broken

После разговора с императором Юнги был сам не свой. Он совершенно не понимал, куда себя деть, и даже привычные разговоры о политике и обороне не облегчили его состояния. Мин был полностью подавлен, разочарован в самом себе, тем не менее понимал, что теперь, все будет по-другому: ему придется постараться и сделать все, чтобы получить расположения правителя. — Нет другого выбора, — так в сердцах повторял себе Мин, погружаясь в работу. На столе карта всей империи с отметками бывшего воеводы, смотря на которые, старший лишь хмурился и то и дело поглаживал нос, искренне не понимая, как с таким положением было выиграно столько войн. — Это все нужно переделать, оборона ни к черту, да и военные объекты у всех на виду. Если решат нападать ночью, ничего не спасет: ни многочисленная армия, ни огромно вложенные ресурсы. Как вообще такие планы можно было одобрить? — ворчит Юнги, даже несмотря на Чонгука. Тот внимательно наблюдает за работой, убеждаясь в том, что в который раз оказался прав с выбором. — Что ты предлагаешь? — только и спрашивает Чон, доставая чистую карту и расстилая ее перед военачальником. Мин несколько минут думает, затем берет в руки графит, ставя точки в некоторых областях границы. — Самое важное, чтобы на каждом выходе за границы, где нет стен, стояли постовые. Это действительно важно, ибо сейчас, я могу найти, как минимум, десяток незащищенных участков, через которые враги могут спокойно зайти и выйти абсолютно незамеченными. — Полководец задумчиво обводит карту глазами в очередной раз, закусывая губу, и продолжает, — в центре, где расположен дворец, тоже недостаточно стражи, нужно в разы больше. У империи достаточно большая армия, так почему же большинство солдат никак не задействованы? — в удивлении уточняет Мин, поднимая серьезный взгляд на императора, что вальяжно сидит и с интересом следит за работой старшего. — Прошлый воевода не считал необходимым тратить столько солдат на простую охрану, — пожимает плечами Чонгук, ставя локти на стол и опираясь подбородком о скрещенные пальцы. — Хреновый воевода, в таком случае большая часть солдат должна находится на охране, а не на поле битвы. Битву можно выиграть и с меньшим количеством людей, самое важное узнать силу соперника. — Юнги садится на стул, закидывая ногу на ногу. — Хорошо, это я переделаю. Могу я увидеть солдат? Не сильно обращал на них внимания, когда был на поле боя, знал свои силы. Надеюсь, хоть с подготовкой у них все в порядке, — заключает полководец, снова поднимаясь на ноги. — Ты не разочаруешься, я уверен, — спокойно произносит император, но сам, отчего-то начинает в этом сомневаться. Юнги, будучи с армией лишь в пару сотен человек, продержался столько времени, да еще и перебил больше солдат, чем имел сам, оставшись при этом с почти нетронутой армией. Такие ли хорошие у него бойцы? — Очень надеюсь, что не разочаруюсь. Сразу предупреждаю, я не буду церемониться и уберу тех, кто не подойдет. К своей работе я отношусь со всей ответственностью, — получив кивок, Мин следует за правителем сначала по коридорам дворца, а после по улице, подходя к длинным зданиям казарм. Солдаты, видя нового полководца перешептываются, лениво становясь в шеренгу и лишь те, кто служил в армии Юнги, становятся в ровную линию отдавая честь, не смея даже слово отпустить. Что, конечно же, не уходит от взгляда императора и заставляет ещё больше усомниться в правдивости своих слов… Тот разочаруется армией, определенно. Теперь Чонгук понимает, что, если бы не малая численность и измотанность другой армии, он бы пал за более короткий промежуток времени, чем одерживал победу. — Знакомьтесь, Полководец Мин. Теперь он будет за вас отвечать. Выполнять беспрекословно все то, что вам сказано: не будет повиновения, не будет и этой армии, — строго говорит Чон, складывая руки за спиной. — Вы, Ваше Величество, серьезно думаете, что это гордость? Тут есть что-то помимо разочарования? —Юнги понимает, насколько трудными будут следующие недели, а вот чего он вправду понять не может, так это того, как был повержен такими. Смеется с себя, ещё больше разочаровываясь, — это самый нелепый провал в моей жизни. Это задевает: будто получив удар под дых, император морщится, но ничего не говорит, понимает. Даже взгляд в пол опускает, как нашкодивший щенок. Солдаты с непониманием смотрят то на императора, то на нового полководца, будучи уверенными в своей значимости, но рука Юнги, указывающая на плац, отрезвляет. — Десять кругов строевого шага и двадцать кругов бега, кто не справится со столь пустяковой задачей, сегодня же соберет свои вещи и уедет к себе домой. Или могут попробовать остаться в роли прислуги, тут уж как Его Величеству будет угодно, — заключает Мин, наконец поворачиваясь к императору, — дальше я сам справлюсь, можете не задерживаться, — кланяется Юнги, заходя в казарму, морщится от вида неровно заправленных кроватей и вздыхает удрученно. — Вот что я сделал не так в своей жизни, — подняв взгляд к потолку, интересуется военачальник, понимая, как сильно отлынивал предыдущий полководец. Проходит в самый конец казармы и заходит внутрь, видя небольшой кабинет, завешенный картами. Снимает с себя рубаху, оставляя ту на стуле, и смотрит на почти заживший рубец на плече. Через некоторое время Мин возвращается на плац, где все еще непонимающие ничего солдаты общаются между собой, вместо того, чтобы разогреваться, как делает меньшая часть, воспитанная самим Мином. — Ну раз все готовы, строем по плацу вперед, — командует полководец. Смотря на неровную шеренгу, матерится себе под нос и качает головой, — нет, так дело не пойдет, отставить, — вновь командный тон. Юнги осматривает каждого солдата, подходя к ним вплотную. Останавливаясь на одном из, — принеси веревку, — солдат со стыдом смотрит на своего полководца, не в силах посмотреть тому в глаза, на что Мин цокает, заставляя обратить на себя внимание, — рядовой Хан, свои эмоции и переживания оставьте на потом, а сейчас принеси мне веревку, — солдат под напором полководца все же отпускает свои мысли по поводу предательства и удаляется в казарму, возвращаясь с мотком бечёвки, прекрасно зная, что сейчас будет происходить. С помощью Хана Юнги протягивает веревку ровной линией и кладет на землю, прижимая ту камнями. — Теперь строимся так, чтобы носки обуви касались веревки. Будем учиться выстраиваться в ровную шеренгу, а то вы будто свора детей, бегающих по рынку, — вся армия понимает, что их спокойной и размеренной жизни пришел конец. *** Спустя три часа тренировки, Мин сидит в кабинете полководца, переодевшись и наклонившись над чистым листом бумаге. Он приходит к неутешительному выводу: большинству парней здесь делать вообще нечего; но понимает, что в таком случае, он останется без достаточного количества людей. Поэтому на первый раз отправляет собирать вещи только двадцать человек, не обращая никакого внимания на их недовольство. Поднимается к императору, чтобы озвучить свое решение, но замечает одного из солдат, что обгоняет его, залетает кабинет правителя, даже не спросив разрешения войти. Подойдя ближе к массивной двери, Мин слышит разговор, но не входит, не смея его нарушать. — Он меня выкинул словно ненужную вещь! Я служил верой и правдой Вам, даже постель с Вами делил, а теперь Вы ему позволите делать то, чего он пожелает? — мальчишка переходит на визг, отчего Юнги качает головой, тяжело вздыхая. Нет, ну а чего он собственно ожидал? Даже его император приводил мальчиков для собственного ублажения к нему в армию, но обычно Мин не допускал их ни к чему, кроме, разве что, наведения порядка. Полководец не слышит ответа императора, заходит в кабинет и, складывая руки на груди, опирается на косяк. — Я тебя выгнал из армии, но, если ты так важен Его Величеству, можешь остаться одним из фаворитов, но никак не солдатом, — холодно отзывается Юнги, скучающе осматривая рыжеволосого паренька, что руки в кулаки сжимает. — Это было моим условием: если Его Величество хочет меня видеть в покоях, я должен состоять в императорской армии. Так и было, пока не пришли вы, весь такой обиженный жизнью, провалившийся с ничтожной горсткой солдат-предателей, что, не задумываясь, согласились перейти на другую сторону, — бывший солдат говорил это с такой уверенностью, что заставлял и без того бледного Мина, бледнеть еще сильнее. Все напряжение за секунду отразилось на его лице, и только тот захотел подойти к солдату, заговорил император, наконец поднявшись со стула. — Запомни, милый мой мальчик, моё слово не обсуждается никогда. И, если я сказал, что полководец Мин волен делать с армией все, что ему задумается, значит так и есть. Никакие отношения на это не повлияют, и ты ему подчинишься. Как было сказано раннее, можешь остаться при дворе в роли одного из фаворитов, я прикажу выделить тебе место в покоях наложниц, — Чонгук был полностью спокоен, но в тоже время всем своим видом давал четко понять, что к его словам нужно прислушиваться. — Наложниц? Вы понимаете какой это позор для всей моей семьи! Вы меня вынудили этим заниматься, чтобы я исполнил свою мечту... — Для этой мечты ты не подходишь, — прерывает слезливую историю Юнги, кладя на стол императора список с уволенными солдатами. Он больше не обращает внимания на мальчика, сосредоточившись на императоре, — список тех солдат, с которыми я точно не смогу ничего сделать: они попросту не вытянут предстоящую подготовку и задания, которые я собираюсь давать, — император бегло осматривает список, кивает, нанося краску на печать, и прикладывает ту к бумаге, заверяя. Мин никак не комментирует предыдущую сцену, выходит из кабинета, направляясь обратно в казарму, где остались сгорающие со стыда солдаты с мыслями, как и у него, о том, что стали предателями в глазах других. Никто из них не мог повлиять на события, у всех были причины продолжать жить, и понимание этого било куда больнее, чем что-либо другое.