Дорога в никуда

Антон, 2019 Середина лета. Я поступил на режиссёрский, покрасил волосы в чёрный, подготовил квартиру к ремонту: содрал обои, вынес всю старую мебель. Теперь тут не было ничего, кроме матраса, бардака и бумажек от нотариусов и адвокатов.  Никак не доходили руки разгрести всё это. Съездить в «Леруа Мерлен», купить новую плитку в ванную, поклеить обои, собрать шкаф. А может и бог с ним, ведь скоро никакой квартиры у меня не останется.  До суда я ехал на метро. Пересел на зелёную ветку и вспомнил, что Аня поступила в Строгановку, на «Сокол». Вот бы мы встретились сейчас.  Я вспомнил её в нашу последнюю встречу, которая случилась тут же, на станции. Я ехал поздравить её с днем рождения, как самый настоящий маньяк, без звонка и сообщения, просто попёрся к её университету.  Вспомнил её в летнем пальто кофейного цвета. В тот день было градусов пятнадцать тепла и ливень стеной. Её мокрые чёрные кудри, уже срезанные по плечи, небрежно струились вдоль уставшего лица.  Было страшно видеть её такой. Если раньше Аня выглядела депрессивно, то в тот день на ней и вовсе не было лица. В свой же день рождения. Заметив это, я решил, что обязан поднять ей настроение, однако только сейчас подумал, что мне могут быть не рады.  Она уверенно подошла ко мне, не стала делать вид, что не заметила. Мои трясущиеся коленки, как у школьника на первом свидании, чуть успокоились, и я смог ровно стоять, не качаясь из стороны в сторону.  — Привет, — улыбнулся я и вручил ей букет ромашек.  Она кивнула. Повисло молчание. Прибывающий поезд загудел, кажется, в моей голове.  — Ну… С днем рождения!  — Спасибо, — сказала Аня глядя в пол.  Я заметил, что её холодные мокрые пальцы потянулись к моим, сухим и тёплым, проехавшим через всю Москву.  Мы взялись за руки, но находясь отдалённо друг от друга.  Старый состав с громким грохотом тронулся от станции.  Аня оглянулась в сторону соседнего перрона, высматривая когда придёт её поезд.  Молчание. Я не знал что происходит у неё в жизни, стоит ли сейчас спрашивать, вместе ли мы, любит ли она меня ещё и что вообще делать дальше. Я мог только догадываться, ведь у ребят ничего не спрашивал. Просто стоял и улыбался, глядя на неё, такую красивую, небрежную и милую. Неожиданно, Аня заговорила первой: — Я обещаю, мы поговорим. Но не сейчас, — она крепче сжала мою руку, а затем и вовсе обняла другой рукой, в которой был букет.  Я чувствовал запах её легких духов, который не перебивался свежими полевыми цветами, которые она так любила. Ей шла такая летняя лёгкость, она не делала из неё взбалмошную дуру, читающую перевернутую книгу о психологии за чашкой новомодной ерунды в роде лавандового рафа.  Продлилось это недолго, но этого хватило, чтобы до конца дня Аня не выходила из моей головы. Её аккуратное личико с острыми скулами и маленьким красноватым носом, неестественно длинные ресницы, прикрывающие волчьи глаза, сухие губы со шрамами от зубов. Больше ничего в голову не лезло.  Станцию проехали, двери захлопнулись. С того дня прошёл уже месяц, а мы так и не списались, не созвонились и не увиделись. Почему? А я не буду оправдываться, я боюсь.  Коридор гражданского суда. Я сидел максимально далеко от матери, в другом конце коридора. На меня светило палящее солнце из окна, от чего голова кружилась ещё сильнее.  До заседания оставалось пять минут.  — Туалетной бумаги дать?  Я чуть не завизжал, увидев рядом с собой Лизу. Совсем забыл о том что просил её приехать. Её появление всегда сопровождалось громким стуком каблуков и шлейфом из парфюма, в котором от женского был еле слышный цветочный запах. Я долгие годы гадал, что это: сладкое и свежее одновременно, с цитрусом и пыльцой, отдалённо напоминающее тюльпан или георгин. Но это точно были не они.  Вдруг, сегодня она пришла в джинсах и свитере. Всё, разумеется, чёрное. Только её в сотый раз перекрашенная, на этот раз в рыжий, голова светилась на солнце.  — А если серьёзно, — сказала она, присаживаясь рядом со мной и унимая мои трясущиеся руки, — иди и забери свою квартиру. Я говорила с юристами, твои шансы на победу почти стопроцентные.  — Каким образом? Бабка помирала и под шумок переписала на меня квартиру, пока мать лечилась.  — Помню, — усмехнулась Лиза, — это ж я помогла тебе с юристами и бумажками.  — Спасибо, кстати. Я уехал в лагерь, не поблагодарил тебя по-человечески. Всё у меня в жизни «на отъебись», — я вздохнул. — Она собирается давить на то, что бабка уже не в своём уме была, раз переписала хату на несовершеннолетнего. Если она всё это докажет, я, Лиз, не знаю что делать. Я просто не знаю, что делать.  — Так! Ну-ка собрался! — она звонко шлёпнула меня по ноге. — Я в зале буду, если всё пойдёт по пизде, выступлю в качестве свидетеля. Вчера два часа с юристами разговаривала, всё нормально будет, — Лиза говорила очень уверенно, от чего я действительно стал меньше волноваться.  — Ещё раз спасибо, — я обнял свою подругу, все ещё ощущая неприятный ком в горле.  — Братан, заканчивай эти розовые сопли, — посмеялась она, — давай, встал, пошёл!  Из конца коридора на меня глядели мои собственные глаза. Яркие, но безжизненные, а по цвету более бирюзовые. На них была густо накрашена тушь, так что ресницы походили на лапки какого-то насекомого. Мать постарела. Вокруг век появились морщинки, губы иссушились, из волос вылезала проседь.  — Здравствуй, сынок, — она опустила взгляд и моргнула, задержав глаза закрытыми. Так обычно делают от нервов, чувства вины или от отвращения.  Хотелось бы ей напомнить о том, что я запретил называть себя своим сыном. Но вряд ли её это беспокоило, раз уж она осмелилась посягнуть на последнее, что у меня осталось. Посему я промолчал и прошёл в зал суда.  Лиза и ещё пару родственников, которые мне очень сильно «седьмая вода на квасе», проследовали за нами.  — Слушается дело по иску Давыдовой Ольги Андреевны по оспариванию дарственной и возвращению ей законной доли в наследстве имущества Левиной Татьяны Петровны, приходившейся ей матерью. Истец, вам слово.  Стук молотка. Всё как тогда.  — Ваша честь, — мать пару раз коротко вздохнула, — моя мама имела серьёзные проблемы с сердцем. Последний месяц жизни она была признана недееспособной. Свою квартиру она переписала на моего сына, Антона. Однако, есть сомнения, что это было сделано в трезвом уме.  Опять это её «моего сына». Не были бы мы в суде, кто знает, как бы я отреагировал. Но тогда пришлось всё это прожевать и проглотить.  — Ответчик?  Я чувствовал себя как у доски на математике: ответить нечего, а молчать нельзя. И всё это на тебя давит, ты начинаешь нервничать. Вот только я не подозревал, что школа по сравнению с судом — это цветочки.  — Ваша честь, — вздохнул я и постарался ответить честно, — по закону моя мать, безусловно, имеет право на эту квартиру. Только справедливо ли это? Я лет с десяти осиротел, потому что она месяцами в запое находилась. А сейчас пришла, сыном своим называет, при этом отбирает у меня последнее. — Чё ты врёшь! — закричал какой-то троюродный дядя двоюродной тётки маминого брата и так далее по списку. — Я вас вообще первый раз вижу! — крикнул я.  — Тишина в суде!  — Какая разница зачем? — возразила мать — По закону нам квартира должна достаться пятьдесят на пятьдесят. Завещания же нету.  Удивительно, как пару месяцев назад она чуть ли не на колени вставала, чтобы вымолить у меня прощения.  — Секундочку! А нам же тоже доля её имущества полагается! — сообразила ещё одна тётка из свиты дальних родственников.  У судьи уже глаза на лоб полезли, потому что свидетели начали спорить между собой, перебирая в памяти всё имущество моей, царство ей небесное, бабушки: — Да! Дачный участок, десять соток! Чё это он Ольке достался, а?  — А квартира! Отдали этому наркоману, чтоб он её по миру пустил! А Татьяна Петровна за ней десять лет в очереди стояла!  — За языком следите, — Лиза перестала сидеть сложа руки и вмешалась, — вы хоть имя его знаете?  Но её никто не слушал, как и судью.  — Замолчали все! — мужчина повысил голос и несколько раз стукнул молотком — Вы не забыли где вы? Ответчик и свидетели истца, я удаляю вас из зала!  Я опешил и начал глотать воздух ртом как рыба.  — Чего?  Я оглянулся и заметил, как Лиза кивнула мне взглядом.  Родственники тут же разбежались, а я остался в коридоре подслушивать.  — Свидетель, слушаю вас, — в эту фразу судья вложил всю свою головную боль.  — Ваша честь. Я близкая подруга Антона, мы общаемся уже много лет и я прекрасно помню, как он не ночевал дома из-за бухающей матери, убирался дома и возился с ней как с ребёнком. Есть закон, я понимаю, но по-человечески, по-честному, она никакую квартиру не заслужила. Я считаю так, вы можете считать иначе. Ольга Андреевна, вы не думали перестать портить жизнь своему сыну? Будьте человеком и отступите.  Мать заплакала. Я носом чуял подвох. Какое-то нелогичное развитие событий. То квартиру отжимает, то снова ревёт.  — Вы что, издеваетесь? — судья тяжело вздохнул и уже в сотый раз за пятнадцать минут стукнул молотком — Суд удаляется для вынесения решения.  Меня впустили обратно. Лиза уже сидела на своём месте.  — Если сейчас ты получишь эту квартиру, я соберу вещи и буду жить на улице, — огрызнулся я, наблюдая за тем, как она судорожно вытирает слёзы, — и не плачь потом.  Иск оставили без удовлетворения.  — Антоша, подожди пожалуйста! — мать догнала нас с Лизой у выхода из здания.  Я упорно её игнорировал, взял Лизу под локоть и быстрым шагом ушёл. На улице закурил на ходу. Был уже вечер.  — Как же хорошо, — вздохнул я, глядя на свою подругу и заметил, что эта ненормальная преследует нас.  — Стой! — кричала она, перебегая улицу и едва не попав под машину.  Проехавший водитель гелентвагена несколько раз бибикнул и покрутил ей у виска.  — Ну что ты ещё хочешь от меня? — изнеможенно поинтересовался я.  — Прости меня за этот суд, я… Просто хотела, чтобы мы чаще виделись. И я бы отдала тебе половину участка, построили бы новую дачу, — вздохнула она.  — Гениальный план, — меня затрясло от злости, — ты в одно предложение умещаешь столько бреда, что я даже не знаю, с какого слова мне начать возмущаться!  — Ольга Андреевна, — строго заговорила Лиза.   — Подожди, Лиз! — воскликнул я — Мама, — я сглотнул на этом слове, — давай раз и на всегда решим, мы не семья и никогда ей не будем. Давай ты будешь жить своей жизнью, а я своей?  Она всхлипнула: — Хорошо, — она застегнула свой плащ верблюжьего цвета, в каких обычно ходят эксгибиционисты, — я больше тебя не побеспокою.  Странно получалось. Я не мог избавиться от ощущения, что всё не так уж просто. Странно, никогда мною не овладевали навязчивые мысли о том, что слишком легко у меня что-то получилось. Обычно я говорил себе, мол «получилось и получилось — можно и пивка ёбнуть». Видимо это выскочившая, как чёрт из табакерки, взрослая жизнь. То, о чём я говорил Ане — стать ответственным и взрослым по щелчку пальцев. Раньше я веселился до утра, потом отходил ещё несколько дней, и из еды мне нужен был только доширак и «ред булл» с черникой. А теперь я еду с бывшей проституткой в «Леруа Мерлен» выбирать плитку и шторы в квартиру, которая досталась мне в окончательное владение по случайному стечению обстоятельств, к тому же я уже забыл вкус светлого пива, как же так? Для полного контраста Лизе нужно было стать образцовой мамочкой. Но ей всё-таки повезло. Боже, храни резиновое изделие номер два.  — Смотри, вот эти вроде норм, — Лиза бродила по рядам со шторами, щупая каждые по несколько раз.  — Да ну, это какой-то домик в деревне, — я махнул рукой, оглядев эти хлопковые шторы, которые хоть и выглядели а-ля Скандинавия, но солнечная сторона и прозрачные шторы — лишние траты на кондиционер летом.  — Ты заебал, уже полчаса выбираем эти сраные шторы! — усмехнулась Лиза.  — Да я хотел просто чёрные, чтоб свет не пропускали, а тут херня какая-то! — А в интернете заказать нельзя? И вообще, кто из нас баба? Я в шоке что мы всё не выбрали за десять минут.  — Эй! Хорош орать! — я услышал звонкий голос давней знакомой.  — Лена? Какими судьбами?  Позже подтянулся и Никита. Явно уставший.  — Да вот, тоже заехали всякой шляпой для дома закупиться, — сказала Лена, бросая взгляд на те же хлопковые шторы.  Ник, стоя за спиной Лены, губами сказал «это пиздец» и закатил глаза: — Да-а, когда твоя девушка дизайнер — интерьеров, приходится ездить в мебельные магазины по выходным.  — А хотелось бы по клубам шарахаться? — посмеялась Лиза.  — Уже вместе живёте? Ну вы даёте, — удивился я и вдруг меня осенило, — Лен, не поможешь выбрать мне шторы? А то мы тут застряли… — Ты, — перебила Лиза, — мне уже вообще поебать чем ты там окно будешь закрывать.  — Без проблем, — ответила Лена, щупая бархатные, болотного цвета занавески, — фото квартиры есть?  — Да там и нет нихера. Голые стены.  — Гений. Ты бы ещё с цветов в горшках начал квартиру обставлять.  — Тебя Никита так по сарказму подтянул? Я так-то и краску выбрал, шкафы, кровать в корзину положил, пока ехал.  Лена посмотрела ко мне в тележку под укоризненные взгляды Миронова и моей подружки.  — Тёплый синий. Хороший цвет. Но сложно такой обыграть. Покаж мебель!  Она взглянула на экран моего телефона: — Просто чёрный. Тогда тебе лучше подойдут вот эти, — чуть подумав, она указала на плотные шторы горчичного цвета в конце торгового ряда.  — Супер. Я уж думал, что ночевать тут придётся.  — Господа, магазин закрывается через десять минут, — на нас обратил внимание блуждающий между полок охранник.  — Походу придётся, если ты сейчас не возьмёшь свои чёртовы занавески и не пойдёшь на кассу, — пробурчала Лиза.  — Ладно, пойдёмте. Завтра приеду к тебе, скажу, что будем делать. Мне как раз хотелось сделать интерьер с нуля, для портфолио будет полезно.  Потратив последние деньги на злополучные шторы и новую мебель, я сел в метро. Предстояло трястись целый час до конечной оранжевой ветки. А потом идти домой по пустому району.  По вечерам я устроился в кальянную в своём же доме, и завтра у меня уже не было бы возможности поехать за всем этим барахлом.  В этой новой жизни, оставалось кое-что старое. Догадаетесь?  «Подваливай к одиннадцати» — написал мне мой барыга ещё днём. И вот, без пяти, я стоял, готовый как пионер, тыкал в дверной звонок.  Правый — погоняло старого друга покойного Денчика. Тут гадай, монархист он, правша или просто это старое детское прозвище, не поддающееся никакой логике.  — Заваливайся, — сказал он почти силком запихивая в квартиру. Захлопнулась дверь и два волчьих глаза уставились на меня в полутьме прихожей, — чего желаешь?  — Не знаю, что есть?  — Темка интересная, вчера ксанакс привезли.  — Неинтересно, пробовал.  — Где это? Его в России нет.  — Известно где — Гриша.  — Вопросов больше нет. Тогда травка. Но буквально на днях подгонят грибочки, может ещё транков каких-то.  — Не, мне сейчас надо, — вздохнул я, — ну трава так трава.  Я заплатил и пошёл к себе в соседний подъезд.  В пустой квартире сразу прошёл в свою комнату и плюхнулся на матрас, уже пованивающий. Новенький макбук, подаренный Лизой на день рождения, подтянул к себе и открыл «гугл док» с полностью дописанной новеллой, романом… Не ебу, что это было. Оставалась самая нудная часть — редактура и сюжетные дыры. От этой рутинной работы я вешался уже второй день.  В левой руке элегантно дымился косячок, правая долбила по клавишам.  Давно я не дул. Опомнился только тогда, когда ужасно захотелось есть, а сил чтобы встать не было.  — Бля-я-я, — я валялся на выходе из комнаты, параллельно спуская штаны, потому что я, на минуточку, у себя дома.  Десять метров до кухни ощущались как десять километров до оазиса в пустыне.  Хорошо что меня никто не видит в таком состоянии. Аня, Лиза, Лена, Ева… Я слабый человек. С другой стороны, пока не видел сильного. Разве что Лиза, хотя, кто знает, может, она сейчас тоже валяется в коридоре своей однушки, голодная, накуренная и потная, думая: «А какого хуя все думают, что я сильная?».  А вот Ева? Ведь сильный человек определяется поступками, а суицид это сильный поступок слабого человека. Вы можете сколько угодно рассуждать о том, какая ужасная жизнь, но как бы то ни было, вы не бросаетесь с крыши. Значит, что-то заставляет вас жить.  Очевидно было бы сказать, что меня заставляет жить Аня. Я не собирался делать её центром своей вселенной, но получалось, что так оно и есть, и обманывать себя бесполезно. И кроме неё меня на Земле держало разве что курево, без которого будет тяжело в аду, и блинчики с мясом. Обожаю их. Лежат там у меня в холодильнике, а я даже пошевелиться не могу. Но это всё вещи не столь значительные, а значительной была любовь.  В этом плане, конечно, я завидовал Лене. Была бы она женой декабриста, непременно бы поехала за Никитой в Сибирь. Кто поливает любовь грязью, обличая лишь плохую её сторону — невзаимность, наверное, окончательно в ней разочаровался и запретил себе любить. Неправильно это. Любовь — самый лучший наркотик, способный осчастливить жизнь, а не испортить. Конечно, если за неё бороться.  Я, конечно, самый умный, боюсь отправить ей даже сообщение. Но с другой стороны я счастлив просто думать о ней, вспоминать тот недолгий месяц совместных путешествий, пересматривать её фотки. В такие моменты жизнь кажется чуть лучше, поэтому любовь определённо того стоит.  Каким-то образом, когда мои мышцы приобрели другие функции кроме лежания, я всё же дополз до кухни и сожрал блинчики, как будто это была последняя еда на Земле. Попутно разбросал свою одежду по всей квартире и остался в одних трусах.  «Как же ахуенно жить!» — пронеслось в моей голове, как революционный лозунг. Тут я представил в голове толпу митингующих на проспекте Сахарова, в трусах из магазина «ТВОЁ», скандирующих эту фразу. Самому стало смешно от этой нелепой и плоской шутки, будто бы её сочинили на подкасте ни о чём. Но остановиться я не мог и угарал по меньшей мере минут десять.  Все ещё смеясь, я вернулся к ноутбуку. Листая документы я наткнулся на папку со стихотворениями, отобранных мною для проб в театральный. Было так легко на душе, что захотелось что-нибудь прочитать.  — Серые глаза — рассвет, — читал я полумёртвым голосом. 

Пароходная сирена,

Дождь, разлука, серый след

За винтом бегущей пены.

Чёрные глаза — жара,

В море сонных звёзд скольженье,

И у борта до утра

Поцелуев отраженье.

Синие глаза — луна,

Вальса белое молчанье,

Ежедневная стена

Неизбежного прощанья.

Карие глаза — песок,

Осень, волчья степь, охота,

Скачка, вся на волосок

От паденья и полёта.

Нет, я не судья для них,

Просто без суждений вздорных

Я четырежды должник

Синих, серых, карих, чёрных.

Как четыре стороны

Одного того же света,

Я люблю — в том нет вины —

Все четыре этих цвета.