Дорога в никуда

Я точно знала, что, когда выходила из такси, встретила Антона. Он как-то стыдливо отвернулся, сделав вид, будто бы я обозналась. Весь оставшийся вечер я думала о том, почему он так поступил. Казалось, я лучше других знала потайные стороны его души, а, видите ли, показаться мне в таком виде он не мог. Не дурак ли? У нас с Алисой уже сложилось определённое место встречи: недорогой бар на верхнем этаже торгового центра с верандой и безвкусным интерьером. Зато подают хороший апероль. — Ты слушаешь меня? — тараторила она, укутавшись в плед, пока её чёрно-зелёные кудри хоть и не развевались, но дрожали от ветра. — Извини, отвлеклась, — спокойно отвечаю я, делая глоток спиртного. — Я вообще-то тебе тут все сплетни рассказываю! Так вот… Алёнка и Женя поженились, прикинь! — Ты первый человек который назвал её Алёнкой. — Она, как оказалось, нормальная девчонка. Просто очень затюканая. До пятнадцати лет балетом занималась, потом половое созревание, сказали, что комплекция не подходит, ну и выперли её. Столько она мучалась… Почему-то под конец смены она совсем плохая стала, даже к Елене Фёдоровне ходила. Вроде хорошо ей было с Женькой, а потом как с цепи сорвалась, я одна носилась с двумя отрядами. С чего она так, непонятно. Женя её на руках носил, а она… Дура! — Я, кажется, её понимаю, — усмехнулась я. — Ты о чём? — Неважно, — я сделала глоток из бокала, невольно улыбнувшись. — Колись давай! — Алис, ну об этом же потом все узнают, в том числе Давыдов. Мне этого не надо! — Что поделать, язык подвешенный, — она, кажется, не обиделась и продолжила пить свой сидр. Повисла тишина. — Как думаешь, позвонить ему? — я отвыкла молчать за столом, это теперь казалось мне чем-то страшно неловким и глупым. — А что тебе мешает? — Такие вопросы до сих пор ставят меня в тупик, — я задумалась, — понимаешь, я не знаю, как он ко мне относится. Он думает, что я бросила его из-за наркоты… — А ты? — удивлённо перебила вожатая — Разве не из-за этого? — Я что, ебанутая? В целом, он не законченный торч, был, по крайней мере. Мне это никак не мешало. Я посчитала его ненадёжным. Раз он нарушил обещание, данное самому себе, какое у меня может быть с ним будущее? — А вот это вот «был»? Это о чём? — Да встретила я его сейчас, когда из такси выходила. — С этого и надо было начинать! Я-то думаю, чего она такая загадочная сидит! — она импульсивно размахивала руками — Ну и что он? — Притворился будто я ошиблась. Ну и вид у него, честно говоря, был как у утопленника. — Да мало ли, ты же знаешь, для многих парней гигиена это шутка, — посмеялась Алиса. Я уже совсем не слушала её разговоры. Вся моя голова была занята Антоном. Я никогда не держала зла на него, может, только в момент отъезда. Думаю, злиться нужно было только на себя за этот бессмысленный и необдуманный побег из лагеря. К Антону у меня осталось только тёплое чувство благодарности. Он ведь столько всего пережил, однако держится, веселится, старается во всём искать хорошее. То, чего мне всегда не хватало. Он напомнил мне о том, что ребёнком можно побыть всегда. Наверное, я и влюбилась в его лёгкость, местами переходящую в безрассудность. Поэтому к Антону я не чувствовала ничего, кроме бесконечной любви. Помнится, я негодовала по поводу противоположных людей. Видимо, я ошибалась, думая о том, что мы с Давыдовым совершенно разные люди. Осталось объяснить это ему. — Если ты хочешь его вернуть, — сказала Алиса, — нужно взять себя в руки, молчанием ты ничего не добьёшься, а сделаешь шаг навстречу — хотя бы перестанешь себя изводить. — Простая истина, — усмехнулась я и начала собираться. — Уже уезжаешь? — Ага, — сказала я, — я не могу начать будущее, пока не избавлюсь от прошлого. — Не поняла. — У Лены потом спросишь, — посмеялась я, оплачивая свой счёт, — спасибо тебе за компанию. Пока! — Охереть! — Лена восторженно визжала и прыгала по прихожей, несмотря на то, что я приехала к ним посреди ночи — Это ж! Это ж как круто! Анька, да ты голова! Я тебе такой интерьер заебашу, в минкульте все упадут, вся Москва будет стоять в очереди в эту галерею! Я сказала ей всего два простых предложения, а это вызвало такую реакцию. Оставалось стоять и неловко улыбаться, иногда поддакивая. — Лен, вы чё так орёте? — из спальни показалась голова Миронова. — Мне на учёбу вставать через четыре часа! — Ты как всегда вежлив, — ответила я, разуваясь. — Да я ёбаный джентельмен, — он сбавил грубость в голосе, — Лен, потише, хорошо? — Хорошо-хорошо, иди спи, — она окинула его ласковым взглядом, после чего дверь в спальню закрылась. Подруга погасила свет в коридоре и проводила меня на кухню. До утра мы просидели в мечтаниях о ещё не рождённой собственной картинной галерее. Лена шёпотом, но с энтузиазмом рассказывала о том, как она своими руками отремонтирует каждый сантиметр и сделает из старой хрущёвки модное место. У меня сложилось впечатление, что Ленино призвание — преображение. Всё, к чему она прикоснётся, о чём подумает, не имеет шанса остаться прежним, оно обязано меняться в лучшую сторону. Меня же интересовал этот проект по другой причине, даже не материальной. Елена Фёдоровна говорила, что травмирующее можно превратить в прекрасное, если выдумать альтернативный исход и сильно в него верить. Я же пошла дальше. Надеюсь, получится хорошая сублимация. Я остановила Лену, потому что она уже набрасывала чертёж картонного макета: — Давай на сегодня хватит, — я зевнула, — встала сегодня в девять, а уже четыре. Вот ты почему такая бодрая? — Ой, да я спала до обеда, — пробубнила она, складывая карандаши и бумагу обратно в шкаф. — С какого? Четверг ведь, — я заметила приятное и счастливое смущение на лице Лены, когда та повернулась обратно ко мне, — Лена-а, колись! — Я забрала документы из колледжа, — усмехнулась подруга. — О как! — удивилась я. Всё-таки она лучшая из нас. Но сил не хватало чтобы сказать что-то ещё. — Да, смотрю ты совсем с ног валишься, — она поднялась со стула и выключила свет на кухне, — пойдём, ляжешь на балконе, я там обустроила замечательный мягкий диван. До дома уже нет смысла тебе ехать. Бурлящая вода в электрическом чайнике, скрежет вилок по тарелкам и весёлые разговоры на кухне. Никаких криков или, напротив, мёртвой тишины. Я проснулась в той семье, которой у меня никогда не было. — Анька, доброе утро, — зевая сказала Лена в майке и коротких домашних шортах. Ник сидел за столом, покуривая сигарету за завтраком. — Доброе, — я выпила воды из фильтра, облокотившись на столешницу. Лена сидела, поставив голову на локоть, и смотрела на меня одним глазом, потому что второй уже давно дремал. Ник доел бутерброд и, прожевав, сказал: — Привет, Ань. Подкинуть тебя до универа? Мне по дороге. — На чём подкинуть? — На каршеринге, на чём. — Я уж подумала совсем хорошо живёте. Миронов помыл за собой тарелку, вытер руки полотенцем и пробормотал: — Едешь, нет? — Да-да, — пробубнила я. Он ушёл собираться, а я села к Лене, — Лен, такой вопрос. Я видела у тебя в сторис, ты делала ремонт в квартире Антона, не напомнишь адрес? Подруга медленно повернула голову и ещё медленнее кивнула, но никаких дальнейших высказываний не последовало. — Лен, — я несколько раз щёлкнула пальцами перед её лицом, — сосредоточься. Где. Живёт. Антон? — Стартовая тридцать три квартира семьдесят, — прозевала она, — спокойной ночи. Выходящему из ванной Нику она поручила купить продуктов на неделю и рухнула на кровать в спальне, даже не закрыв дверь. Когда показалась Ленинградка, я сказала Нику: — У метро тормозни, там дальше не заедешь. Он кивнул и сморщился от противно скрипящих колодок. — Сука, что за ведро! — Я смотрю у нас кто-то голубых кровей, — пошутила я, — иномарки подавай! — А тебя это ебать не должно, — он улыбнулся. Я давно не видела эту мимолётную живость на его лице. Ледяные глаза сверкнули вспышкой. Было в этом что-то зловещее. Не подумайте, что это было жутко, наоборот, в этом была какая-то его своеобразная харизма и притягательность. — Ладно, спасибо, что подкинул. Пока! — я встала с переднего сидения и открыла дверь. — Бывай! Я сходила только на две пары рисунка, потому что преподаватель до усрачки запугал всю группу. И в этом была доля правды: я как-то пропустила два занятия, пришла, и уже на несколько этапов отстала от одногруппников. Поэтому Строгановка научила меня болеть на ногах. Но философия и БЖД мне вряд ли пригодятся в профессии, поэтому можно было заняться более важными делами. Такое же мнение разделяли и многие другие ребята из моей группы, фигуры которых тоже были на входе на станцию метро. Спина ныла ужасно. Всё потому что на паре есть выбор: стоячий мольберт или стул, подходящий разве что для первоклассника, потому что вместо спинки там издевательство над позвоночником. Как вы понимаете, спина ноет после обоих вариантов. Только в случае отказа от стула у вас болят ещё и ноги. Я развалилась на сидении, насколько это было возможно, засыпая под грохот номерного поезда на зелёной ветке. На пересадке мне стало полегче. Терпеть не могу энергетики без сахара: если убиваешь свой организм — убивай до конца. Но в автомате другой не продавался. Пока я ехала в автобусе от метро, пошёл дождь. Серые дома сливались с таким же серым небом, под колёсами автобуса хлюпали глубокие лужи. Остановка была прямо напротив дома. Поиски нужного подъезда не отняли много времени, это вам не сталинки с миллионом корпусов. Я придержала дверь за одним из жильцов и прошмыгнула в подъезд. — Вы к кому? — спросила тощая консьержка из своего маленького окошка, откуда пробивался тёплый свет. — К Давыдову, в семидесятую. Её доброе выражение лица сменилось на озадаченное. — Наконец-то, весь подъезд до него с вечера достучаться не может! — Что-то случилось? — встревожилась я. — А бог его знает! Но Людку из шестьдесят пятой затопил! — Твою мать! — Как грубо! Я кинулась к лифту, отчаянно выжимая кнопку вызова. Как только я оказалась на последнем этаже, принялась ломиться в семидесятую квартиру. Руками, кулаками, ногами и криками. — Антон! Открой дверь! Я орала на всю лестничную клетку и меня совершенно не беспокоило, что я могу нарушить чей-то покой. Наверное в тот момент я окончательно поняла, что никуда я его не отпустила. Мы не расставались. Мы всё так же переживаем друг за друга. — Ты больная? У меня ребёнок спит! — моментально из соседней двери выглянула женщина в халате и с бигуди на голове. — Там человеку плохо! Вы хотите, чтоб он вам весь подъезд залил? — Так в скорую звони! — фыркнула она. — Можно от вас позвонить? Телефон сел. — Да ради бога, только орать прекрати! — гневно шепнула она, протягивая мне свой телефон. — Извините, — трясущимся голосом сказала я, набирая службу спасения. Антон сидел в предбаннике на полу в пледе и с кружкой сладкого чая. Он был весь белый и трясся. Я не могла перестать на него таращиться, хотя от его вида у меня пробежала слеза, которую я быстро смахнула трясущимися пальцами. Позади нас была сломанная дверь и запах сырости.

Убит дождём — Холодный звонок

Опять нигде

Не спрятаться,

Тишина. Убивающая, душащая нас обоих. Мне хотелось обнять его, так же гладить по волосам, когда мы засыпали вместе, сказать что всё будет хорошо. И я могла это сделать. Страшно было то, что это не поможет. И хорошо уже не будет. — Тебе холодно? — спросила я. Он помотал головой, но не перестал трястись. Если он мог о чём-то думать, то, скорее всего, в тот момент ему показалось, что он должен был оказаться на грани жизни и смерти, чтобы я пришла к нему. Что поделать. Глупость и гордость не позволяла нам прояснить всё до этого момента.

Ветер в грудь,

Вода с лица.

— Соседка твоя сказала, что всё нормально, только по обоям накапало, да и у них всё равно ремонт начинается. Так что из самого сложного у тебя только помыть полы и поменять замок, — я усмехнулась сквозь слёзы. — Не плачь, пожалуйста, — пробормотал он, глядя в пустоту. — Не могу. Я подсела ближе к Антону. Он был похож на промокшего щенка. С крашенных чёрных волос стекала ледяная вода. — В какой раз уже возвращаюсь с того света, — заговорил Давыдов уже чуть отчётливее, — наверное, я не могу сдохнуть, пока не увижу тебя. — Увидел, только не умирай, пожалуйста, — посмеялась я, снова сдерживая слёзы, — да сука. Не смешная ситуация, а я сижу улыбаюсь. — Ничего, так быстрее забудется, — он наконец-то посмотрел на меня.

Чернеет лёд

И первый снег.

Я засмущалась. — Пойдём в квартиру, так можно и жопы отморозить. Антон прошёл первым. Как только я закрыла дверь и обернулась, врезалась в его взгляд. Он меня напугал, потому что в нём не было прежнего огонька. Но была любовь. Я сжала губы и зажмурила глаза, будто бы случилось что-то неприятное. Снова чувствую как слеза катится по щеке. Его тёплая, почти горячая рука смахнула её, затем перебежала на мою талию и лёгким движением толкнула к нему навстречу. Я обняла его двумя руками. Плакать перехотелось. Я тяжело дышала и чувствовала, как у него стучат зубы. — Тебе может помочь чем-то? — Нет, — коротко ответил Антон. — Точно?

Пришёл на миг —

Ушёл навек.

Я едва успела договорить, как он резко оторвался от меня, тяжело вздохнул и сорвался на крик настолько неожиданно, что я аж дёрнулась всем телом и выпучила глаза: — Да как вы мне все надоели! Себя спасите сначала! — Чего? — я стояла и хлопала глазами. — Ты, Лиза, у вас своих проблем мало? Я забыла о том, что пару минут назад плакала от того, что испугалась видеть его в таком состоянии. Ерунда. Страшно было сейчас, когда его глаза стали по-настоящему бешеными. На тумбочке я заметила таблетку в пакетике. О них нам рассказывали недавно в универе. Ну знаете, эти лекции о вреде наркотиков от дядей в погонах. — Ты дурак? Это Сибирь! — Нет, блять, Дальний Восток! — он посмеялся, будто бы всё нормально, глядя мне в глаза и хитро потянулся к зиплоку. Я схватила его раньше и спрятала за спину. — Невозможно рассчитать безопасную дозу. И эффект от него неизвестен, многие из-за этой дряни в окна прыгают. — То есть как психоделики? Тыщу раз пробовал, херня, — он подходил ближе, смотря на меня дикими животными глазами. — Не совсем. Это депрессант, — ответила я, пересиливая страх. — Отдай, пожалуйста, — сказал он, жутко улыбаясь. — Нет, — отрезала я, стараясь держаться уверенно. — Я же всё равно возьму! Хотелось бы сказать классическое «я тебя не узнаю», только это бы не помогло. В такой ситуации в целом мало что поможет, а такие слова только глубже закопают его в яму, если он, конечно, их вспомнит. Удивительно, как я сохраняла холодный разум в этой ситуации. У меня хватило выдержки абстрагироваться и не вспоминать мать с ножом. И всё же, удивительно как люди готовы наброситься на самого дорогого им человека. Как это работает? Тем временем, Антон уже загнал меня в угол прихожей. Я не могла открыть дверь или пройти дальше. Давыдов принялся уже зажимать меня, просовывая свои руки мне за спину. Надо выкручиваться. — Ты долбоёб? — Просто отдай мне таблетку, — он шептал уже будто не своим голосом, — И всё-ё! — Я её не брала, посмотри, на тумбочке лежит. Он отвернулся буквально на секунду, но всё же чуть ослабил хватку. — Опа! — я рванула в спальню, где было открыто окно, и выбросила туда пакетик. Больше всего я боялась его реакции, но поступить по-другому не могла. Мне всегда казалось, Антон не тот человек, который сможет поднять руку на девушку. С другой стороны, в состоянии абстинентного синдрома вряд ли на первом месте у него стоят честь и достоинство. — Пф-ф, у меня ещё есть, — он принялся рыскать по комнате, выворачивая шкафы и ящики. Я молча села на кровать, наблюдая за его действиями, параллельно пытаясь подобрать слова. Я знала и чувствовала, что Антон меня любит, поэтому всякие манипуляции в стиле «а бросишь ради меня?» — ужасная идея. Проще сразу ему дать пистолет с одним патроном, потому что чувства вины ему хватило с головой. Но делать что-то надо. — Да где? Где? — он, кажется, уже забыл что я здесь.

За окном всё без перемен,

Я не знаю, был ли он всё ещё тем, кого я полюбила, или это воздействие веществ. Страшно наблюдать за тем, как демонеет твой любимый человек и ты ничего не можешь с этим сделать. — Неужели тебе это не надоело? — спросила я, не понимая зачем. — Нет, — отрезал он, продолжая ползать под столом, а затем переместился под кровать, — ноги убери. Я молча залезла на матрас. Кажется, Антон чуть успокоился, потому что больше не кричал и не трясся. Я заметила удлинитель с зарядкой и подключила к нему телефон. Отец, наверное, уже все больницы обзвонил. Недосып дал о себе знать. Я коснулась ухом подушки и задремала под недовольный шепот под кроватью.

Может это переживем,

Я проснулась от вибрации телефона. За окном уже стемнело, а в комнате не горел свет. Я лежала лицом в подушку, свесив одну руку на пол и подняла трубку, не меняя позу: — Да? — Ань, ты где? — спросил отец взволнованным, но одновременно спокойным голосом. — Я… Я у Лены все ещё. — Передай Лене, что твой папа забрал твою зарядку и студенческий, который ты у неё забыла. Она заезжала ко мне с каким-то мрачным молодым человеком, — он посмеялся. — Пап, я, — сердце на секунду ушло в пятки. — Всё понимаю, — перебил он, — сам молодой был. Красивый хоть? — Пап, ну чего сразу мальчик-то? — сказала я типичным подростковым тоном. — Если бы ты задержалась в универе, не соврала бы про Лену. Так, голос вроде трезвый, жду дома к десяти. Я усмехнулась и бросила трубку.

Но из-за прозрачных стен

Я снова убит дождём.

Ненавижу спать днём. Просыпаешься потом с ощущением, будто бы тебя били ногами. Ещё и в поту. Моих свисающих с кровати пальцев что-то коснулось. Я почему-то испугалась, вскочила и включила торшер. Антон лежал на полу в полусне. — Ты ещё принял? — спросила я, присаживаясь рядом. — Нет, — вздохнул он, — сейчас мне хочется только пить и блевать. Открой окно, пожалуйста. Я распахнула форточку и вернулась на место. — Что с нами будет дальше? — казалось, Антон был уже достаточно в адеквате чтобы дать мне ответ на этот вопрос.

И фонарик зажигать,

— Не знаю… Насколько неадекватно я себя вёл? — Ну, я пересрала, скажем так. — Извини, пожалуйста, — он поцеловал мою ладонь и вернул её на пол, — если бы я знал, что потеряю тебя из-за наркоты, принимал бы совсем другие решения. Я вдохнула: — Ты меня не потерял, я всё ещё тебя люблю. И я не из-за наркоты уехала. Мне нужно было разобраться в себе, я испугалась. Испугалась неизвестности, ты показался мне непредсказуемым, ненадёжным, хоть ты ни разу не давал поводов так о себе думать. Короче, мои обычные загоны. Эти полгода были нужной паузой для меня, я многое поняла, переосмыслила. Сейчас я готова быть с тобой, но, мне кажется, теперь пауза нужна тебе. Давай ты подумаешь, что тебе нужно. Я не буду на тебя давить, пытаться как-то изменить: это твоя жизнь. Так что буду ждать. Не долгие годы, конечно, но какое-то время… — Так а я красивый? Чё ж ты отцу не сказала? — посмеялся он. — Антон, ты в своём репертуаре, — улыбнулась я с долей раздражения. — Я понял, понял. Я просто выпал немножко, надо было разрядить обстановку. Мне никогда не говорили прямым текстом о том, что не так. Под мать я должен был подстраиваться и ожидать каких-то подвижек, а Лиза всегда меняла меня насильно или разговаривала полунамёками. Такое эгоистичное добро. А твои слова сейчас мне действительно помогли, спасибо.

Быстрым шагом за ружьём:

— Старалась, — саркастично ответила я. — Теперь ты шутки шутишь. — Если не буду шутить, буду плакать. — Не надо, — он почти промурлыкал эти слова. Он встал с пола и сел напротив меня, облокотившись на кровать: — Поздно уже. Езжай домой. Я придвинулась ближе и взяла его за руку: — Звони хоть иногда, пиши как ты. — Хорошо, — Антон наконец-то посмотрел на меня адекватными трезвыми глазами. В прихожей я надевала свою шубку. Над потолком горела гирлянда, освещая тёпло-синие стены. Давыдов стоял оперевшись на стену. — Ну, пока? — сказала я, открывая дверь. Антон подошёл ближе. Его усталость читалась в лице, в походке и движениях. Но как всегда было в этом что-то расслабленное и непринуждённое. Он легко меня обнял, поглаживая по спине, перебрал волосы, будто струны арфы и поцеловал в лоб: — Вот теперь пока, — однако всё ещё не отпустил. — Люблю тебя, — почему-то в этих словах было гораздо больше уверенности чем раньше. — И я тебя, Ань.

Ты идешь меня искать,

А я снова убит дождём.

Когда дверь за мной закрылась, я вышла из незапертого тамбура и пошла к лифту. В мыслях было только одно: «Что это, блять, было?».