом. Нет человека опаснее, чем тот, которому нечего терять. А я ничем не дорожу, так что для меня взять пушку и пойти стрелять — плёвое дело.  — Ты не думала направить эту смелость в другое русло?  — Думала, — она саркастично, даже зло, улыбнулась, — но это уже не твоя забота. Подумай о себе.  — Надо бы, — я попытался сменить разговор на менее серьёзную тему. Ну не хотелось мне тогда рассуждать о своём будущем, — что делаешь сегодня вечером?  —  Как я рада, что в наших взаимоотношениях всё дозволено, — усмехнулась Лиза, — ну, приезжай, адрес знаешь.  На рассвете я проснулся на раскладном диване в Лизиной однушке, купленной родителями. За окном гудела первая электричка, небо заполонил пар из трубы на близлежащей промзоне. В самой квартире, как всегда, бардак. На полу коробки, которые Лиза за полгода проживания здесь так и не разобрала. А все её доходы валялись на спинке стула письменного стола, у нас в ногах и еще малая часть сушилась на застеклённом балконе.  Поднявшись, я выключил режим «не беспокоить» на телефоне и сразу врезался в большое количество уведомлений. Как это обычно бывает, получив много сообщений, ты раздражаешься, думая, что это очередной срач в группе класса или что-нибудь подобное, не сильно важное. Однако если это что-то серьёзное, уже не до раздражений.  Я читал сообщение в чате от классной руководительницы. С каждым словом сердце всё быстрее уходило в пятки.  «Ребята, случилась страшная трагедия. Ваша одноклассница, Ева Ковалевская вчера скончалась в больнице от передозировки препаратами. Предположительно суицид. Прощание состоится в понедельник в 10:00 в центральной больнице. Желающие могут прийти. Родители девочки попросили предупредить, если вы собираетесь присутствовать и, разумеется, вести себя тихо».  — Предположительно, — пробормотал я, заплетающимся от шока языком.  На автомате я полез в шкаф, где у Лизы стоял растворимый кофе. Поставил чайник, и, собираясь закрывать шкаф, заметил пакетик с таблетками.  Не долго думая, закинув одну под язык, я пошёл в ванную. Умывшись, долго-долго стоял у зеркала, думая над тем, в какого бесчеловечного урода я превратился. Банально, знаю. А с другой стороны, когда узнаёшь о смерти близкого человека, твой мозг не думает об оригинальности. Слово «близкий» вдруг засело в моей голове. Чувствовала ли она это? Знала? Вряд ли. Ева и так была несчастлива. Родители, зацикленные на материальном, вырастили дочь, лишённую любви. Но ведь, действительно, она не продаётся. Она не смогла жить, поняв, что её никто не любит.  В последний раз я взглянул на её лицо. Белёсая кожа, обтянутая вокруг скелета, потрескавшиеся бледные, почти синие, губы. Некогда молодая девушка, на щеках которой всегда играл румянец. А большие кукольные глаза, напоминающие два айсберга, навсегда останутся закрытыми.  Положив две бордовые розы, я вернулся к остальным. Остальные — родители, брат и пара одноклассниц, с которыми она общалась и которые недобро на меня смотрели. Бабушку увели приводить в чувства работники морга еще в самом начале церемонии.  Держались только я и её брат, рослый парень лет двадцати, с такими же девичьими глазами. Девочки молча лили слёзы, родители всхлипывали.  Он подошёл к гробу, взял сестру за руку.  — Прости, — вздохнул он и сжал губы, — Как лилея глядится в нагорный ручей

Ты стояла над первою песней моей,

И была ли при этом победа, и чья, —

У ручья ль от цветка, у цветка ль от ручья? Ты душою младенческой всё поняла,

Что мне высказать тайная сила дала,

И хоть жизнь без тебя суждено мне влачить,

Но мы вместе с тобой, нас нельзя разлучить.

Та трава, что вдали на могиле твоей,

Здесь на сердце, чем старе оно, тем свежей,

И я знаю, взглянувши на звезды порой,

Что взирали на них мы как боги с тобой.

У любви есть слова, те слова не умрут.

Нас с тобой ожидает особенный суд;

Он сумеет нас сразу в толпе различить,

И мы вместе придем, нас нельзя разлучить!

Закончив читать, он добавил:  — Фет, твоё любимое стихотворение.  Положил ей в руки четыре фиолетовых гвоздики и, не взглянув ни на кого, он ушёл, остановившись на секунду у самой двери. Повернув ручку, парень всё же удалился.