«Всё рано или поздно закончится».

      Лора уже давно привыкла просыпаться с первыми рассветными лучами. Что уж тут поделать, привычка осталась после почти трёхмесячного заключения в камере с другом–оборотнем. Глянула в окно и удивлённо выдохнула. Решёток не было. Она не в участке. Матрац был мягче привычной неудобной койки в камере, подушка и одеяло, вместо потрёпанного жизнью и не только ей (молью ещё!) пледа и напиханных в наволочку тряпок. То, что она в лагере, стало второй мыслью.       Поднявшись с тёплой кровати, Кирни заметила свою куртку, которая за столь короткое время повидала такого, что её можно смело отправлять на сжигание, да такое, чтобы даже пепла не осталось. Тело неприятно чесалось от засохшей крови, а как только она задевала ногтями оголённую кожу, на пол начали сыпаться сухие алые корки. Неприятное ощущение. Хотелось сбросить одежду и на целый день засесть в душе, обливаясь горячей водой. Хотелось начать тереть кожу мочалкой до тех пор, пока та не слезет, как у змеи, лишь бы не ощущать запаха металла, земли и пота.       Лора огляделась. Незнакомая комната, незнакомое место в принципе. И она снова была одна. Неожиданно возник третий вопрос у неё в голове…       А где Трэвис?       Он её бросил?       От этой мысли она резко выдохнула. Её не посетила мысль: А где Макс? А где Дилан? Или кто–то ещё? Живы ли все? Нет! Этот чёртов коп, будь он не ладен, обвил её мысли, словно самый зловредный терновый куст и сдавливает, отгоняет иные мысли и не даёт забыть хоть на секунду о себе.       Впереди замерцал неестественно яркий свет. Кирни припомнила, что в комнате Криса Хэкетта есть шкаф с потайной дверью, откуда есть обзор на все камеры и фотоловушки. И без какой–либо задней мысли она шагнула в этот шкаф.       «Вот сейчас открою дверь в шкаф, сделаю шаг вперёд, мир перекувыркнётся и я окажусь в иной вселенной, как две капли воды похожей на Нарнию», — Подумала девушка и удержалась от смешка, едва завидев тёмную фигуру, склонившуюся над мониторами.       Спина шерифа была напряжена, как натянутая тетива лука, ещё чуть–чуть и порвётся. Ладонями Трэвис упирался в стол с таким упорством, что и стол тихонько, совсем незаметно, прогнулся. Что увидел или о чём думал мужчина, Лора не знала, но понимала, что это было явно что–то не особо радужное. Она положила руку ему на плечо. Наверное, стоило сначала дать ему знать, что он в помещении больше не один, ведь от ощущения руки на своём плече Трэвис вздрогнул так… словно ему нож в печень сунули. Обернулся Хэкетт так же резко, как и вздрогнул, заставляя Кирни ошатнуться.       И вновь они молча смотрели друг другу в глаза. Хотелось сказать так много, но они молчали. А что сказать? — Прости меня! — Я виновата! — Я хотел защитить тебя! — Я должна была послушаться! — Я должен был проследить за твоей безопасностью! — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!       Первым оттаял Трэвис. Он повёл плечами и, вздохнув, отвёл взгляд. — Выглядишь свежее, чем вчера. — От кошмаров ещё не скоро отойду. Но ведь главное, что эти два–три месяца прошли…       Шериф поджал губы. Удивительно, как одной фразой она научилась лишать человека дара речи. Кирни вздохнула. — Забудь. Серьёзно, Трэвис, забудь! Что было, то прошло! — Сама–то сможешь забыть?       Он знал, куда надо бить. Он знал, что она не сможет забыть и не сможет простить. Он хотел, чтобы она не прощала, чтобы прокляла и исчезла, уехав вместе со всеми. Он желал этого всем тем, что осталось от его побитой за шесть чёртовых лет души. — Пусть и не сразу, но все мы начнём отходить. Ребята, мы… — У тебя было столько возможностей меня убить… — вдруг произнёс Хэкетт, — а ты ни разу ни одной не воспользовалась. Почему?       Лора надолго замолчала. А что на это можно сказать? Соврать как всегда или правду сказать? Можно ответить, что это всё Стокгольмский синдром, можно сказать, что она до сих пор его ненавидит и мечтает убить… Но это всё не будет правдой. Это всё наглая ложь, а Лора так от неё устала, да и лгать она не умела. Трэвис за милю чувствует, когда Кирни лжёт, недоговаривает или пудрит мозги. Выход один — сказать правду. Но и её он может воспринять как ложь! Безвыходная ситуация! Но кто не рискует, тот не пьёт шампанское… — Я не хотела тебя убивать. Да, была обида, злость… Я могла выхватить пистолет из кобуры тогда, в камере, но я не сделала этого. А потом злость и обида исчезли, после того, как Макс… — Лора замялась. — Ты понял… Но в этом был небольшой плюс. Я снова могу видеть двумя глазами! В общем, убить тебя я не хотела… Я не хотела и не хочу быть убийцей…       Девушка пожала плечами. Да, это была правда, но лишь наполовину. Она не хочет признаваться себе, что уже тогда начала смотреть на этого загадочного и грубого полицейского под другим углом. Что начала сочувствовать ему. Всё–таки нужно всегда смотреть на людей через определённую призму, ведь первое впечатление чаще всего обманчиво. И Кирни поняла это в процессе этого лета.       Да, Трэвис был груб и, отчасти, жесток, но это лишь оболочка, внутри него сидел на цепи израненный волк, гордый и сильный зверь, преданный и надёжный, по-своему заботящийся о тех, кто его окружает. Который уже начал опускать голову, теряя надежду на ласку и любовь. Чем дольше зверь сидит на цепи, тем быстрее он начинает дичать, даже самый разумный человек начнёт сходить с ума, но не каждый может продержаться настолько долго в здравом рассудке. Смотря в его тёмные, как сама ночь, глаза, продираясь сквозь стену из напускной злости и раздражения, Лора сумела разглядеть на самом их дне вселенскую усталость, печаль и что–то ещё… Что–то, что заставляет её сердце биться чаще. — Я тебе не верю. — Плевать. Я сказала правду, а уж как ты её воспринял — дело второстепенное.       Вдруг он криво усмехнулся и опёрся о стол, скрестив руки на груди. — Мне одному кажется, или это самое настоящее дежавю?       Лора на секунду зависла, а после хмыкнула покачав головой. И вправду было. В камере… когда она впервые ощутила тепло его руки на своём лице. То, с каким трепетом и аккуратностью он дотронулся до неё, словно она была из хрусталя. Накатили воспоминания о том, как Трэвис менял ей повязку на лице, как осторожно заматывал ей едва ли не выбитый глаз, стоя перед ней на одном колене, словно перед невестой. Одной рукой наматывал бинт, другой придерживал, чтобы тот не слез с волос, а перед этим промывал раны от когтей. Промывал также, едва дыша, словно он мог причинить ей боль одним своим дыханием. И повязки всегда были качественными, не сползали, но и не перетягивали. Иногда у Кирни возникала шальная, как рикошетная пуля, мысль, что шериф едва ли не целовал её глаз и следы от когтей, лишь бы те быстрее зажили.       И тут, после всего того, что произошло, до неё вдруг дошло…       Молча подошла к мужчине и положила ладонь ему на щёку. Он вновь напрягся, это было видно по натянувшейся ткани полицейской формы на руках, но не сопротивлялся, позволял ей касаться, делать всё, что её душе угодно. После всего они оба, — а шериф больше даже самой Лоры, — нуждаются в заботе, в том, чтобы их выслушали и просто начали считаться. Ему это было нужно. А Кирни просто хотела помочь. Но в итоге пришлось признаться…       Она влюбилась в мужчину, который ей в отцы годится. И нет, её ничего не смущало!       Когда он успел опустить руки, она не знала, но тепло от крепких ладоней на талии ощутила весьма ярко. И неожиданно, ведь эти руки только сильнее прижали её к шерифу. — И что же вы собираетесь делать, мисс Кирни? — Уже привычнее усмехнулся Трэвис, сжимая пальцы на девичьей талии. — Скажем так, шериф Хэкетт, я собираюсь сделать то, чему вы противиться явно не станете.       Положив ему на грудь вторую руку, Лора приподнялась на носочки и коснулась губами его губ. Внутри них словно рванул весь фейерверк мира. Им было плевать, что они оба в крови, что у них безумная разница в возрасте.       Плевать на всё и вся!       Теперь Трэвис мог признать, что Лора Кирни — похитительница сердца его внутреннего зверя, цепь которого она всё–таки сорвала; А Лора с лёгкой душой признала, что готова жизнь положить на то, чтобы этот зверь из рычащего и скалящегося превратился в ласкового и нежного пёсика.       Зверь обрёл свои ласку и любовь.