Дорога в никуда

Вечер. Казанский вокзал. Уставшие мы сошли с поезда. Ник помог донести мне вещи до выхода, откуда нужно было вызывать такси.  — Тачку вызвать тебе? — спросил он, присев на бордюр, закуривая и открывая приложение в телефоне.  — Спасибо, хочу прогуляться, — я тоже села рядом, прибирая к рукам свою сумку.  Сделав у него затяжку, я вновь поднялась. Почему-то не хотелось уходить. Хотя, признаюсь, очень хотелось домой.  — Ещё увидимся? — неожиданно спросил он.  — Ну… да?  Я посмотрела в его прозрачные глаза. Мне кажется, или они стали живее? И лицо уже не такое холодное и каменное.  Миронов поднялся, протянул мне руку. Я неловко засмеялась и пожала её, ощутив твердую хватку. Как вдруг он обнял меня обеими руками. Не крепко, довольно отстраненно и сохраняя дружескую дистанцию, но я всё равно удивилась.  От него, как всегда, веяло холодом.  — Пока, — сказал он, отпустив меня через несколько секунд. 

Ночной ларёк — Монеточка 

Соседа сланцы протёрлись о бетон

Хочу подраться, да никого кругом

«У меня появились друзья, надо же» — думала я, улыбаясь как дура, пока ехала в трамвае до Андроньевской площади.  Но улыбка медленно исчезала, как облака, съедающие месяц на сером московском небе.  На остановке я вышла из трамвая.  Слева от меня Николоямская улица, по которой я всегда шла до Таганской, к своему любимому художественному магазину. Её украшали невысокие дореволюционные здания, а также на этой улице всегда было немного народу. Почему я любила свой район? Наверное, здесь есть чёткий переход от центра города к окраинам. Таганская площадь, со своей легендарной пробкой в любое время дня и ночи, с барами и ресторанами, которых было уже меньше, чем на Китай-городе. А над всем этим грозно наблюдала высотка на Котельнической набережной, к которой тянулись все переулки.  Но если пройти дальше, по улице Станиславского, магазины и кафе будут редеть быстрее, чем стихнут звуки машин с Садового кольца. А на площади, где сейчас стою я, и вовсе вы не подумаете, что находитесь в центре Москвы. Всего километр, а какая разница.  Бросив последний взгляд на Николоямскую, я подумала о том, что завтра обязательно по ней прогуляюсь и куплю новых красок.  Но мой дом был ещё дальше — в сторону промзоны и железной дороги. Там было уже совсем пусто. Ни людей, ни машин, ни пробок. 

На ржавых дверцах кружки от сигарет

Помедли, трезвость, не торопись, рассвет

Я быстро перебежала трамвайные пути и попала в сквер, где часто гуляла с папой в детстве. А если пройти дальше, там была железная дорога.  Помню, я пару раз туда убегала, когда ссорилась с матерью. Сидела там под мостом, злая, в одной кофте, ночью. Пока за мной не приходил отец. И в чём был смысл, если он знал, где я? Наверное, повоображать, что было бы, если бы у меня не было никого в этом городе. Как бы я справилась одна, оказавшись в такой ситуации.  Мой двенадцатилетний мозг всерьёз раздумывал, где мне ночевать, на что жить и что есть. Но каждый раз мы с ним сходились на том, что дома хоть и мамка злая, но зато тепло и есть, что поесть. А на работу меня не возьмут.  Кажется, невинный подростковый бунт. Но было над чем задуматься: а был ли у меня другой выход, кроме как оставаться с теми, кто меня так или иначе обидит?  Действительно ли я виновата в этом?  Проходя под этим мостом, я остановилась на секунду. Тут так тихо. Только шум колёс проезжающих электричек. Хорошее место, чтобы подумать. 

Свети, свети же, луна

Хоть зритель и один

И перспектива одна —

Открытый магазин

Шла я уже минут двадцать. И хоть в поезде толком не спала, усталости вообще никакой не было. Ноги не ныли. Казалось будто я вообще лечу, как призрак, с тёплой ностальгией осматривающий места, где бывал при жизни.  Со всем этим я перестала думать, что будет дальше. С моей учёбой, с Антоном… Клянусь, в поезде я думала только о том, как хочется домой. И вот, я добралась. Какой следующий шаг?  Я прошлась по тонкому бордюру Золоторожской набережной, вытянув руки перпендикулярно земле, чтобы держать равновесие. Мимо проносились машины. Кто-то бибикал, мол «сойди на траву, идиотка». Ведь одно неосторожное движение, и я упаду на проезжую часть.  Один такой заботливый человек пронёсся совсем близко и напугал меня так, что я действительно упала. Только в траву. Отряхнув джинсы я показала ему вслед средний палец. Затем по склону поднялась к алее, чтобы дотопать до своей обшарпанной девятиэтажки. Мимо офисов и шиномонтажек. 

Я вышел из дома в чужом пальто

Район незнакомый, район — не тот

Остановившись, чтобы завязать шнурки, я бросила взгляд на соседнюю улицу, которая виднелась через деревья. Там были гаражи. Я вспомнила, как мы с Антоном угоняли свою же машину.  Почему-то у меня не было никакой злости. Наверное, всё дело в том, что я отходчивая. Поэтому чувствовала чуть больше чем ничего — мимолётную теплоту, оставшуюся после нашего побега.  Многое я поняла и переосмыслила. Так что у меня было чувство, будто я возвращаюсь из большого, долгого путешествия. Хотя меня не было-то от силы месяц.  Через неделю уже первый выпускной экзамен. Вот одноклассники обалдеют, моя мать же наверняка прославила меня на весь район.  Я тихонько посмеялась себе под нос и пошла дальше, пританцовывая под музыку в наушниках. 

Тут все молчаливы, тут все в тоске

Закончилось пиво в ночном ларьке

По пути я встретила нашу бродячую собаку, тёмно-коричневую дворнягу с белым пятном, переходящим с левого уха на глаз. Никто не знал её имени, а называть как-то по своему не хотели. Но бабушки из нашего дома всегда оставляли ей воды и еды у подъезда.  Вспомнила про Динку. Про Элю. Как она там? Человек с по-настоящему большим сердцем. За таких людей всегда искренне переживаешь и желаешь, чтобы у них было всё хорошо.  А какой сегодня был закат! Ярко-оранжевый, переходящий в лиловый. Где-то вдалеке гремел гром, свидетельствующий о приближении майской грозы. Пахло весной. Я даже не заметила, как прошла моя аллергия. Хотя забытый назальный спрей с ментолом всё также покоился в кармане джинс.  На горизонте показался мой дом. 

Вон в подворотне прохожий тоже пьян

Глазеют окна и знают то, что я

Веду дорогой совсем не в магазин

Обойдя его, чтобы пройти к своему подъезду, я заметила машину скорой помощи. А затем и фигур возле неё. Отец стоял возле носилок, на которых лежала моя мать.  Заметив меня, папа побледнел. Хотя вид у него был и так уставший. Его клетчатая пижама была помятой, хотя всю одежду моя мать всегда выглаживала так, что она была похожа на лист бумаги. На ногах у него были одни тапочки. Его любимые, серого цвета, пушистые, вернее даже сказать, лохматые. Они уже давно просили есть, но тапки — это единственное, что ему удалось отвоевать у матери.  Я медленно поплелась к машине скорой, уже зная, что сейчас начнётся. Мать приторно вздыхала, пока ей ставили капельницу: — Явилась, — бросила она.  Не обращая на неё внимание, подошла к отцу, обнялась и оглядела их двоих: — Что случилось?  Отец открыл рот, но мать даже не дала ему сказать: — То, чего ты добилась. В могилу меня сводишь!  Я перевела взгляд на папу. Он, наверное, адекватнее объяснит происходящее: — Обморок. С кем не бывает, — сказал отец в своей привычной оптимистичной манере.  Я так скучала по ней, что улыбнулась.  — Чё лыбишься? Радуйся, помрёт мамка.  — Ириш, ну что ты такое говоришь!  — Сейчас закину вещи и вернусь. Поговорим нормально, — вздохнула я и направилась к подъезду.  — Нашла время, — проворчала мать.  — Да чтоб ты сдохла, — процедила я себе под нос и закрыла дверь подъезда.  — Аня! — разочарованно воскликнул отец мне вслед. 

А у меня секретов много, а слушатель — один

Замок в квартиру отец всё-таки починил. А так больше тут ничего не изменилось. Прихожая пахла дорогостоящим женским парфюмом. Этот приторно сладкий и терпкий запах никак не сходился с его обладательницей.  В моей небольшой комнате в самом дальнем углу квартиры было всё на своих местах. Разложенный и незаправленный диван, одежда на спинке стула, валяющиеся краски и карандаши на столе.  Я присела на диван, опуская сумку на пол. Только сейчас на меня обрушилась усталость. Но нужно было идти.  — И что, доктор, нужна госпитализация? — взволнованно спросил отец.  — Да, где-то на два-три дня. Было бы здорово, если бы с ней кто-то поехал. Пару часов всего, узнать у врачей что нужно и привезти, — бурчал врач, смотря то на мать, то на свои записи.  — Анют, иди домой, я тогда позвоню и соберёшь вещи, — распорядился отец.  — Нет. Со мной поедет Аня, — чётко сказала мать, будто воскреснув из предсмертного состояния.  «Нет, нет, нет и еще раз нет!» — пронеслось в моей голове.  — Вы уверены? — медленно проговорил доктор — Лучше чтобы с вами поехал взрослый человек, то бишь ваш муж.  — Не надо со мной говорить, как с сумасшедшей, — огрызнулась она и приказала, — Аня, в машину!  Отец, как обычно, не смог ей возразить. Лишь пожал плечами и проводил нас.  Закрывающаяся кабина скорой в тот момент показалась мне вратами в ад.  Больше половины пути мы не разговаривали. Лишь обменивались гневными взглядами. Как вдруг, она спросила: — Набегалась? Захотела жрать и домой пришла.  — Ты хотела мне нотации почитать? Для этого заставила тащиться с тобой?  — Голосок прорезался, — усмехнулась мать.  — Да. Я больше не буду твоей персональной терпилой.  — Да мне плевать, делай, что хочешь, — вздохнула она. И в её интонации не было никакой манипулятивности. Скорее безысходность.  Больница, в которую нас привезли, была хоть и государственной, но хорошо отремонтированной. Сразу чувствовался контраст между той ветеринарной клиникой в Сочи, которая скорее была гробом для живых.  А тут повсюду пахло свежей краской, уборщица во всю надраивала полы и даже не орала: «Куда прёшь, не видишь я мою?!».  Мать увезли в палату. Я не сильно интересовалась её состоянием. Я купила себе шоколадку в автомате и присела на кушетку, в том же отделении.  Через пару минут мне захотелось в туалет. Выходя из него, я постаралась побыстрее пробежать мимо палаты матери, дверь в которой была открыта нараспашку.  — Аня! — приказным тоном крикнула женщина. Затем, чуть подобрее, — Подойди сюда.  Я поплелась к ней.  — Присядь.  — Спасибо, постою, — равнодушно отчеканила я, оперевшись о стену коридора палаты, скрестив руки на груди.  — Слушай меня внимательно и не перебивай, — она даже не обращала внимания на мои издёвки. Хотя раньше, если бы я осмелилась ей сказать что-то подобное, в меня бы прилетел в лучшем случае тапок, — с чего бы начать…  «Когда-то я была такой же молодой как ты. Такой же творческой, легкомысленной, если вовсе не глупой. Мне восемнадцать, я стою на вокзале в Минске, с одним маленьким чемоданом. Мать в слёзы, бабушка суёт сумку с продуктами. А я думала, что всего добьюсь сама и мне никто не нужен. В том городе меня ничего не держало, перед моими глазами была только мечта — театральный. Съемки, гастроли, поклонники. Но даже в те времена ходили слухи о таких же дурочках, которые уехали, не поступили, а потом оказывались на улице, на трассе, в тюрьме. Где угодно, только не на сцене.   Однако я была действительно талантливой, поэтому даже не рассматривала вариант, что такое может произойти со мной. В том небольшом театре, где я играла, все режиссеры, мамаши и сами актрисы пищали: «Тебе надо в Москву!». Ну я и поверила в себя. Была у меня и первая любовь, там же, в Минске. Коля. Николай Львович Сперанский. Красавец под два метра, с красновато-чёрными глазами. Старше меня был на три года. Гениальнейший художник. Конечно, современные художники редко добиваются популярности уровня Айвазовского или Малевича. Но всё же, знающие и интересующиеся люди любят его за невероятно живые портреты. Как правило, мрачные. Он любил писать в сумерках или при свечах. На окраинах Минска у него была студия, куда я часто сбегала из дома.  Мать была против моего увлечения театром, всегда говорила: «Иди бухгалтером, юристом, банкиром, только не актрисой. Мне не нужна дочь проститутка!». Не давала мне репетировать дома. Однажды даже легла на пороге, из-за чего я опоздала на спектакль. А ведь была моя первая главная роль…  Поэтому репетировала я у Коли. Ему не мешало, и даже нравилось слушать, как я читаю стихи или монологи.  Но всё когда-то заканчивается. Он уехал в, тогда еще, ГДР, в Дрезден. Сначала на выставку, потом его сразу отправили на конкурс. А потом обе части Германии объединились, затем уже и союз развалился. В общем возвращаться он не захотел. Распрощалась я с ним в письме, наполненном юношеской эмоциональностью. Ответа не дождалась, уехала.  В Москву я направлялась в надежде на успешную карьеру, счастливую любовь и лучшую жизнь. Как и многие другие в том вонючем плацкарте.  Вот только ничего, кроме слёз я в этой Москве не видела. Поступить-то поступила. Талант есть. Была лучшей на курсе. Девчонки завидовали страшно!» — она тяжело вздохнула, цокая языком.  Я стояла всё также в дверях, не горя желанием это слушать. Но ей удалось приковать мой интерес, хотя бы потому, что мы с ней увиделись впервые за месяц, и она не орала, не кричала и не лезла на меня с кулаками. Должно быть, хочет сказать что-то важное. Поэтому я подвинула себе стул, присела, и терпеливо слушала дальше.  «Помню, был у нас годовой экзамен по сценической речи. Мне нужно было прочитать монолог из «Гамлета». Не так уж сложно, поэтому на экзамен я пришла почти как на праздник. Насторожило меня то, что возле аудитории никого не было. «Я опоздала на пять минут, не могу же я быть первой?» — думалось мне. Двери заперты, но делать нечего, села на пол и стала ждать. Десять минут, двадцать, полчаса…  — Лапшина! — окликнул меня декан, — Никак на экзамен явилась?  — Ну да, — ничего не понимая, хлопала я накрашенными глазами.  — Вовремя. Уже ушли все давно!  — Как?! — заволновалась я.  — А вот так! — передразнил меня мужичок.  — Семён Петрович, что вы пугаете? Начало в десять!   — Перенесли на восемь. Староста должна была всем передать.  — Вот оно что, — ошарашенно сказала я, — что ж делать?  — Что-что, на пересдачу!  Пока я стояла и хлопала глазами, декан уже скрылся за поворотом на лестнице.  Ксюша Морозова, староста. Ненавидела меня больше всех. На предыдущей неделе, режиссер и вовсе отдал мне роль Офелии, которая изначально предназначалась Морозовой. Обосновал он это тем, что у старосты «и ноги кривые, и текст проговаривает хуже, чем в немом кино».  Она или взятку кому-то дала, или натурой расплатилась, или друзья помогли. Не знаю. Сначала меня подставила, а потом сделала так, что я не попала на пересдачу. Выставила всё так, будто я сама не явилась на экзамен. В общем, так я и оказалась в списках на отчисление.  Оставалось одно — купить билет до дома и идти работать в продуктовый ларёк. Или к бабушке в деревню. Она-то всем рассказала, что внучка в Москве. А приехав туда, я моментально стану объектом всеобщего осуждения. Закон маленьких городов и деревень.  Середина июня. Все вступительные в другие театральные уже прошли. Я сидела на троллейбусной остановке возле вуза. Предстояло ехать в общагу за вещами. Пыталась не заплакать и понять, что мне делать дальше. Одно я знала точно — домой ни за что. Кажется, начинала понимать, как становятся проститутками.  — Отчислили? — ко мне подошёл веселый шатен с карими глазами. На солнце его волосы становились морковными.  — Отвали, ты мысли что-ли читаешь?  — Сначала «отвали», а потом вопросы задаешь, — посмеялся он и встал, облокотившись на рекламный стенд, скрещивая ноги в протёртых шлёпанцах.  — Отстань, — я увидела свой приближающийся троллейбус, быстро протёрла глаза от осыпавшейся туши и прыгнула в двери.  — Всё хорошо будет, не парься! — подмигнул мне парень и махнул рукой.  Я успела подать документы в экономический. Вступительные сдала с божьей помощью — ничего в этом не понимала. Но на платное обучение в числе последних в списке попала.  Пришлось еще и устроится на работу, ночью продавщицей в ларёк. В общем жизнь становилась всё хуже.  В одну из смен я сидела, как обычно листала сто пятисотый гламурный журнальчик, дабы скоротать время до закрытия. Спать хотелось. И есть. Да и прохладно уже было. Октябрь как-никак. Заношенная дублёнка хоть и была зимней, но не грела ни черта. А предстояло еще ехать до общаги через весь город, чтобы поспать хоть немного и снова не пойти на первую пару.  Пять минут до закрытия. Я уже не могла терпеть усталость и холод, так что принялась закрывать кассу.  — Добрый вечер, бутылочку «Балтики», — голос показался мне знакомым.  Подняв голову я увидела лохматую рыжеволосую физиономию.  Отдав парню бутылку я пыталась вспомнить где его видела.  — Ты? — усмехнулся он.  — Я… — я растерялась, — не помню только где виделись.  Он щёлкнул пальцами, затем затряс ими в воздухе, судорожно что-то вспоминая: — Калининский проспект, весна, троллейбусная остановка! — воскликнул он и представился, — Витя.  — Ира, — впервые за долгие месяцы я улыбнулась.  Он дождался, пока я закрою ларёк, а затем мы вместе пошли до метро.  За ту прогулку я выяснила, что он коренной москвич, учится на журфаке и живет в доме напротив моего ларька. Он показался мне очень добрым. Было бы неплохо, если бы у меня появился хороший друг.  — Не страшно тебе одной ходить в такое время? — спросил Витя.  — Не страшнее чем в деревне в Беларуси, — махнула я рукой.  — Не уехала обратно? Почему?  — Глупый вопрос, — подметила я, — даже сейчас я мну жопу на холоде за копейки, учусь там, где не хочу… — я хотела сказать, что это было лучше, чем остаться в Минске, но задумалась.  — И какой в этом смысл?  — С московским дипломом найду работу. Потом… Ну хоть как-то устроюсь тут.  Бутылка пива звякнула в его авоське вместе с пакетом мандаринов и банкой сметаны.  — Почему выпиваешь один? Ты алкоголик? — перевела я тему.  — Я вообще не пью. Отец послал, — он будто тоже не хотел это обсуждать.  Так мы и выяснили больные точки друг друга и больше никогда о них не вспоминали.  Метро уже показалось на горизонте, мы распрощались, и я поехала к себе. Странное было чувство. Хоть мы и виделись второй раз в жизни, чувствовалось, что у меня наконец-то появится друг в этом огромном городе.  Шли годы и я оказалась права. Мы с Витей проводили много времени вместе. Он мне стал как младший брат. Потому что есть в нём наивность и оптимизм, переходящие в раздолбайство. Хоть я это и ненавижу, в нём меня это всегда умиляло.  На третьем курсе, я с лёгкими душой и сердцем уволилась из ларька. Еле сдержалась чтобы не показать средний палец хозяину, который за два года не удосужился починить печку, работающую на последнем издыхании.  Всё потому, что меня взяли певицей в неплохой ресторан при отеле. Увидела объявление в газете, решила «чем чёрт не шутит» и пришла на прослушивание.  В вечер воскресенья, который выдался для меня и для голосовых связок крайне тяжёлым, я выходила из отеля, собираясь поймать такси. Моя усталость и жирный конверт с премией позволяли «шикануть» и не идти двадцать минут, на каблуках, через тёмную улицу, до метро.  Я увидела высаживающегося человека из подъехавшей жёлтой машины и собралась уже побежать ловить, как заметила знакомую фигуру. Два раза протёрла слипающиеся глаза. Нет, не показалось.  Из него вышел Коля. В выглаженном, но явно недорогом костюме. В руках он держал большой холст, наверное, примерно метр в высоту, завёрнутый в жёлтую бумагу. Меня он тоже заметил сразу, но не факт, что узнал. По мере того, как он приближался ко мне, я чувствовала запах коньяка и дешёвых сигарет.  Из гостиницы вышел пожилой мужчина. Выглядел он просто — флисовый свитер, грязно-бирюзовый, рыбацкие штаны болотного цвета, с огромными карманами, нечёсаные седые волосы, и густые, «гусарские» усы.  Он помахал рукой Сперанскому, тот кивнул в ответ.  Я таращилась то на старика, то на Николая.  Художник, наконец, обратил на меня внимание и улыбнулся: — Ира? Привет! — удивлённо сказал он, всучив картину мужчине с усами.  — Привет, Коль, — у меня не было никакого волнения, как ни странно.  Я была уверенна, что он не мог на меня насмотреться. Ещё бы! На мне было серо-голубое бархатное платье до колен, с глубоким декольте. Гофре из моих волос пшеничного цвета, бирюзовый макияж глаз, сделанный гримёршей дорогими французскими тенями. Стройные ноги украшали чёрные лакированные шпильки. На шее висело колье из камней, по виду напоминающих бриллианты, но, конечно, это были не они. Такое хрупкой студентке было носить опасно, вместе с головой оторвут. Ну и конечно же, таких денег, чтобы купить настоящую ювелирку, я в жизни не держала.  Сперанский дал мне свою визитку и скрылся в лобби гостиницы вместе с усатым человеком.  Домой я ехала окрылённая от этой встречи, а с утра набрала Коле и договорилась о встрече в пятницу вечером.  Всю неделю я витала в облаках, в ожидании встречи. То ли это любовь, то ли самая настоящая одержимость.  Лето сменилось осенью, а потом и зимой. В начале девяносто шестого я уже перебралась к нему в квартиру, неподалёку от дачи Строгановых. Там мы и прожили долгих десять лет.  Не могу назвать их счастливыми, как и несчастливыми. Так что, пусть будут «долгие». Это прилагательное довольно нейтральное, которое подчёркивает продолжительность, а не моё отношение.  Квартира больше была похожа на выставочный зал. Дома Коля никогда не работал, всегда уходил в студию в паре кварталов оттуда. Мог там пробыть и пару часов, и день, и три.  Творческому человеку положено выпивать. Есенин пил для образа, Ван Гог любил абсент. А Коля, видимо, как Ломоносов, вернулся из Германии алкоголиком.  Сперанский никогда не писал трезвым. В Дрездене он пристрастился к хорошему, «чистому» пиву. С утра выпивал и уходил в студию на целый день. Если не уходил, значит к вечеру переходил на коньяк.  В остальном, можно сказать, что у нас складывалась вполне обычная семья. Цветы на день рождения и восьмое марта, ссоры из-за грязных носков по квартире, поездки за продуктами в субботу утром. Вся эта рутинная жизнь была мне привычной. Так же жили мои бабушка с дедушкой, мама с папой, поэтому у меня и мысли не было о том, что хочется чего-то другого.  А Коле хотелось. Он мечтал путешествовать, даже без гроша в кармане, хоть сейчас на своём «Запорожце» был готов сорваться к морю, в горы. Да куда угодно, лишь бы не бродить по рынку и искать капусту подешевле.  Я терпеливо выслушивала его фантазии, попутно всё больше и больше убеждаясь в том, что я не та женщина, которая ему нужна. Он, в своём репертуаре, искал героиню своих портретов в реальной жизни. Загадочную, таинственную девушку, с бледным лицом и густыми волосами. Её глаза никогда не улыбались и были закрыты длинными ресницами. В отблеске огонька догорающей свечи её глаза приобретали демонически-алый отблеск. Самый известный его портрет. Он мог бы его продать за хорошие деньги, но картина уже пятый год была хозяйкой его студии. Остальные его портреты были лишь копией той молодой девушки. У них могли отличаться черты лица, количество одежды на теле, но то опустошённость взгляда, то мрачность освещения, то отблеск глаз, похожий на врата в преисподнюю, повторялись на каждой из них.  Бытует мнение, что если в вас влюбиться поэт или художник, вы никогда не умрете. В двадцать лет Коля написал серию акварельных этюдов со мной. На одном я вчитывалась в сценарий, сидя в своём коричневом платьице на диване у него в студии. На другом я курила в окно, на третьем читала монолог перед зеркалом. Однако, никто не узнавал в этих работах Сперанского.  Про Витю я совершенно забыла. В гостинице я проработала до дефолта в девяносто восьмом году. Пару раз видела его на своих выступлениях. Один раз в своей гримёрке видела букет белых роз. Он всегда дарил только эти цветы. Но ни разу мы с ним не говорили. Я не подходила, хотя замечала пристальный взгляд янтарных глаз в толпе выпивающих содержанок и толстых дядек.  В сентябре двухтысячного я забеременела. Как и любая наивная дура, надеялась что ребёнок удержит давно изжившие себя отношения. Но я слишком любила Колю, чтобы оттянуть до последнего момента эту новость. Не могла его обмануть.  Узнав об этом, он, вопреки моим сомнениям и опасениям, начал приводить себя в порядок. Пил только на праздниках или в гостях, устроился преподавателем в академию, стал членом Союза Художников.  Первые пару лет после твоего рождения, как медовый месяц. Но вор не может не воровать, курильщик не может не курить, и алкоголик не может не пить.  Его утомляла семейная жизнь, работа преподавателем, где за кучу бумажной работы ему платили смешные деньги. Хоть они и никогда не имели значения для него. Он мог бы жить и на помойке, главное, чтобы не пострадали эти гениальные руки. А его жена и маленький ребёнок не могли.  Со временем всё это начало его раздражать. Всё реже он уходил в студию и всё чаще пил, приходя уставшим с работы.  И в какой-то момент, от моей любви к нему ничего не осталось. Я озлобилась на себя, на него и на тебя. У меня ведь действительно была перспектива известной актрисы, а превратилась я в обезумевшую от бессонницы женщину, у которой вот-вот начнут выпадать или седеть волосы.  Скандалы, крики, ссоры. Я буквально требовала от него любви к себе и к тебе. Осознав, что почти полжизни не была любимой, я чуть не сошла с ума. Почему-то видела причину в тебе. Мне казалось, что если бы ты не родилась, он бы полюбил меня. Или, хотя бы, я бы ушла от него чуть раньше.  Собрав чемоданы и спящую тебя в коляску, я собиралась ехать на Белорусский вокзал, как Коля меня остановил. Впервые, за долгое время трезвый. Он молча вывалил все мои вещи на диван, собрал свои в те же чемоданы, отдал ключи от квартиры и ушёл.  Я просидела ещё час в слезах на кушетке в прихожей. В пальто и с последними деньгами на билет, смяв их в комок от злости.  Ты заплакала и я включилась в реальность. Не буду рассказывать, что было дальше. Тебе и так не очень приятно это слушать.   Но я виновата перед тобой и перед Витей. Я думала, что стану счастливее, если больше никогда не полюблю».  За окном уже была глубокая ночь, светившая в окна высокого этажа ярким ультрамарином. Моросил дождь, перебирая каплями по кронам деревьев, как расческой по волосам. Шоколадка с орехами давно растаяла в моих руках. Сама я сидела в полном опустошении. За весь этот длинный рассказ я посмотрела на мать от силы пару раз.  — Как ты похожа на отца, — вздохнула женщина.  Я поморщилась. Долго жмурила глаза, будто мне посветили в лицо вспышкой.  — Иди-ка ты нахуй, — пусто и равнодушно бросила я, встала со стула и направилась в коридор.  Через два дня моей матери не стало.