Дорога в никуда

Следующий день я провела в тумане. Отчасти из-за того, что в эту субботу нужно было кровь из носу прийти к первой паре. Преподаватель по живописи в начале года предупреждал, что будет устраивать промежуточные просмотры, от которых будет зависеть итоговая оценка.  — Ну-с, Гумилёва, начинаем с вас! — он искал меня, первую в списке, в толпе студентов. В лицо он мало кого помнил. Большинство остальных студентов доделывали работы на коленках: к октябрю никто ничего не успел. Шныряли туда сюда с разбавителями и тюбиками, оставляя в воздухе едкий запах, который в сочетании с духотой непривыкшего человека мог задушить. Были и скорострелы-отличники, которые принесли бесчисленное множество готовых работ и этюдов. Их фамилии и лица знали все преподаватели. Я сидела вместе с ними, с мыслью «будь, что будет». Гонка под названием «сделай за полчаса то, что ты не сделал за месяц» завершилась у меня сегодня в пять утра.  — Я, — немного погодя отозвавшись на свою фамилию, подхожу к своим работам.  — Я так и подумал, — посмеялся дядька средних лет, дыша на меня чесноком.  Стараясь не вдыхать ароматы его плотного завтрака, я слушала, как он цокает языком, потом шмыгает носом и только затем говорит:  — Чё ж ты, Гумилёва, в поэты не пошла?  — Повторяться не хочу.  Он усмехнулся и сказал:  — Хороший натюрморт, — преподаватель указал на мою первую работу: постановка из арбуза, ярко бирюзовой драпировки, оранжевого советского сервиза в горошек, искусственных васильков и стеклянной бутылки из-под беленькой. Последний предмет мне нравился больше всего: он получился наиболее реалистичным. Преподаватель сделал паузу и я ждала его «но», — но арбуз невкусный. Композиция хромает: сервиз в центре листа. Я пока остальных проверю, похимичь чего-нибудь.  Как только он указал на ошибку в расположении предметов, я с ужасом посмотрела на холст. Вот чёрт, не пишите картины в полусне: не заметите тупых ошибок.  Я стала бегать по одногруппникам, выпрашивая краски. Зря не взяла их из дома, у меня была полная уверенность в том, что получу не ниже четвёрки. А теперь эта уверенность улетучилась, как главный предмет натюрморта в центр листа.  Через пять минут у меня был кадмий красный, лимонная жёлтая, дурацкие цинковые белила, которые не перекрывают абсолютно ничего и «синяя фц», которая, как правило, мало кому нужна из-за едкого оттенка. А если в этот цвет попадёт хоть грамм жёлтого, получится и вовсе цвет зелёнки, который преподаватели ненавидят наравне с белой акварелью.  К концу просмотра я сообразила что-то. Если до этого натюрморт мне нравится, исправленная версия, казалось, совсем ничего не исправила. Я озадаченно смотрела на свою работу. Происходило это довольно долго, потому что я так ничего и не надумала, а преподаватель уже подошёл: — Ну-с, уже лучше!  Никогда не пойму их логику.  — Четыре с минусом, — добавил он, — на итоговом просмотре будьте готовы к повышенному вниманию комиссии.  Я пожала плечами, будто бы смирилась, а потом подумала «стоп»: — Четыре с минусом из-за одной ошибки?  Большая часть группы посмотрела на меня, как на человека, прыгающего с крыши. Всё потому, что спорить с преподавателем боялись даже самые талантливые студенты. Все недовольства обсуждались в макдаке через дорогу после пар и забывались также быстро и экспрессивно. Пререкания с преподавателями были привилегией смелых, не говоря уже о громких скандалах. Они вовсе были единичными случаями и почему-то очень быстро заканчивались отчислениями по собственному желанию.  — Но это ведь грубейшая ошибка. Помнится, в старших классах нам ставилась двойка за ошибку в «жи-ши», всё потому что мы должны уже были это знать как Отче Наш.  — А у Сафронова четыре, хотя у него кувшин заваливается. Я даже отсюда вижу.  — А ты посмотри на него, — тихо сказал преподаватель по живописи, — хлюпик. Такого жаль в армию отправлять.  — Понятно, — я улыбнулась как самая настоящая сука, в душе хохоча над бессмысленностью этой недовольной рожи.  Всё больше и больше я понимала, почему люди отчисляются из художественных вузов. Да и в целом отказываются от высшего образования. Одним оно было не нужно изначально, вторые разочаровались в процессе. Не так уж важно, в какую категорию попадёшь, имеет ценность лишь наличие или отсутствие готовности залезать в тиски системы, предвзятого отношения и бесполезной работы.  На композиции уже можно было подрасслабиться, потому что преподавательница, маленькая старушка, наудивление весёлая и жизнелюбивая, каждую пару рассказывала нам разные истории. Бывает ли в жизни то, что она рассказывала, никому не известно, но мы могли от души посмеяться. Бонусом ко всему она ещё и не забывала нас учить и помогать справляться со сложными фигурами.  Я быстро вышла из аудитории, когда в кармане завибрировал телефон. Посмотреть, кто там, я не могла — руки в масле.  Как можно быстрее, обжигая руки горячей струёй в грязной раковине, я отмыла их до приемлемого для прикосновений к одежде состояния и достала устройство. Звонил Антон. Вчерашний разговор оставил горький осадок. Однако стоит ли убеждаться в очередной раз, что избегание проблемы не приводит к её исчезновению? Было бы здорово, но увы.  — Алло?  — Привет, Ань, — по звукам на фоне он, кажется, был в метро. Голос был весёлым, — как насчёт встретиться сегодня?  — Я не против, — ляпнула я.  — Может, познакомишь меня с отцом?  Тут меня будто затормозило.  — Зачем? — я помотала головой — В смысле… Можно наверное.  — Не подумай что я настаиваю, но мне кажется, пора что-то менять в наших отношениях. Все проблемы были из-за недоговорок.  Я поймала себя на мысли, что согласна с ним, поэтому преодолевая мандраж и какое-то необъяснимое стеснение ответила: — Тоже верно.  Как же уверенно я говорила с Алисой о том, как хочу всё вернуть, а теперь испытываю крайне смешанные чувства. Стесняюсь, боюсь, но желание никуда не исчезает.  — Тогда договорились, к семи норм будет?  — Да, жду.  Помню, как выбегала из метро. В тот день я проторчала до последней пары и приехала на свою станцию только к шести. Я свернула с улицы в подворотню, где, казалось, я была уже не в Москве, а где-то в маленьком посёлке. Здесь было тихо, над головой грохотали поезда, окружающие дома были старше меня в три раза, ходили простые люди в простой одежде. Отголосками мегаполиса служили трамвайные пути и маршруты, следующие до Сокольников и Останкино.  Осень стремительно ожесточалась, пытаясь быть похожей на зиму. На самом деле она напоминала самый противный март, который не может определиться, зимний он месяц или весенний. Я укуталась в старушачью вязаную кофту, которую папа назвал смешным словом «шушун».  Я пришла домой, отца ещё не было: недавно он устроился на работу в университет, поэтому он теперь тоже мог засиживаться до последней пары. Иногда ещё давал индивидуальные уроки по литературе.  От звонка в дверь я подскочила и побежала в прихожую.  Антон выглядел уже значительно свежее, чем вчера. С чёрных крашеных волос слезла такая же чёрная шапка, превратив сухие космы в ёжик. Я усмехнулась.  — Чё ты ржёшь, холодно вообще-то!  Он основательно подготовился к мероприятию, ведь вместо привычной красной толстовки на нём был болотного цвета свитер, в котором он сам был похож на чьего-то отца.  — Я сама только добежала, — устало проговорила я, — так что кроме чая, наверное, ничего нет.  — Ну я ж не жрать сюда пришёл, — он разулся, я дала ему тапки и потрепала сухие волосы на его голове.  Я пребывала в растерянном молчании.  — Чего такая, — запинался он, — стеснительная?  — Да? Уже забыл, как я себя обычно веду? — я жестом проводила его в коридор к своей комнате.  — Уютно у тебя, — сказал он, оглядев мою берлогу площадью десять квадратных метров.  Половину кровати занимала нестираная одежда. Её я смахнула на пол и села на неё. Антон ещё секунду равнодушно оглянулся и сел рядом.  — Завтра я уезжаю в рехаб, — он выдержал паузу, — поэтому мне сегодня была так нужна эта встреча. Я не хочу оставаться в неопределённости, я хочу знать о твоих чувствах и желаниях.  — Чувства и желания… Так абстрактно, — чуть погодя ответила я, параллельно смахивая всплывающие вопросы в голове.  — А что? — шутливо, будто кот, играющий с ниткой, спросил Давыдов, — Я же не поверю, что тебе нечего сказать.  — Всё-то ты знаешь, — я вздохнула, — с весны многое изменилось всё-таки. Я искала приключений на жопу, а теперь хочется какого-то покоя. Тебе, думаю, тоже. Пусть наши чувства им и станут. Я очень рада, что ты решился на лечение, да и я думаю заняться своим здоровьем, так что можешь рассчитывать на мою поддержку. Вернёмся друг к другу уже другими. Долго тебе лечиться?  — Предварительно два месяца, — сказал Антон, — Гриша где-то столько же отлежал.  — И как он?  — Держится, со всей куплей-продажей завязал, работает в баре. Говорит, хоть и денег раз в пять меньше, жить стало спокойнее и просыпаться по утрам не так противно. Я и прислушался к нему.  Я улыбнулась и приложилась головой к его плечу. Чувствуя поглаживания на своей талии, я думала только том, что мои страхи и сомнения постепенно исчезают. Антон становится всё взрослее и увереннее в моих глазах.  — А что будет с твоим фильмом? Алиса сказала…  — Не продолжай. Я уже и не знаю чего хочу. Я писал его, будучи нетрезвым, начал снимать тоже. Теперь мне это кажется лютейшей поебенью, которую никто не будет смотреть.  — Как будто бы у всех всё всегда получалось, — отмахнулась я, вспомнив свой сегодняшний, как говорят в комедиях нулевых, «факап» с композицией в работе, — ты никогда не снимал фильмов и ждал, что у тебя выйдет шедевр?  — Конечно, нет, но всё же рассчитывал на большее. Я столько времени убил.  — Practice makes perfect, — с умным видом сказала я, окинув взглядом учебник по иностранному на столе.  — На английский записалась?  — Ага. Зачем-то, — пробурчала я, — откуда-то столько сил, не знаю, куда их деть.  — Похвально, — сважничал Давыдов, — ладно, всемирно известным режиссёром стану позже. Есть вещи поважнее.  — Умный такой, пиздец, — посмеялась я.  — Ой, — паясничал Антон, — нет бы сказать, какой я молодец, взялся за голову, похвалить, ёб твою мать!  — Я весь свой запас нежностей выпустила ещё вчера. Так что пойдём приготовим что-нибудь поесть. Скоро папа придёт. 

Утекай — Мумий Тролль 

Утекай в подвоpотне нас ждет маниак

Хочет нас посадить на кpючок

Я была очень признательна Антону за то, что нарезал салат и пожарил стейки к ужину. У меня настолько не было сил, что я развалилась на стуле с чашкой чая и лишь изредка отвечала на вопросы где и что находится у меня на кухне. А готовил он, надо сказать, очень даже хорошо. Посуду за собой тоже помыл, не как тогда, когда мы жили вместе.  Теперь оставалось переживать только за предстоящую встречу отца с моим парнем. 

Кpасавицы уже лишились своих чаp

Машины в паpк все гангстеpы спят

Я действительно чувствовала, что поступаю правильно. Последние месяцы я проводила генеральную уборку в голове и в жизни. Ощущалось, что всё расставлено ровно туда, куда нужно: и безделушки, и документы. А вот переживания никуда не делись, они вошли в привычку. Значит, нужно было их принять и научиться с ними жить.  Когда папа сел за стол я вся будто скукожилась. Замолчала, отхлебнула чаю и стала наблюдать. 

Остались только мы на pастеpзание

Паpочка пpостых и молодых pебят

Что-то они говорили, смеялись, уже отец убрал кружки и достал вино. Постепенно и я успокоилась, заражаясь их непринуждённым разговором.  — Мне всегда было интересно, — спросил папа после второго тоста и погладил ворох седеющей рыжины на голове, — как это вы скитались одни? Где побывали? Анька мне так, в двух словах рассказала.  — Ой, да это история достойная целого сериала! — тараторил Антон как бабушка-сплетница у подъезда. — Значится, помчали мы в Питер, есть у меня там друг, Гриша…  Я пнула его ногой.  — Цензор в действии? — ухмыльнулся отец и подлил мне красного.  — Да я аккуратно, — окинул меня взглядом Давыдов и продолжил рассказывать, возбуждённо жестикулируя. 

Утекай 

Я уже их не слушала. В личной жизни разобралась, значит настало время разобраться в работе: открытие выставки через две недели, Ленка обещала что-то придумать с хрущёвкой. У нас двоих есть мозги, но любые идеи, выходящие из них упираются в одно: деньги. Придётся включать свои немногочисленные коммуникативные способности.  — Ань, ты с нами? — Антон легонько потряс моё плечо.  — Ага, — дёрнулась я и сделала глоток из бокала.  — Ладно, — сказал папа, — поздно уже. Пойду спать, а вы тут прощайтесь, чтоб я вас не смущал.  Отец пожал руку Антону и исчез в коридоре.  Мы остались в небольшой кухне с осенней ночью за окном и тускло горящей лампочкой внутри.  — Давай со стола уберём, — я принялась сгребать остатки еды в урну и мыть бокалы.  После уборки мы, почему-то ещё более вымотанные, чем до этого, молча облокотились на столешницу. Неожиданно, Давыдов глубоко выдохнул:  — Почему-то, я ожидал худшего.  — Зря. Я вижу, что ты ему понравился.  За разговором мы побрели в прихожую. 

Утекай он поpежет меня на меха

И гpаница потеpяет контpоль

— Да ты тоже переживала. — Но мне это свойственно, а ты никогда не был ссыклом.  — Пиздёж, я боюсь пауков и клоунов.  — Ну мой отец не Спайдермен и не Пеннивайз. Чё, любишь меня, что ли? — дурачилась я и пнула его в плечо.  — Вообще-то да!  Я как-то усмехнулась и ничего не ответила. Мы вышли на лестничную клетку. Повисло молчание, только Антон опять пялился на меня, как первые дни в лагере.  — Можешь перестать так делать? — раздражённо спросила я.  — Говно вопрос, — он отвернулся, — мне вызывать лифт? Мы просто не поцеловались ещё… 

Руку ниже бедpа он как столб

Смотpит в щелочку штоp на отpяд

Я подлетела к Давыдову и мимолётно коснулась его губ своими. Антон обнял меня за шею ладонями и вцепился в два раза сильнее, да так, что мне показалось, будто меня сейчас съедят. Первый раз я радовалась тому, что лифт так долго едет.  — Когда уезжаешь? — спросила я, держа его за руку.  — Завтра с утра отчаливаю.  — Жаль, не побываешь на моей первой выставке.  — Зато успею на вторую. И на твоё тридцатилетие загляну, а если б не решился, мог бы не успеть, — посмеялся он. Я вдруг заметила, как зелёные глаза вновь загорелись.  — Да нет, конечно, ты прав, — улыбнулась я. Когда открылась кабина лифта моё сердце как-то ёкнуло, — Только попробуй мне не звонить! — я хотела опять стукнуть его в шутку, но убрала руку.  — Чего остановилась?  — Подумала, пиздануть тебя в третий раз уже слишком. Всё от большой любви, — я в последний раз обняла его, параллельно держа ногу в проёме лифта.  Я вскрикнула когда он ущипнул меня за бок.  — Зато всё честно, — посмеялся Антон, — пока, Ань!  Сначала он отпустил мою талию, потом руку. Яркие глаза продолжали влюблённо следить за мной.  — Пока, — я светло и грустно заулыбалась. 

Остались только мы на pастеpзание 

Паpочка пpостых и молодых pебят

Двери закрылись, послышался грохот и скрип старой кабины. Они постепенно растворялись в многоэтажке, пока совсем не стихли.  Утром следующего дня я сидела в приёмной союза художников, нервно тарабаня пальцами по коленям. И так уже полчаса.  — Здравствуйте, — ко мне вышла женщина пенсионного возраста в пёстром бирюзовом комбинезоне из шёлка.  — Добрый день. Меня зовут Анна, я вам звонила.  — Пойдём в кабинет.  Почувствовав запах хорошего кофе из открытой двери и какое-то расположение к себе из-за негласного перехода на «ты» я согласилась.  — Дочь Сперанского видно издалека, — говорила она, тарабаня ложкой по стенкам кружки, — прости, не представилась. Меня зовут Агния Евгеньевна.  — Приятно. Вообще, я не знала отца, поэтому не знаю, как мне реагировать, — неловко посмеялась я.  — Мы с ним учились вместе. Толковый был, хоть и странный.  — Слишком хотел уехать?  — Наверное. Тогда мы дивились ему: все из Москвы, а он оттуда. Ну и рванул галопом по Европам. Слышали о нём разное. Я аккуратно у всех спрашивала: где Коля, что с ним. Одни говорят, что женился, другие — он в Италии, третьи — в Израиле.  — По хронологии всё как-то так и было, — я увлечённо продолжила её слушать. — Но вот никто не может найти его последний «московский» портрет.  — Какой?  — А бог его знает. Товарищ его, ну, мастер из Академии Художеств, говорит, что он единственный неподписанный остался.  Я положила на стол ключи от студии Сперанского.  — Полагаю, он здесь. Только у меня к вам просьба. Я разрабатываю проект арт-галереи из хрущёвок или бараков: это уж что дадут. Я, конечно, не настаиваю, но идея всё-таки неплохая.  — Неплохая… — Агния Евгеньевна задумчиво повернулась к окну х. — Поступим так: поедем туда, а дальше будем думать.  — Не стоит, — отрезала я, — студию Сперанского можете забирать хоть сейчас, я напишу дарственную. Проект по галерее, чертежи будут готовы завтра.  — Деловая ты, — улыбнулась она и вздохнула, — совсем не как он.  — Это неудивительно, мы ведь не были знакомы. Значит, договорились?  — Да, — Агния Евгеньевна кивнула, — у секретаря возьми мой телефон.  — Хорошо. Всего доброго!  Остаток дня я провела у Лены. Мы извели кучу бумаги, делая чертёж, при этом не имея ничего, включая архитектурное образование, кроме тройки по геометрии в аттестате. А для составления чего-то похожего на бизнес-план я два часа проторчала на телефоне с Гришей.  — Что-нибудь поняла? — безнадёжно спросил уставший петербургский голос в трубке.  — Нихуя. Давай сначала.  После раздражённого то ли рёва, то ли визга, он всё же собрался и принялся объяснять заново.  Я сидела на кухне, пока Лена в спальне обзванивала молодых художников в поиске инвестиций или хотя бы помощи.  — Пиздец, — я заметила вошедшего Ника, — и ты на телефоне. Куда ж от вас деться!  —Привет, помолчи пожалуйста. В третий раз мне объяснять никто не будет.  — Верно подмечено.  — Здарова, Гриш! — крикнул Миронов в трубку.  — Блять, я устал после работы! Давайте быстрее! — взвыл он.  — Ладно-ладно, я ушёл.  Никита показался мне отстранённым, но не таким как обычно. Он был чем-то расстроен и в то же время озадачен. Хоть он и изъяснялся довольно приподнято, в его словах была несвойственная ему неловкость. Так бывает, когда что-то произошло и ты пытаешься отвлечься и говорить о чём угодно, только не о своей проблеме. Ещё через полчаса, уставшая и голодная я зашла к Лене: — Ты закончила?  — Да. Вот все чертежи, Ник может ещё сделать 3D модель, но, в целом, наверное и так примут.  — Наверное? — изнемождённо и возмущённо воскликнула я. — Блять, нам нести это в минкульт и презентовать толстым дядям в костюмах. Зови его сюда, где он?  — Ник! — крикнула Лена.  — Я здесь, — Миронов вбежал в комнату, — чего надо?  — Сделаешь модель? — Лена встала с пола и отдала ему два ватмана.  — Не вопрос, за пару дней будет готово.  — Нам нужно завтра, — озадаченно протянула я и пронаблюдала, как глаза Никиты поползли на лоб.  — Какой завтра? Тут работы непочатый край, — удивление сошло с его лица так же быстро, как и появилось, но всё-таки он остался потерянным.  — Тебя вообще о чём-то можно попросить? — вздохнула Лена.  Вдруг я озадачилась внешним видом подруги: растрёпанный пучок немытых волос, отсутствие фирменных стрелок и мятая одежда.  — Я не отказываюсь. Просто завтра — это, я так понимаю, утром, а здесь работы на часов двенадцать. Один рендеринг может длиться часами, потому что у меня простой ноут, не мощный ПК.  — Плохому танцору туфли мешают? — огрызнулась она. — Я пришла сегодня утром ахуевшая, всю ночь с заказчиком на квартире пробыла.  — Лен, ведёшь себя сейчас как моя мать. Моделирование — это и правда тяжело, ты дизайнер и тоже этим занимаешься, — я попыталась вмешаться.  Однако меня уже никто не слушал.  — Тебя страдать никто не заставлял. Провалялась бы весь день в кровати и отдохнула.  — Никита, ты просто ахуел! У нас появился шанс не остаться ноунеймами, создать что-то крутое, ещё и на казённые бабки! Нормальный человек, услышав это, сидел бы жопой приклеенный и работал.  — Ребят, я может выйду? — как бы невзначай напомнила им о своём присутствии. Во мне все ещё теплились надежды как-то унять этот спор.  Никита тоже жестом обратил внимание Лены на то, что они здесь не одни.  — Да плевать мне, ты надоел! Ничего не хочешь. Конечно, тебе хорошо, папка всю технику купил, учёбу пробашлял.  — А давай меняться, — я знала этот взгляд Никиты. Он похожим образом зыркнул на Антона, за секунду до того, как дал ему в нос, — я тебе все свои деньги, а ты мне дружную и любящую семью.  И тут я задумалась: Лена наверняка не дура и знает о проблемах Никиты. Ни для кого не секрет, что она очень любит внимание, возможно, даже больше, чем Миронова.  Вся эта ссора выглядела крайне неестественно и отчаянно бессмысленно. Такие ссоры происходят либо между людьми уставшими, либо кто-то из участников конфликта попросту искал повод. Одно другому, естественно, не мешает.  — Да ты что, тебе напомнить, какая семья была у меня? Папаша-алкаш и мать-кукушка. Не знаю, зачем мы вообще затронули эту тему, — она повысила голос до того, что мне казалось, будто сейчас лопнут все стёкла в этой квартире, — можно было просто взять и сделать эту ёбаную модель!  Челюсть Миронова задрожала. Ещё чуть-чуть и его зубы бы заскрипели так же противно как пенопласт по стеклу. Он, быть может, собирался что-то сказать, но вместо этого, сохраняя свой покерфейс, вышел из комнаты.  Ещё примерно полминуты Лена смотрела ему вслед, пока не захлопнулась входная дверь.  Оставалось только гадать, что он хотел ей сказать. Сказать ей что-то хотела и я, потому что мне этот спор показался высосанным из пальца. Хотя, в предпосылках таких перепалок чаще всего виновата якобы невиновная сторона. После жизни со своей матерью я, наверное, могла бы написать диссертацию о скандалах. И все же разрываться меж двух огней, принимать чью-либо сторону и высказывать своё ненужное мнение я не стала. Забрала чертежи и тоже надолго не задержалась.  Дома я завела будильник на восемь. Впервые у меня появилась достойная причина прогулять пары. Неприятность только в том, что вставать всё равно придётся рано.  Я довольно быстро выкинула из головы ругань Лены и Ника. Подумаешь: поссорятся и помирятся. Я не любительница лезть в чужую жизнь, этим больше занимается Антон. Тут я вспомнила, что он так мне и не позвонил.  Лёжа на спине и уже собираясь ложиться спать, я нащупала в темноте телефон, сняла с провода и полезла в контакты.  Антон сбросил трубку, но не успела я разволноваться, как мне пришло сообщение: «Привет, Ань. Первый день, конечно, полный пиздец. Процедуры, договоры и всё вот это. Только сейчас до телефона добрался, уже отбой. В целом всё хорошо, уже сконтачился с соседом по палате, интересный он. Мой мастер в универе называет таких «волшебными» — это что-то между «ебанутый» и «творческий». В общем, если он адекватный, то будет у меня ещё друг-киношник, круто. Расскажи, как прошли сегодняшние переговоры, я утром прочитаю. Завтра вечером наберу. Ещё забыл тебе сказать вчера, что ты очень милая в этой кофте. Спокойной ночи, люблю».  В ту ночь засыпать стало гораздо приятнее. Грели мысли о том, что через два месяца мы встретимся снова. Не могу сказать, что наши отношения стали идеальными, но мы значительно больше стали понимать друг друга. Это не может не радовать.