Дорога в никуда

Про такие ситуации говорят «в нужное время в нужном месте». Резко одёрнув штору, я застыла на месте. Антон съел какую-то белую вытянутую таблетку, а затем, увидев побледневшее лицо Гриши, обернулся. В лунном свете травяные глаза приобрели бирюзовый оттенок.  Если когда я шла сюда, была в приподнятом настроении, сейчас улыбка слезла с моего лица. Кажется, даже глаз задёргался. Немая сцена: я в страхе смотрю на Антона, поджав губы, а он заставляет себя поддерживать зрительный контакт. От стыда он даже покраснел.  Я хотела бы что-то сказать, но получилось только пару раз быстро разинуть рот, как рыба.  И всё это в мертвой тишине, потому что дверцу балкона я так и не открыла.  Слёзы удалось сдержать и я просто ушла. Обратно, в ту же ванную. От волнения и тревожности меня затошнило. Я едва успела захлопнуть щеколду и открыть крышку, как вся моя еда за сегодня оказалась в унитазе.  Еще несколько минут, и я, тяжело дыша, повисла на стульчаке.  — Ну ты даёшь, — я вздрогнула от голоса Лизы. Она сидела в ванной.  И только сейчас я заметила характерный запах ладана, такой же, как в квартире у Гриши.  — Чём это воняет? — пробубнила я, ползя к раковине.  — Старая добрая анаша. Будешь?  Я открыла кран и принялась чистить зубы. Закончив, сухо отвечаю:  — Спасибо, нет.  Лизино лицо застыло чуть с приоткрытым ртом и распахнутыми морскими глазами, белки которых чуть покраснели.  — Да брось, — ответила она, «включившись в реальность», но всё еще смотря на унитаз, где я была пару минут назад, — я тебе с табаком закручу, чтоб ты не улетела.  — Ладно, — ответила я, стирая салфеткой остатки помады.  — Только жратвы принеси, а то меня сейчас крыть начнёт, а из съедобного тут только ты и мыло.  Я кивнула и открыла дверь. Народу как будто бы только прибавилось. В коридоре, в гостиной и на кухне яблоку негде упасть.  — Да дайте пройти, вашу ж мать! — процедила я, расталкивая целующуюся парочку.  Возвращаясь в ванную с батоном, палкой колбасы и чипсами, я заметила шныряющую лохматую голову, прикрытую красным капюшоном. Антон заметил меня:  — Ань, стой!  Но я уже скрылась за дверью и плотно закрыла её на щеколду.  — Принесла? — спросила Лиза, высыпая траву на бортик ванной.  — Ага.  — Давай сюда, — она схватила батон, села на корточки. Одной рукой держала хлеб, жадно откусывая и почти не глотая, а второй крутила самокрутку.  Я же сползла вниз и села на коврик, поджав колени, затем высвободила уставшие ноги из кед. Лиза протянула мне косяк, который тут же задымился в моих руках.  В дверь настойчиво постучали, как только я сделала первую затяжку.  — Аня, Лиза? Вы здесь?  — Антоша-а! Мы… — хохотала Лиза, но я подскочила и зажала ей рот рукой.  — Лиза! Аня с тобой? Я тихонько откашлялась и просмеялась:  — Не-е-ет!  — Ань, хорош придуриваться, — вздохнул Антон.  Не прокатило. Голос Лизы чуть ниже моего и более зычный, практически театральный. Мой же чуть мягче, всегда сонный и иногда хриплый.  Я молчала.  — Прости меня, — он провёл ладонью по двери.  Лиза наконец спихнула мою руку, с воплями:  — Дай похавать, меня кроет!  — Вы там шмаль курите? — Давыдов начал дёргать ручку и ломиться с такой силой, что казалось, она и правда вот-вот отвалится.  А мне уже было всё равно. Докуренный косяк уплыл в унитаз, у которого я и упала, почти засыпая.  И думала. Как мне и полагается.  Мать всегда вынуждала меня чувствовать себя виноватой всегда и за всё. Даже если ситуация никак не зависела от меня или вовсе виновата она, матери удавалось вывернуть всё так, что в конечном итоге я же и извинялась. Постоянно.  Почему он сорвался? Ему со мной плохо, я что-то сделала? Я ведь знаю, что я не подарок. Ну… Как. Я ведь неидеальная. Злюсь на него например. Неубранная посуда — это же такие мелочи, а я раздула обиду.  Как я не старалась найти в себе какие-то изъяны, у меня не получалось. А нужно ли это было вообще?  — Дай колбасы, — я отобрала палку у смеющейся Лизы и откусила кусок жирного сервелата еле двигающимися челюстями. Когда доела, смяла в кулаке масляный целофан.  Состояние почему-то напомнило мне картину Сальвадора Дали «Сон». Как будто моё лицо зафиксировали в нужном положении специальными подпорками. И если бы их не было, тяжелейшие веки моих угольных глаз закрылись бы до завтрашнего утра. А рот словно зашили, как кукле, в пьяной улыбке.  Еда закончилась, Лиза уснула. Делать нечего — нужно было выходить на кухню. Встать у меня получилось раза с третьего. И то я расшибла коленку об битую плитку ванной комнаты. «Видок так себе» — думалось мне, когда я мельком взглянула на себя в зеркало. Порванные колготки в сетку, любимая фиолетовая толстовка на молнии, вся пропахшая потом и этим мерзким запахом церкви и резины, короткая юбка, надетая наизнанку.  В коридор я выползла на коленях, а потом и вовсе разлеглась, неспособная добраться на своих двоих, хотя бы до гостиной.  Заметила я, что на меня смотрит как минимум десяток безликих глаз, не сразу. А музыки уже давным давно не было слышно.  — Ещё одна, что-ли, с передозом? — спросил протрезвевший Олег.  — Чт-о-о? — промямлила я, валяясь на полу, как свинья в грязи.  — Да только что увезли Гришу, — продолжал парень, — а ты Антона баба что-ли?  — Кого увезли? — выглянула сонная и равнодушная Лиза из ванной, переступая через меня, как через мешок мусора на дороге.  — Да они совсем угашенные, — сказала какая-то девушка с пышными бёдрами, выглядывающими из под джинсовых шорт и густо накрашенными ресницами.  — Гришка твой, — взгляд и интонация голоса Олега при выходе Лизы сильно изменились.  — Он не мой, — отрезала вебкам-модель, — пожрать принеси.  — Сию минуту, барыня, — он застегнул свою олимпийку, наигранно откланялся и ушёл на кухню.  Красотка с накрашенными глазами мягко взяла Лизу под руку и увела в спальню. Затем и меня за руки оттащили туда же, на пол. Оставили бутылку воды и какую-то еду. Олег приказал всем «съебаться сейчас же» и закрыл дверь.  Антона не было. Он поехал с Гришей, а роль трезвого водителя досталась Нику.  Прекрасная идея оставить нас с Лизой в квартире, в чужом городе, с толпой незнакомых людей. Думаю, Антон хотел избежать разговора со мной. Зная, что я отходчивая, предполагал что к утру я всё забуду, внушу себе, что всё не так уж и плохо. Конечно, он никогда так не делал… Но мог же!  Не бывает всегда всё хорошо, и он таким образом решил меня выбесить. У него получилось. Я была ужасно зла на него, но больше на себя. И никакая наркота этого не скроет.  Изначально не нужно было никуда сбегать и вообще связываться с ним. Сама во всём виновата. Жила бы себе свою тараканью жизнь. Скучно, зато надёжно. Дура! Не создана я для приключений и романтики.  Достойна ли я вообще любви? За что меня любить?  Опять визуализация.  Студия, чёрные стены и два стула. Сначала на стул сажусь я, с блокнотом и ручкой, а напротив меня Антон.  И с интонацией Дудя, задаю вопрос:  — За что ты меня любишь? — почти как «Сколько ты зарабатываешь?».  — Ну, — зелёные мечущиеся глаза, — ты творческая.  Подумаешь, сейчас каждый психически больной человек или бездельник именует себя творческим человеком.  — Интересная.  Ну тут вообще ерунда. У меня даже друзей нет.  — Весёлая.  Конечно. Весело веду себя, как наивная дура. Всегда и во всём.  — Красивая в конце концов!  Волосы, похожие на швабру, лицо как коробка и жирные ноги.  А что я сделала, чтобы меня любили? Чем я заслужила, чтобы ко мне относились чуть лучше, чем никак?  Неужели во мне что-то есть? Хотя бы хорошее… Хотелось бы верить. Но Антон казался слишком хорошим и добрым. Аж тошнит. Я ждала от него подвоха и он случился. А значит я больше никогда ему не поверю.  — Спишь? — пробубнила Лиза, развалившись на кровати. Из одежды на ней остались только топик, трусы и колготки.  — Нет. Думаю, — ответила я, перевернувшись с бока на спину, — Антон сорвался.  — Да ну? — Лиза легла на спину, болтая ногами.  Молчание. Хотелось заплакать, но всё будто онемело. Я могла только жевать сухие крекеры, оставленные ребятами и заливать в рот сгущёнку.  — Чёрт, значит, у него всё плохо, — в непривычно неспокойной для себя манере говорила она.  — Капитан очевидность.  — Ты не понимаешь. Мы не знаем, что у него происходит. Он ведь контролирует всё, кроме своей собственной жизни. Я же хорошо его знаю.  — До этого он сорвался, когда думал, что я собралась с крыши прыгать, а сейчас… Там у него квартиру отжимать собираются.  Лиза, похоже, окончательно протрезвела и, почти с претензиями, воскликнула: — Хули ты ушла? Он тебе парень или где?  — Как я решу его проблемы? Я со своей жизнью не управляюсь…  — Я-я, головка от хуя! Ты иногда вообще головой не думаешь. Помогать надо людям, особенно если любишь человека.  — Да как, твою мать! — слёзы ещё больше подступили к глазам. Она явно собиралась меня обвинять во всех смертных грехах, поэтому заплакать сейчас приравнивалось к позору. — Я хочу ему помочь, правда.  — Всё это пустая болтовня, пока ты тут лежишь, а он друга с того света вытаскивает. Ты не должна его спасать, это глупо, но ты не понимаешь, что своим молчанием ты делаешь только хуже?  В один момент я её возненавидела. Захотелось встать и уйти. Но ни физически, ни морально я себе этого позволить не могла. Оставалось сидеть и слушать эту болезненную… Правду?  — Я искренне желаю Антону счастья, — продолжала Лиза, — поэтому готова тебе помочь.  — У вас с ним было что-нибудь? — не знаю почему я решила спросить именно это, но намёков в рассказанном Антоном было предостаточно.  — Какие, однако, важные вопросы тебя интересуют, принцесска, — ухмыльнулась она, — Ну было. Только не ревнуй.  Её смех меня окончательно разозлил. Я тяжело вздохнула и опираясь на шкаф, затем на стену, поднялась на полусогнутых ногах и открыла дверь, почти выпадая в коридор.  В гостиной темнота. На диване сном младенца спал Олег.  Заперевшись в уже ненавистной ванной, я включила душ, а сама села, даже упала, под раковину. Так больно мне кажется, было впервые за всё время. И даже не понятно от чего. Получается, я теряю того, кого я люблю? Дело даже не в том, что у него что-то было с Лизой. Я не настолько идиотка, чтобы думать, что до встречи со мной он был девственником и из женщин видео только свою мать. Просто он тяжёлый человек, я тяжёлый человек. Что хорошего из этого получится?  Я заскулила, а потом и заплакала. Впервые за долгое время. Прямо у двери стоял ящик вина, в котором оставалась последняя бутылка кьянти.  Остальное произошло уже как будто в помутнении рассудка.  Я достала лезвие из бритвы, случайно полоснув по большому пальцу. Капля крови упала на плитку и скрылась в трещине.  Обильно облив лезвие вином и сделав два жадных глотка, я задрала юбку. Еще никогда я не испытывала такого отвращения к себе.  Мне было мерзко смотреть на свои ноги. Еще пару часов назад к ним прикасался тот, кого я люблю и ненавижу больше всех на свете. Мне буквально захотелось содрать с них скальп, что я практически и сделала.  Порезы прибавлялись один за другим, оживляя старые шрамы. И впервые мне было мучительно больно наносить себе увечья. Раньше я это делала и мне становилось легче, а здесь мне казалось что это делает кто-то другой. Будто меня связали и это не лезвие, а раскалённая кочерга.  Я кусала губы в кровь, пытаясь не кричать. Рука тряслась так, что лезвие норовило выскочить из пальцев и влететь мне прямо в глаз. Казалась весь пол уже утопал в крови.  А дальше темнота.  «Даже подохнуть достойно не можешь» — помню, это мне сказала мать, когда впервые увидела мои шрамы. И оказалась чертовски права.  Очнулась я в ванной полностью голая. Лиза стояла с невозмутимым лицом и поливала меня из ледяного душа. От неожиданности я затряслась будто в припадке. Бывшая проститутка дала мне воды с лимоном и выключила воду.  — До дна выпей.  Осушив стакан, я разлеглась в ледяной керамике.  — Ты чего после травки решила винишка пригубить? — ухмыльнулась Лиза.  Как будто я не была вся в крови. Как будто не было того разговора в спальне.  Я повернула голову и увидела, что пол абсолютно чистый.  — Как ты всё так быстро убрала? — спросила я и тут же громко икнула.  — Что убрала? Последствия твоих экспериментов сейчас перерабатываются в канализации, если ты об этом. На пол не попало.  — Тут же всё в крови было.  — У-у, белочка.  — Какая? — искренне не понимая, поинтересовалась я.  — Лохматая, блять! Ты живая?  Я кивнула.  — Тогда иди проспись.  Лиза помогла мне подняться, всучила одежду и отправила в комнату. Почему-то мне стало стыдно. Одно меня радовало — лезвие и море крови мне привиделось.  Проснулась, уже в третий раз, я от лёгкого, поглаживающего прикосновения к моим мокрым кудрям. Прикосновение, которое я ни с чем не спутаю. Обжигающие костлявые пальцы, шлейф тяжелого хвойного парфюма. Антон.  Меньше всех хочу его сейчас видеть.  — Прости меня. Я всё испортил. Когда мы начали встречаться, я пообещал себе, что больше никогда не притронусь ни к одной дряни. Соврал получается. А тебе важна надёжность, которую я не могу дать. Ужасно осознавать что я делаю тебя несчастной. Лиза сказала мне что произошло, мне очень жаль, что заставил тебя переживать, — он тараторил быстро и одновременно искренне, будто на исповеди.  — Если тебе так жаль, — я резко обернулась. Во мне взыграла такая злость, что следующую фразу я практически процедила, увеличив громкость голоса раза в два, — то почему ты это сделал? — я приблизилась вплотную к его лицу и заставила смотреть себе в глаза, — Ну почему? Почему? Почему! — закричала я.  Я грубо отпихнула его от себя и прошла в коридор. Квартира пустовала.  Антон поплёлся за мной, как бродячий пёс.  — Я больше так не могу! — взвыла я. Остановившись, оборачиваюсь и врезаюсь в эти зелёные глаза. Манящие, всё ещё влюблённые. Но неживые. Былой огонь давно погас.  — Прости… — всё, что Давыдов смог выдавить из себя.  — Засунь себе своё прости! — проворчала я — Мне оно нахуй не нужно!  Я нарезала круги по гостиной, не зная куда себя деть в приступе агрессии. В итоге под горячую руку попались последствия вчерашней вечеринки.  Швырнув в стену, рядом с напуганным Антоном, пустую бутылку водки, я закричала:  — Ничего не хочу слышать! Я устала чувствовать себя виноватой! За всё и всегда! Я пыталась быть хорошей, но всегда недостаточно! — я села на пол и разрыдалась.  Антон, обходя осколки, попытался подойти ближе:  — Уйди! — взвыла я и швырнула ещё одну бутылку.  — Нет, — наконец уверенно ответил он, — я не оставлю тебя в таком состоянии.  Чувствовала я себя так же, как ночью в ванной. Только на этот раз наяву.  Антон стоял надо мной, смотрящей куда-то в пустоту, совершенно потерянной и разбитой.  — Еву ты тоже не бросил? — севшим голосом спросила я.  Давыдов зажмурился и тяжело вздохнул:  — Это было лишнее, — нотка злости присутствовала в этих словах, — ты говоришь, что устала чувствовать себя виноватой. А думаешь, мне пофиг на всю эту историю?  — Уж не знаю, меня это мало волнует, — я поднялась с пола и зашагала в сторону коридора, ногами аккуратно расчищая пол от осколков, — но своей правдой ты всё испортил.  После этих слов мне полегчало. Я наконец-то перестала держать в себе весь накопившийся негатив. И единственным выходом, который я видела сейчас — уехать домой и взяться за учёбу.  Прямо сейчас мне нужно творчество и Москва, моя любимая Таганка. Но никак не выяснение отношений с Антоном и нахождение в чужом городе без денег.  — Давай позже поговорим, — выдавила я из себя, закрывая дверь в комнату перед его носом.  Из под кровати я достала свою сумку, с которой и ехала в лагерь. Вспомнила как прятала в ней сигареты.  На балконе сушилась некоторая моя одежда, лежали художественные материалы: акварель, бумага с недописанным этюдом горного пейзажа. Я присела, решив добавить последние штрихи, как внизу увидела светловолосую голову и серую толстовку. Ник.  — Алло, ты к нам идёшь? — спешно спросила я.  — Да. — Стой! Зачем?  — Я в Москву уезжаю, забыл бумажник у вас.  — Никуда не уходи, ничего не говори Антону, короче, стой на месте и жди меня через десять минут.  — Ладно, — пробубнил Миронов. По интонации было понятно, что он ничего не понял.  В сумку я побросала вещи и, вроде как, больше ничего моего в комнате не было. На всякий случай я вытряхнула кровать, посмотрела еще раз на балконе и затем открыла шкаф. Нижние полки были моими — пустые. Однако случайно я задела одну из полок Антона и на меня свалилась его кожаная куртка и несвежая футболка. А из куртки выпало три пакетика. Один с разноцветными таблетками, напоминающими мармеладки, другие два с травкой.  А в пустом отделе с вешалками, прислонившись к стене, стоял дописанный портрет Антона. Живее всех, как и в жизни, получились глаза. Они напоминали мне две оливки, с рыжим отливом.  Я молча убрала его одежду на прежнее место, взяла пакетики и аккуратно сложила рядом. Нет сил больше в этом разбираться. Но, похоже, я знаю откуда эти двое достали денег.  Оставив после себя идеальный порядок, я взглянула в зеркало. Собрала немытые волосы в пучок, поправила болтающийся чёрный свитер, надела чистые носки и отправилась в коридор.  Осколков уже не было. Антон, спокойно сидевший на диване в телефоне, подскочил, увидев меня с вещами.  — Ты куда?  — В Москву, с Никитой. Машину, пожалуйста, верни, как приедешь. — ответила я, отводя взгляд. Не дожидаясь ответа, развернулась в сторону двери.  — Подожди-подожди, куда?  Поворачивая ключ, всё так же не глядя на него, я твёрдо, с небывалой для себя решительностью сказала:  — Я хочу домой.  — А как же мы? — спросил Давыдов, с каким-то стеснением. Похоже, сам понимал глупость этого вопроса.  — Как-нибудь, — ответила я, обернувшись.  Впервые я видела его таким опустошённым. Потерянный взгляд болотных глаз, опущенные, но такие же красивые, как у пианиста, руки. Губы были всё в той же кошачьей улыбке, но на этот раз она была печальной.  Не попрощавшись, я закрыла дверь, вызвала лифт и уехала.  Внизу, под начавшимся дождём, стоял Миронов. Ему, похоже, вообще было всё равно. Толстовка промокла до нитки, волосы уже прилипли к лицу.  — Поехали! — бодро сказала я и выдала ему бумажник.  Вокзал, в лучших своих традициях, ломился от людей. Сезон. Кто приезжал, кто уезжал. Бабки с сумками, мужики с чемоданами, женщины с детьми и кучей пакетов.  — Здравствуйте, есть билеты в Москву на сегодня?  — Ближайший в восемь вечера, — быстро протараторила уставшая кассирша.  Посмотрев на часы, Миронов и я, хором вздохнули. Но билеты, всё же, купили.  — Давай, что-ли, прогуляемся, — сказала я.  — С сумками неохота, — равнодушно ответил он.  — Ну давай рядом где-нибудь засядем. Жрать хочется ужасно, — вздохнула я.  Коротать время нам пришлось на веранде в ближайшем «Макдональдсе» возле дороги. По ощущениям, это была самая вкусная картошка фри и наггетсы в моей жизни. А вот кофе в фаст-фуде всегда был отвратительным. — Ну и говно, — пробурчала я, отпивая капучино, — ты почему уехать решил? — переключилась я на Ника.  — Я и не собирался надолго уезжать, — ответил Миронов, не глядя на меня и запивая колой ролл с креветками.  Разговор дальше не шёл. Ник, как обычно, молчал. Он, как всегда, был уверенным и спокойным, но почему-то я замечала какую то нервозность. Иногда он дергал ногой под столом, заметив, сразу же твердо ставил на неё руку. Ещё постоянно курил свою электронную дрянь и теребил в руках чек.  — К Лене съездишь? — робко спросила я и сразу же оговорилась, — Если я не туда лезу, ты скажи.  — Да не надо меня жалеть, — ответил Миронов своим низким вибрирующим голосом, — ты вообще единственная, кто меня не бесит. Но с Леной вы и правда заебали, — он многозначительно повёл бровями и вернул себе прежнее каменное выражение лица. Затем снова перевёл взгляд с меня на картошку.  У него зазвонил телефон.  — Да.  — Сынок, ты скоро? Всё собрал? Ты поел? Как сядешь в поезд позвони! — отдалённо слышала я в трубке.  Никита поспешил убавить звук, при этом сжал губы, затем беззвучно процедил несколько матерных слов и потёр лоб.  — Да, — такое выдавленное и агрессивное «да».  Он отключился и бросил телефон на стол, зыркнув на меня.  — Пойду-ка тоже наберу, — пробубнила я и отошла за угол.  — Ну возьми трубку, — вздыхала я, пока шли гудки с номера телефона отца.  — Алло? — раздался поникший голос с другого конца трубки. Странно, мне казалось его голос всегда приподнятый и весёлый. Даже когда что-то случилось.  Он ведь всегда был оптимистом и романтиком. Возможно, последним на этой земле. Что бы у меня не случилось, он всегда находил, как меня приободрить.  Как же мне хотелось услышать в тот момент его жизнеутверждающее: «Не грусти, давай лучше какую-нибудь комедию посмотрим. Посидим, поржём».  Обычно, когда мать работала ночью, мы заваливались на диван перед телевизором и смотрели советские фильмы или классические американские комедии нулевых. Такое бывало редко, но я бы всё отдала за еще один такой вечер.  Да, может быть, мой папа не может противостоять ей. Но он всегда по-своему меня защищал. И я благодарна за то, что познала родительскую любовь. Даже в лице кровно неродного мне человека. Это ведь абсолютно неважно.  — Скоро буду дома, — пролепетала я, сдерживая слёзы. 

Место для шага вперёд — Кино 

У меня есть дом, только нет ключей,

У меня есть солнце, но оно среди туч,

Пустое купе, стук колёс и крепкий чёрный чай в знаменитом поездном стакане с железным подстаканником. Ник погасил свет как только село солнце. Да и я ненавидела этот противный жёлтый свет от лампы, поэтому засела в телефоне, читая рассказ Чехова «Невеста».  Почему-то я чувствовала себя Надей, главной героиней рассказа, которая едет в неизвестность.  Всегда дорога мне казалась такой. Дорога в никуда. Отправляясь в путь, я всегда испытывала мандраж, впоследствии становящийся страхом. А что меня ждёт? Я действительно спрашивала себя об этом, даже если предстояло съездить в другую область к бабушке.  И в тот момент, я подумала о том, что бы сказал Антон. 

Есть голова, только нет плечей,

Но я вижу, как тучи режут солнечный луч.

Чем-то он напоминал мне отца. Тот же оптимизм, иногда переходящий в пофигизм. Но самое главное — искренность. Он был по-настоящему живым, эмоциональным, хоть эта эмоциональность не всегда шла ему на пользу.  Антон любил подпевать радио, даже если получалось мимо нот. Прям как мой папа, услышав наконец-то хорошую музыку, что на современных радиостанциях — редкость.  Наверное, он бы признался, что тоже боится. Но он умел бороться со страхом и решать проблемы по мере их поступления.  Жаль, что всё так вышло. 

У меня есть слово, но в нем нет букв,

У меня есть лес, но нет топоров,

— Что рисуешь? — дочитав рассказ, я заметила как Ник сосредоточенно что-то набрасывает на небольшом холсте, подсвечивая его фонариком.  — Портрет той девушки. Лизы.  — Чем она тебе так приглянулась? — я быстро скинула с себя кеды и в носках залезла на столик, дабы добраться до верхней полки.  — Не знаю. Черты лица интересные. Чем-то похожа на Вайнону Райдер.  Миронов даже не смотрел на меня, а продолжал выстраивать Лизин неестественно прямой нос. Затем откинул холст, взял из валяющегося на подушке рюкзака пачку сигарет:  — Сейчас остановка длинная, думаю стоит выйти.  — Правильно думаешь! — поддержала я. 

У меня есть время, но нет сил ждать,

И есть еще ночь, но в ней нет снов.

Ночная станция, неподалёку от Краснодара, душила тёплой майской ночью. Вокруг трещали сверчки, отдалённо слышался гул поездов. Но в целом — тишина. Даже снующие туда-сюда пассажиры— кто покурить, кто в ларёк, кто сойти — как будто делали это беззвучно.  Мы с Ником присели под лестницей, потому что все лавочки уже заняли.  — Практически дежавю, — посмеялась я.  — В этот раз, надеюсь, ты трезвая, — с презрением ответил Миронов. 

И есть еще белые, белые дни,

Белые горы и белый лед.

— Тебя злят воспоминания об этом?  — Я что, у Елены Фёдоровны?  — Мне казалось, ты никогда не уходишь от вопроса, — ухмыльнулась я.  — Лене было неприятно.  — Ах, вот оно что, — я вспомнила разговор с подругой в ванной. Как она, полуживая, умоляла ему не рассказывать. Ну что ж, я пообещала, значит я могила, — знаешь, я думаю ей насрать с кем ты там целовался. Она из тех людей, кто будет любить «пока само не пройдёт». Как бы ты там себя не вёл.  — Спасибо, что в очередной раз напомнила, какой я мудак.  — Обращайся. За это я и люблю наши редкие разговоры.  Я поднялась с лавочки, чтобы дойти до мусорки и выкинуть окурок, истлевший до фильтра: — А вообще я не считаю тебя мудаком. Просто ты запутался, это нормально.  Я, конечно, не Мать Тереза, и уж тем более не Антон, но почему-то мне показалось, что ему нужно было это услышать. 

Но все, что мне нужно -

Это несколько слов

И место для шага вперед.