broken

Все еще в непринятии всей этой ситуации, но уже без жалости к себе, Юнги возвращается к солдатам, принимая чашу с рисовым вином и залпом осушая ее. Переварить разговор с императором, по его мнению, можно только утонув в алкоголе. Приняв вторую чашу из рук солдата, полководец присаживается к нему ближе. Весь такой жестокий и холодный днем, сейчас он не может отделаться от страха и жмется потерянным котенком к своим же подчиненным, раз за разом поглощая алкоголь. Ошибочно Мин решил, что алкоголь заглушит все те чувства, мысли и эмоции, что накопились в нем за один только вечер. Хотелось какой-то легкости, хотя бы сейчас, но становится все страшнее. Полководец никак не может отделаться от этой мысли, и это его невероятно злит. Чувства заставляют чашу согнуться под рукой. После очередной чаши с мак коли, Юнги поднимает голову, рассматривая звездное небо и размышляя над собственной жизнью: он не понимает, где конкретно повернул не туда, и пытается понять, что было бы, выиграй они последнюю для их прежней жизни и империи битву. Чонгука бы убили в ту же секунду, даже церемониться с последним словом бы не стали; солдат бы пытали, хотя, как кажется Мину, те и часа бы не продержались, рассказали бы абсолютно все, что знали, а не знали бы, сказали к кому обратиться; самого полководца бы наградами закидали, на руках бы носили, вручили мешок с деньгами, и он вообще смог бы никогда не работать, спокойно бы содержал свою семью всю оставшуюся жизнь. Но все омрачает настоящее, в котором он находится на уже невражеской территории, пьет вино с теми солдатами, что остались после утренней зачистки, слушает их истории и иногда выдавливает автоматический смешок, слыша из чужих разговоров упоминание о себе. Все солдаты были уже изрядно подвыпившие, как и сам Мин, что сейчас, слыша чужие шаги, даже с трудом голову поднимает, дабы посмотреть кто подошел к их скромному гулянию. Но в следующую минуту Юнги мечтает, чтобы земля под его ногами разошлась, поглотив его целиком и полностью, или пролетела стрела, заставляя его думать о смерти снова. Мечтает обо всем этом, при виде подошедшего императора, что стоит без той тени усмешки, с которой находился у себя в покоях. Для мужчины это было слишком, слишком даже для того, чтобы слово вымолвить. Спас его только солдат, сидящий рядом, который, бодро вскочив на ноги, поклонился в знак приветствия правителя. — Ваше Величество, что-то случилось? Мы были слишком шумными? Что привело вас сюда? — Мин наконец выходит из своего состояния и, подняв голову и встретившись взглядом, выпивает вновь наполненную чашу с вином, выбивая из императора ещё один крайне недовольный взгляд. Но в следующую секунду этом взгляде что-то меняется, и Чон одаривает всех легкой, с толикой теплоты, улыбкой. — Ничего не случилось, всего лишь хотел поздравить всех тех, кто прошел отбор нашего полководца. Никто не против, если я присоединюсь к вашему празднеству? — Старший воздухом давится, с силой закусывая внутреннюю часть щеки, и не сразу понимает, откуда вкус железа во рту. Что кожу прокусил до крови, до него доходит чуть позже. Поморщившись и обтерев влажные губы рукавом, он двигается ближе к солдату, освобождая место возле себя. — Не могу сказать, что сильно жажду Вашей компании, но отказать вам, увы, не могу, — проговаривает сквозь зубы Мин, что ничуть не задевает чувств императора. Он садится рядом с полководцем, располагаясь поудобнее, со всем почтением принимает чашу вина, наклоняясь к уху воеводы. — Кажется, тебе стоит остановиться, иначе, у меня появится грешное желание, воспользоваться твоим состоянием. — Чонгук выпрямляется и с довольной улыбкой делает несколько мелких глотков, а Юнги в этот момент представляет мысленно, как он убивает императора, скармливая каждый участок кожи его же псам, ведь тот совершенно не осведомлен о правилах приличия. — А ты рискни, воспользуйся. Кто знает, возможно, это окажется твоим единственным шансом. — Мин повторяет за Чоном, проговаривая тому в самое ухо, наливая теперь уже в чашу доверху, чтобы на утро наверняка не вспомнить что произошло и то, что он посмел наговорить правителю. Но Чон ничуть не обижается, напротив, ему даже весело, и он решает, что обязательно воспользуется состоянием старшего, ведь только так можно будет выбить все глупости из головы этого полководца. Спустя только несколько часов, все солдаты стали понемногу разбредаться по казарме, забирая с собой пустые бутылки из-под вина, коих за вечер накопилось приличное количество, и оставляя наедине сидящих полководца и императора перед затухающим костром. Юнги, уже не стесняясь, час ругал второго на чем свет стоит, но, стоило последнему солдату скрыться за дверями казармы, как лицо Гука совершенно меняется. От улыбки и следа не остается: лицо стало сосредоточенным, а во взгляде, обращенном на полководца, читался вызов. Не отрывая взгляда, он поднялся с бревна, на котором отсидел уже все свои ноги, и те сводило неприятной судорогой. — Пойдем, хватит тебе уже здесь сидеть, — Чонгук кое-как поднимает под локти Юнги, что уже даже не в силах был сопротивляться, уводя в свои покои. Оказавшись внутри, Мин, казалось, тут же протрезвел, но это вновь было ошибочным чувством. Ибо он все ещё тут и непонимающе косится на раздевающегося императора, что небрежным движением скидывает одежду на софу, а затем помогает раздеться и Юнги, что слабо сопротивлялся движениям Чона. — Ты что делаешь? Я ведь сказал, что ко мне ты не прикоснешься, — шипит полководец, все же пытаясь отстраниться. — Ты меня не дослушал, когда уходил. Я сказал тебе, что тебя не посмеет коснуться никто. Никто кроме меня. — Не прилагая ни малейших усилий, император укладывает Юнги на постель, стягивая с него остатки одежды и садясь сверху. — Ты нормальный? Ты разве не мою задницу хотел? — Зачем-то говорит старший, не сдержавшись приоткрывает глаза и, хоть и мутно, рассматривает подтянутый силуэт собственного правителя, что так неправильно сидит на нем. Но в следующую секунду, чувствуя смазанную руку на собственном члене, вновь закрывает их, утопая в приятных ощущениях. — Нет, твоя задница, на данный момент, меня не интересует, — совершенно спокойно, будто не он сидит на обнаженном мужчине, что предпочитает красивых девиц, отвечает младший, продолжая свои движения рукой, нетерпеливо ерзая по чужим бедам. От всех этих действий Юнги кажется, что над ним тупо издеваются, шутят совсем невеселую шутку, заставляя звёздам вырываться под закрытыми веками от накатившего удовольствия. Он пытаясь представить на месте Гука какую-нибудь девушку, но понимает, что ни одна девушка не ласкала его столь умело, как это делает император. — На данный момент, меня интересует только твой член, Мин Юнги, — шепотом проговаривает император прямо в столь желанные губы, что не давали покоя с прихода Мина в этот замок, и, наконец, целует, не обращая внимания даже на то, что ему совершенно не отвечают. — Вот уж никогда бы не подумал, — на выдохе, с явным удивлением, тянет полководец, чувствуя прилив возбуждения и, спихнув все на алкоголь, поддается бедрами вперед, толкаясь в чужую руку. Все слишком неправильно, так быть не должно, но у Юнги слишком давно никого не было, и ему сейчас слишком необходима была разрядка. Совершенно плевать на то, от кого она будет получена и что на утро он будет чувствовать себя окончательно разбитым…