broken

Юнги очнулся с легким головокружением и болью в плече в огромной комнате, на большой кровати с мягкими подушками. Его переодели, вымыли, наложили на плечо новую повязку, отчего Мину снова становится тошно от самого себя. В комнате никого, большое окно зашторено, и он даже не знает, день сейчас или ночь, как долго он был в отключке и почему он в огромных покоях. Даже будучи полководцем, Мин никогда не спал в таких местах. У него была отдельная комната и свой кабинет, и это было единственным, в чем заключалось различие между ним и солдатами. Он не привык к дорогому убранству, к слишком мягкой постели, к свежему, слегка увлажненному воздуху в комнате. Комната ему всегда требовалась только чтобы поспать пару часов. Когда дверь приоткрывается, Юнги садится на кровати и качает головой, видя императора, все такого же величественного, с прямой осанкой и… холодом в глазах. Он добился чего хотел, молодец, радоваться должен, считал Мин. Но тому было будто все равно, плевать на победу, на все плевать. — Доброе утро, полководец Мин, сейчас принесут завтрак, новую одежду, и мы сможем обсудить наши дальнейшие планы, — снова этот тон. Юнги как мальчишка, ответить не может, лишь кивает, хотя, кажется, крошка в горло не полезет, не то что кусок. На что Чон, ничуть не смутившись, сообщает, что вернется после завтрака, но Мин молит в душе, чтобы тот не приходил никогда в жизни. Умирать ему нельзя, ему нужно поесть, набраться сил и выбраться отсюда. Он выдумал идеальный план, сидя еще на том злополучном стуле, стоит только немного подождать и потерпеть. Кое-как съев свой завтрак и переодевшись, полководец на пробу открывает дверь и удивляется что та не закрыта, да и стражи нет. Император совсем не боится его побега? Как неосмотрительно. Чонгук появляется из-за угла, с интересом рассматривая уже почти ожившего солдата. Еще пару дней и рана на руке тоже затянется. — Как себя чувствуете? — интересуется император, и Юнги мысленно усмехается, что они говорят формально, обращаются по званию, со всем наигранным уважением и доверием. — Нормально, приступим к делу? — Мин чувствует приближение его скорой свободы. Казалось, куда проще сбежать, когда ты буквально правая рука императора, но… у того были другие планы на этот счёт. — Конечно, только для начала формальности, следуйте за мной, — Чон проходит вперед, зная, что Юнги не посмеет ослушаться, зная, что в его руках весь народ, за который так переживает старший. Мин очень удивляется, заходя ни в кабинет, ни в казарму, ни даже в тронный зал, а в церковь. — Вы, Ваше Величество, не подумайте, я чист перед Богом, и вера у нас одна, да и венчаться я с вами не собираюсь, меня вовсе девушки привлекают, — полководец выпаливает все, неожиданно даже для самого себя, не понимая, какого черта собственно происходит. На что Чон лишь усмехается, качая головой. — Мне не нужен супруг, полководец, мне нужен верный человек, — спокойно проговаривает Чонгук, подходя к алтарю, где стоят два человека, склонившиеся в поклоне при виде императора, — ты должен поклясться мне в верности, Мин Юнги. Снова неформальный тон, снова эта насмешка в голосе, и снова Мин не понимает что творится у Его Величества в голове. Что же, хочет верности? Хорошо, Юнги ему пообещает, но скрестив пальцы глубоко в карманах. — Хорошо, я поклянусь в верности, Ваше Величество, — саркастично тянет полководец, стараясь придать голосу как можно больше уверенности. Он покорно становится на колени перед императором, склоняя голову, но по-прежнему держа одну руку в кармане, произносит речь за священником, чувствуя лезвие меча на своём плече. Жмурится, поднимаясь с колен, вытаскивая руку из кармана, думая, что на этом все закончилось. Хотел император верности, на, держи, подавись. Юнги слишком самоуверен, легко поддается на провокацию, но Чон не стремиться уйти из зала, кивает второму человеку, замешивающему что-то в керамической посудине, и Мин вообще ничего не понимает. — Я должен перестраховаться. Ты ведь понимаешь, я не могу так легко довериться твоим словам, зная, что ты ни за что не согласился бы на это так легко. Полководец в замешательстве, ему закатывают рукав, а он находится будто вообще не здесь, а смотрит на все со стороны. В голове гулом проносятся слова императора, но тот с все таким же спокойным лицом закатывает рукав, показывая белоснежную кожу. Юнги пробивает жар и страх, когда он чувствует иголки. Ему же не клеймо поставят? Хотя и с этим он сможет справиться. Покалывание не прекращается, он даже не смотрит на свою руку, боясь увидеть то, что происходит. — Что вы имеете в виду? Я не разбрасываюсь клятвами верности, — врет Мин, на что Чон лишь хмыкает. — Охотно верю, — кивает, а полководец чувствует, как место, где покалывало, протирают какой-то тряпкой, дабы снять зуд и раздражение. Он смотрит на руку императора и понимает, что у того там красуется в точности то же самое, что и на собственной. Изящные серые листья окутывают запястье Чона, но тот стоит с хладнокровным лицом и даже на Мина не смотрит. Татуировка? Так, кажется, это называется. Юнги их видел у людей в других странах, но думал, что те делают это ради забавы, что это временно; но отчего-то его мозг пронзает мысль, что эта никуда не денется. — Что… Что вы сделали? — хриплым шепотом спрашивает Мин, все еще не хотя понимать очевидное. — Это твои наручники, Юнги, теперь ты не сможешь предать меня, — чеканит слова император, широко улыбаясь. — Рисунок? Наручники? Вы, видимо, Ваше Величество, и наручников-то никогда не видели. Это даже не веревка, а простой рисунок, — уверенно проговаривает полководец, пока не слышит усмешку татуировщика. — Пока я тебе не позволю, ты не сможешь даже выйти из церкви, — «Ну что за бред?» — хочется выкрикнуть Юнги. Решая это проверить, он подходит к двери, и, с вызовом смотря на императора. открывает дверь. Но стоит ему сделать шаг, как руку прознаёт резкая боль, и она начинает гореть. Он поворачивается, вымученно глядя на свой самый страшный кошмар, и замечает, что татуировка Чонгука краснеет, а сам он закусывает губу, еле сдерживаясь от боли. Мин возвращается и с усмешкой глядит на Чона. Боль сразу же ушла, оставив после себя лишь неприятные ощущения. — Я думал, ты незрелый мальчишка, что бесстрашно выходит на поле боя, с мыслями, что надежно спрятан за броней; думал, что слишком мягкий, чтобы править целой империей, — полководец замолкает, чтобы подобрать правильные слова, но в следующую секунду шумно выдыхает и вновь поднимает взгляд на императора: тот, кажется, веселится, слушая все эти речи, — но ты куда хуже, Чон Чонгук, ты больной на голову! Что ж за травы ты принимаешь, что привязываешь к себе людей, словно собак? Юнги на грани истерики, но не подает виду. Могущественный полководец, гроза своей армии, жесткий человек… сейчас он больше походит на побитого щенка, которого в добавок ко всему ещё и на цепь посадили. — Станет легче, ты привыкнешь ко мне, к этому дворцу, к моей империи. Просто дай себе время и пойми, я ненавижу пустых обещаний и когда меня держат за идиота, — Мин понял, он уже все понял. Но он не может принять этого, ведь это страшно.. ведь тогда весь тот образ что он создавал годами, просто разрушится.