Дорога в никуда

На следующий день я проснулась уже после обеда. Неприятные ощущения. Ненавижу просыпаться позже десяти. Чувствую себя овощем. Особенно если в комнате разбросанные вещи и противная духота, потому что окно не открывалось с ночи. Открыв форточку нараспашку, я хоть чуть-чуть побросала вещи в шкафы.  Добралась до рюкзака Антона, из которого вывалилось вообще всё. Он, судя по тому, что его вещи валялись так уже пару дней, даже не думал это всё прибирать. Иногда начинаю понимать свою мать, которая орёт на отца за не помытую тарелку. Я не стала рыться, просто сгребла его вещи под письменный стол.  Из кармана рюкзака выпал блокнот. На нем было написано чёрным маркером, размашистым, почти врачебным почерком Антона: «Философия Смерти».  Полистав, я поняла, что это заметки к его фильму. Разобрать я успела только одну сцену, потому что с почерком Антона нужно поступать в медицинский: «Гелла стояла на могиле своего шестимесячного сына. Июстúмор никого не забирает просто так. Об этом с детства знал каждый житель их далёкого северного городка с противной прохладной погодой и вечной слякотью. Серо-фиолетовые викторианские особняки, угольно-пепельное небо, дамы в грифельных туалетах и слёзы. Все, что она видела здесь каждый день. Даже на балах и званых вечерах в публичном доме царила эта серость. Гелла — плохая мать. Это всё, чего от неё хотело услышать божество, окутавшее своими щупальцами это место».  Стук в дверь. Я быстро швырнула блокнот в угол. Антон просунул свою лохматую голову в дверной проём:  — Доброе утро. Кофе будешь?  На кухне сидел Никита, как всегда мрачный. С мокрой белобрысой головой и сигаретой.  — Ник, чё с лицом? — издевался Антон, наливая мне кофе.  — Тебе бы проветрится, — у меня вдруг родилась мысль. — Вчера мы договорились, что будем делать что хотим, так ведь?  Давыдов неуверенно кивнул. Обещать что-то по пьяне — плохая идея.  — Так вот, — продолжила я, — хочу научится тачку водить. Ты, Ник, вроде, тоже не умеешь, так что одевайся и поехали, — с этими словами я ушла в ванную, не собираясь слушать, что они скажут.  Признаться, отвлечься нужно было и мне. После рассказанного вчера Антоном я пребывала в замешательстве. Вся эта история с его бывшей, мягко выражаясь, не выдавала его в лучшем свете. А выражаясь нормально — выставляла полным мудаком. Если отбросить все моральные аспекты, знать его судьбу в целом, понимать, что он за человек, можно понять что он об этом сожалеет. Ему стыдно, и со мной Антон ведёт себя совершенно по-другому. Доверяет, любит, заботится. Но такова моя природа — сомневаться во всём и везде. По правде, лучше бы я этого не знала, потому что голова переполнялась мыслями, не самыми хорошими. Где гарантия, что завтра он не сорвётся? А срывался он не единожды. И тогда он тоже будет вести себя со мной, как с вещью? Даже если нет, то… Получается, со мной он пытается исправить эту ошибку и стать лучше? Значит, скорее всего, захочет серьёзных отношений. После моего совершеннолетия предложит съехаться, а дальше? Свадьба и дети что-ли? Я настолько была занята анализом своей личности и жизни в целом, что не заметила, насколько у нас всё далеко зашло. Готова ли я к этому? Если я в нём сомневаюсь, то тогда нет? А если я его люблю, то да? Первый раз в жизни мне предстояло принять более серьёзное решение, чем выбрать то, что я буду есть на завтрак. Когда не готов решать проблему, есть только одно решение — избегание.  — Ну что, ручки трясутся? — постебался Антон, глядя на меня в водительском сидении.  — Да нормально, — отмахнулась я, — по-моему, ты нервничаешь больше, чем я.  Ник сидел на заднем сидении с вейпом, как всегда молча, и наблюдал за процессом.  Мы специально выехали далеко за город и нашли пустырь за проселочной дорогой. Я оглянулась:  — ГАИшников точно не будет?  — Точно-точно, — пробубнил Антон, — тут и людей-то нет. Ладно, давай! Значит, — он задумался, подбирая с чего бы начать, — правую ногу ставь между педалью тормоза и педалью газа.  Я внимательно слушала и выполняла всё, что он говорит.  — Заводи машину и переключай на «R».  — Чего куда?  — Коробка передач, — усмехнулся Антон.  Через три часа я уже неплохо ездила. Решив передохнуть, я слишком резко выжала тормоз, и ребят чуть не впечатало в сидения.   — Антон, ну ты герой. Я бы уже раз десять на неё наорал, — мы даже забыли что Ник здесь.  — Ой, иди в жопу! Может сам за руль сядешь?  — И сяду, — ответил он, поедая чипсы.  — Давай. Только не по пустырю, а по дороге! — я вышла из машины и пересела назад.  — Так, стоять, вороные! — воскликнул Давыдов.  — Я ж учился. Чё-то там знаю.  — Уверен? — посмеялся он — Теперь и мне интересно. Ань, щас твою машину разъебут, окей?  — Ты же понимаешь, что только добавляешь азарта? — подметила я. — Давай ко мне на заднее и не нуди.  — Говно вопрос!  Миронов неуверенно развернул машину и принялся выезжать с пустыря. Нас хорошенько так тряхнуло:  — Лучше пристегнись, — сказал мне Давыдов.  — Да хуй с ним, — с этими словами я закурила, как романтичная особа, медленно выдыхая дым, и сложила ноги на сидение.  Никита медленно выехал на дорогу, пропуская первую, за эти часы, проезжающую машину. Затем нас еще раз протрясло и мы выехали на шоссе, набирая скорость.  — Блять, аккуратнее можно? — крикнул Антон. — И куда ты разогнался, в аварию попасть хочешь?  — У меня ощущение что я в машине с родителями, — фыркнула я, — расслабься, тут нет никого.  — Реально, завали ебало, — спокойно сказал Никита, чуть оборачиваясь к нам, но продолжая вести машину.  — Собака! — воскликнул Давыдов.  — Да ты вообще мразь конченая, — посмеялся Ник, так холодно и высокомерно.  — На дорогу выскочила, долбоёб! — крикнула я.  Миронов резко затормозил, еще хуже чем я:  — А сколько было разговоров, — усмехнулся Антон.  Я выскочила из машины и увидела чёрного лабрадора. Уже явно не щенка. Весь мокрый и дрожащий.  — Кто ж тебя бросил, — вздохнула я и протянула руку, чтобы погладить пса. Тот дёрнулся и зарычал. — Ну тихо-тихо, — успокаивала я и продолжала медленно тянуть руку.  Пёс немного успокоился и позволил до себя дотронуться.  — Породистый, — подметил Миронов, — вряд ли бродячий.  — Да, щас бы тысяч сто сбил, — он присел рядом со мной, чтобы потискать собаку.  — Ошейник есть, значит, наверное и телефон владельца? — говорила я, пытаясь найти на нём адресник. Но нашла только кличку, — Пéрро, вот где твои хозяева? Никита показал нам телефон с картой: — Поблизости деревня. Надо съездить и поспрашивать чья.  — Хорошая мысль, — согласился Давыдов, — только на этот раз за рулём я, — Перро, пойдём с нами! — заулыбался он и потрепал лабрадора по макушке.  Сначала он не хотел садиться в машину, я пыталась его протолкнуть, но он будто в землю врос.  — Давай, полезай! Мы тебя домой отвезем! — говорила я, стиснув зубы и пытаясь затолкнуть его в салон.  Миронов ловко залез рукой в багажник: — У вас там есть чё пожрать?  — Да, там пакет с продуктами стоит, — сказал Антон.  — Ага, который ты вчера забыл занести домой, — проворчала я.  — Перро! Пс-с! — шепнул Никита, показывая собаке упаковку колбасы.  Передними лапами Перро залез в автомобиль и я легонько протолкнула его внутрь.  Деревня была бедноватой. В основном состояла из старых советских дач. Никакого асфальта, только щебень с гигантскими лужами. Мы колесили по ней уже минут двадцать, пытаясь найти хоть одну живую душу.  Мы подъехали к одному из домиков. Он был одним из самых старых. Покосившаяся деревянная дача на крошечном участке с туалетом на улице. Бабуля крепкого телосложения с платком на голове развешивала белье во дворе.  Антон выскочил из машины.  — Простите, пожалуйста! — крикнул он ей.  — Чего? — переспросила женщина и подошла ближе. Давыдов откашлялся: — Мы собаку нашли. Тут, рядом, на дороге. Не знаете чья?  — А собака-то где? — недоверчиво спросила бабушка.  Ник любезно распахнул дверь, удерживая одной рукой пса за ошейник. Перро тут же начал лаять и вырываться.  — Перро зовут, — добавил Антон.  — Ну я, вроде, всех соседей-собачников знаю… Не видела такой, — задумалась она, — вы поезжайте в приют. На выезде с деревни прямо километра два. Указатель будет.  — Спасибо!  По мере того, как мы приближались к приюту, Сочи уже не казался мне таким солнечным и прекрасным. Вроде всё те же прекрасные горные пейзажи с озёрами и реками, но местами появлялся мусор и совсем грустные домики, в которых старики доживали свои последние года. Такие же пенсионеры, как та женщина, подсказавшая нам дорогу до приюта.  — И где этот сраный указатель? — вздыхал Давыдов.  — А вот, — неуверенно сказала я, глядя на сгнившую деревяшку воткнутую в полутора метрах над землей с надписью «Друг Человека» — приют для собак».  Мы увидели что-то похожее на амбар. Состояние приюта относительно приличное: чисто, клетки не разваливаются. К тому же на природе — собакам нескучно и есть где погулять.  Но было видно, что всё это еле держится. Многие собаки больные, да и помещению не помешал бы ремонт. Это не говоря уже о том, что любому псу лучше с хозяином.  В зоне нашей видимости была только девочка, лет тринадцати. Она выгуливала сразу пять собак. Две больших, явно тяжелее и сильнее её самой, и пару дворняжек среднего размера. Как она только их удерживала?  — Привет, — Антон вышел из машины и открыл заднюю дверь, — ваш пёсик?  Перро, увидев девчонку, сразу накинулся на неё, измазывая её простенькую одежду грязными лапами:  — Вот ты где! — она засмеялась и почесала пса за ухом. Тот успокоился и сел рядом с ней. — Спасибо вам. Если хотите, можете на собачек посмотреть, погулять. А то к нам давно никто не заезжает, — у девочки был очень милый и дружелюбный голос.  Мы вошли в помещение. Сразу послышался лай. Собаки оживились и чуть ли не выпрыгивали из клеток.  — Я бы не держала их в клетках, но не справлюсь с ними всеми разом.  — А ты одна тут, что ли? — спросила я, заметив, что кроме нас четверых здесь ни души.  — Я самостоятельная, родители часто на меня их оставляют, — интонация её голоса изменилась. Незначительно, но я замечаю такие вещи. Что-то здесь нечисто.  — Как звать тебя? — спросил Антон.  — Эля, — смутилась девчонка, поправляя две светловолосые косички.  Ник завис возле одной из клеток. Там мирно сопел лохматый седой пёс без одного уха.  — Это Динка, — с умилением и трепетом заговорила Эля с Мироновым, — старушка наша. В последнее время она только спит.  Динка, услышав голос хозяйки, открыла свои янтарно-карие, почти человеческие, глаза и сложила брови домиком. Собака лениво поднесла морду к клетке, давая себя погладить.  — Может, вам что-то нужно? — задумчиво поинтересовался Ник.  — То есть? — непонимающе спросила девочка.  — Деньги, корм, ветеринар. Что-нибудь?  — Поясню, — вмешался Антон, — мой друг предлагает финансовую помощь. И поскольку денег у него до жопы, можешь просить всё, что хочешь.  — Именно так, но, как всегда, Антон, тактичность — не твоё, — прокомментировала я.  — Вы что? Ка… — Ну «вы» это перебор. Я еще не настолько старый, этому вообще семнадцать еще, — посмеялся Давыдов.  — Какие деньги? — отмахнулась Эля — Я ничего не возьму, серьёзно!  — Как знаешь, я два раза не предлагаю, — пожал плечами Ник.  — А с собачками можно погулять? — в надежде спросила я. — Они такие милые…  — Конечно, — снова мило ответила девочка, — сколько угодно!  До самого вечера мы провозились с животными. Играли, выгуливали. Эля будто бы была мамой каждого из них. Знала историю жизни каждого. Любая из собак для неё родной ребенок, личность.  Например, когда я кидала палку Перро, к моим ногам прибился пушистый белый щенок без лапки. Он всё равно был довольно подвижным и энергичным, норовил отобрать палку у лабрадора, лаял на него, запрыгивал. Перро реагировал спокойно, из-за чего картина была довольно смешной. — Это Кокос, самый маленький, ему всего три месяца, — сказала Эля, спокойно разнимая собак, — на помойке его нашли.  — А что с лапкой?  — Не знаю, но, подозреваю, деревенские мальчишки-живодёры. Руки бы им всем поотрывать, — вздохнула она, — те, кто мучает животных, должны получать по заслугам. Жаль, в жизни нет места справедливости.  Еще меня очень зацепила история Динки, которая, как самая старшая, не играла и не гуляла со всеми, а гордо восседала у дверей амбара, как надзиратель. Её яркие глаза светились как маяк.  Эля рассказала, что в приюте она уже пять лет из своих девяти. По словам хозяйки, собак выкидывают совсем щенками, когда, что называется, «наигрались», или во взрослом возрасте, но там истории, как правило, сложнее. У хозяев закончились деньги, или умер тот единственный член семьи, кому была нужна собака, бабушка или дедушка обычно. Это так, пример. Но в целом отношение Эли к таким горе-хозяевам было отрицательным:  — Заметь, как по-разному относятся к собакам, да и вообще к любым животным, и к детям. Если ты в разговоре скажешь, что сдал ребёнка в детдом, потому что он тебе надоел, то точно столкнёшься с осуждением. А с собакой это почему-то в порядке вещей.  Динка потеряла ухо из-за прежней хозяйки. Ей была какая-то бабуля, проживавшая некогда в окрестной глухомани. Дети уехали заграницу и со временем навещали старушку всё реже. Та на старости лет потихоньку теряла рассудок. Деменция. Ну и как-то в бреду бросила в собаку топор.  — Вряд ли Динка понимала, что происходило с её хозяйкой, — говорила Эля, ласково глядя на героиню рассказа, — но видя что ей плохо, попыталась защитить. А бабка, наоборот, думала что на неё нападают. Вот так и получилось.  Соседи, давно подозревавшие, что у неё едет крыша, в ту же секунду сбежались на вопли женщины и собачий визг. Динку с боем отобрали и привезли в приют.  — А старушка? — с интересом спрашивала я.  — Звонили детям. А те ведь номера сменили. Тогда мало кто мессенджерами пользовался, еще и в деревнях. Да даже если бы дозвонились, пока билеты купят, пока прилетят, пока доедут… А вопрос нужно было решать здесь и сейчас. В общем, оказалась бабушка в доме престарелых. Вроде, даже месяца не прошло, как её не стало. Динка, мне кажется, всё ещё скучает. Собаки ведь никогда не держат обид. Наверное, поэтому некоторые люди и позволяют себе обращаться с ними как угодно. Доброта порождает вседозволенность.  «И откуда столько мудрости в этой маленькой девочке?» — крутилось в моей голове, пока мы ехали домой.  Квартира, которую мы сняли, была относительно неплохой, но маленькой. Всё-таки сезон, поэтому ценник задирали вдвое.  В ней было две комнаты. В гостиной на диване спал Гриша, а в другой мы с Антоном. В ней был матрас, простенький белый шкаф из «Икеи» и деревянный стол со стулом. Но самым лучшим местом был балкон. Дом находился на горе, квартира на предпоследнем этаже. Поэтому ночью отсюда открывался необычайно прекрасный вид на город. Зажигались огни в окнах и на улице, шумел майский ленивый ветерок, шуршали морские волны вдалеке.  Можно было сидеть часами на диване этого балкона, курить, смотреть фильм или писать.  Позавчера мы тут и уснули с Антоном. Включили фильм, на который забили минут через десять. Зачем разбираться в сюжете, если есть кое-что поинтереснее. Так мы и пролежали до самого утра. Обнимались, целовались, не замечая времени. Его руки скользили по моей спине и талии, одновременно легко и непринужденно, и одновременно удерживая, будто я собираюсь убежать. В такие моменты самое крутое — это состояние полной свободы мозга от мыслей, сомнений и страхов. До этого я даже себе представить не могла, как можно ни о чём не думать.  Но всё же, одна мысль, будто карманник, который тащит кошелёк из куртки, как только ты на секунду отвлёкся, проскользнула в мою голову. Ушла она так же тихо и незаметно, как и появилась, забрав все моё наслаждение моментом. «Это ведь не навсегда», — думалось мне. Скоро поступление, нужно будет возвращаться в Москву, объясняться перед родителями. Эйфория от таблеток стремительно исчезала, от чего мне становилось жутко. Как мне вообще пришла в голову идея сбежать в другой город без гроша в кармане? Ощущение, что это был кто-то другой. Кто угодно, только не я.  Отличало меня от прежнего состояния только то, что при малейшем возникновении таких мыслей или проникновении в мой разум сомнений, в своей голове я громко орала «Стоп!». Если виузализировать эту мысль, как учила Елена Фёдоровна, то выглядело это как-то так: я сижу на стуле, в помещении, похожем на студию, с чёрными стенами, вокруг меня, на таких же, собрались в круг десять одинаковых лиц. Кудрявых, черноволосых, с темно-карими глазами, на которых ресницы ощутимо касаются верхнего века даже в расслабленном состоянии, и чуть обкусанными губами, потому что бальзамом пользоваться лень. И все они твердят что-то своё. И чтобы выслушать каждую, нужно слишком много времени, которое я не готова тратить. Поэтому лучший способ, к которому я прибегаю всё снова и снова — забыть проблему и избегать её как угодно. Самообман, если короче.  Я включила музыку и, подпевая себе под нос, немного прибралась в комнате. Заправила кровать, отнесла грязные чашки на кухню, где Антон с мокрой головой, развалился на диване и доставал Гришу:  — И когда будут деньги? — спросил он.  — Завтра утром, — тяжело вздохнул его друг и захлопнул ноутбук. Гриша, конечно, всегда был каким-то нервным и раздражённым, но сегодня особенно сильно.  — Что за деньги? — вмешалась я.  — Да так, — Давыдов подскочил с дивана и подошёл ко мне, — помог Грише кое-что разрулить. Давай помою, — с этими словами он подвинулся к раковине и включил воду.  — Снег сегодня пойдёт, не иначе, — усмехнулась я.  Гриша завалился спать, а мы ушли в комнату. Вечерело.  — Ты весь день какая-то напряжённая, — сказал он. И этих слов я боялась как огня. Не дай бог догадается. Если он поймёт, что своей правдой и честностью всё испортил, ему будет только хуже.  Врать, врать и ещё раз врать.  — Всё хорошо.  — Тогда, может, прокатимся?  — Давай, — заулыбалась я. И зачем согласилась? Хотя сидеть в четырёх стенах с айтишником-травокуром не хотелось. Да и скучно.  Мы вышли на улицу, уже была глубокая ночь. Для меня это уже стало обыденностью. Раньше меня и в магазин-то после десяти не выпускали.  Горный воздух даёт невероятное спокойствие и даже имеет особенный запах. Лёгкий, свежий, чуть прохладный. Хоть мы здесь уже неделю, я не перестану говорить, как тут красиво. Горы, словно добрые спутники горожан, гордо возвышаются над ними, выпуская из себя бурные реки. Шум бьющейся по камням пресной воды отдалённо слышался отовсюду. А вдалеке Чёрное море, которое ночью приобретало тёмно-ультрамариновый цвет. Лишь вдалеке виднелось два малюсеньких огонька двух кораблей.  Мы только отошли от подъезда. В мёртвой тишине я услышала быстрые шаги по щебню и звук разблокировки нашей машины. Антон и я, обернувшись, заметили Миронова.  — Ник, ты куда? — окликнул его Давыдов.  — Эля позвонила. Чё-то случилось.  — Что произошло-то? — поинтересовалась я.  На что он спокойно, ничего не выражая на лице, пожал плечами и сел за водительское сидение.  — Так поехали, поможем! — засуетился Антон.  — Нахуя? Идите куда шли, — отмахнулся Ник.  — Хотя бы для того чтобы ты за руль не садился, шумахер, — съязвил он и, оттолкнув его от передней двери, сел в водительское кресло.  — Она не похожа на человека, который чуть что бежит за помощью, скорее наоборот, — бормотала я, пока мы ехали, — Значит что-то серьёзное.  Остальные молчали, даже Антон. Откуда не возьмись пошёл ливень стеной, тарабанящий по лобовому стеклу. Атмосфера нагнетала. Я боялась, как бы из-за этого не случилась авария — ни черта не видно ведь. Ещё и Ник, партизан чёртов, не говорил, что случилось. А я с самого начала подозревала, что что-то не так. Как это, маленькая девочка присматривает за оравой псов? Хотя, вряд ли она маленькая. Рассуждает совсем как взрослая, ещё и ответственная. Прямо как я когда-то. А теперь в моей жизни всё вроде и счастливо, но так неопределённо, что не может не пугать.  А через час мы все стояли в коридоре ветеринарной клиники. С противными бирюзовыми стенами, с местами облупившейся краской и побитой красной плиткой. Неприятно яркий белый свет постоянно моргал. Хоть фильм ужасов снимай.  И во всей этой обстановке находились мы четверо. Растерянная я, с рукой Антона аккуратно, положенной мне на шею. Ник, с задумчивым лицом и стеклянными глазами, облокотившийся на стену напротив, пачкая её измазанными в грязи кроссовками. А на единственном потрёпанном стуле сидела Эля и тихо хныкала, закутавшись в бежевый свитер с горлом. Её светло-русые косички пропитались дождем, потом и слезами. 

Can You Hear Them Sing? — Cemeteries

Feel the summer cold

Представьте наше недоумение. Мы, три здоровых лба и перед нами сидит плачущая девочка. И все такие крутые, взрослые, а помочь ничем не можем. Стоим как истуканы. Каждый из нас мог узнать в ней себя. Эля обладала таким же стремлением всем помочь, как Антон, Никита мог увидеть в ней свою независимость, я — задумчивость и мудрость. 

Burn the wood again

Динку повезли в операционную. Вот уже час прошёл. Но все присутствующие понимали, что скорее всего видели её в последний раз. Собака ненадолго проснулась, но тут подействовало снотворное. Янтарные горящие глаза закрылись ровно в тот момент, когда закрылась железная дверь. Тромб, кажется.  Так и случилось. Элю впустили попрощаться. Вышла она абсолютно каменная. Даже не плакала. 

It will warm our thoughts

После уговоров в три голоса, мы отвезли её домой. Жила она в той же деревне, где приют. С бабушкой. Как оказалось, родителей её не стало год назад. Точнее, только мамы. Своего отца Эля не знала. Бабушке уже за восемьдесят, вот её внучка и занимается приютом почти одна.  — Я хочу быть похожей на маму, — пролепетала девчушка, когда мы уже подъезжали к её дому, — она также любила животных и всегда им помогала. Наверное, поэтому она и ушла во сне. Так уходят только чистые души. 

As we circle it circle it

— Оставь мой номер, — сказал ей Миронов, — звони обязательно, если понадобится помощь.  Бессильные мы завалились в квартиру. Ник пошёл в совмещенную с гостиной кухню, к холодильнику. Я завалилась на диван с телефоном, а Антон пошёл на балкон к Грише.  — Сумасшедший день, — вздохнула я как бы обращаясь к Миронову.  — Угу, — сказал он, доедая вчерашний салат.  — Странная эта Эля. Слишком взрослая. Когда она плакала, у нас даже слов не нашлось.  — Лена бы поддержала её, — твёрдо сказал Ник. Без вздохов и сожалений. 

They will clean the ash

— Это точно. Антона нет, может расскажешь всё-таки?  — Да что говорить, — он похрустел пальцами рук и задумчиво барабанил ими по столу, — я не уверен что люблю её.  — Не уверен? Думала, ты не знаешь таких слов.  — Оказывается знаю, — Миронов бросил на меня ядовитый взгляд, будто змея перед укусом, — всё слишком быстро случилось и я решил уйти. Понимаешь теперь? 

Pour the water in

Я ринулась к холодильнику, дабы тоже раздобыть себе что-нибудь на очень ранний завтрак.  — Куда уж не понимать, — усмехнулась я, зеркаля его интонацию. 

Gather cult and mass The days are long again long again

Светало. Комната налилась холодным сиреневым цветом. В этом свете мельком блеснули прозрачные ледяные глаза.

Oh, can you hear her name?