Семь дней лета

У Альберта влюблённо горит грудь и в голове приятная тяжесть. Он поджигает Майкрофту газеты и смотрит, как тот рассовывает их между сухими ветками в горе дров. Огонь принимается за сыроватые сучья нехотя, а лучше бы ему поспешить. Сейчас то время суток, когда ещё светло, но потемнеет в мгновение ока. Как только закончится ужин, Лестрейд приведёт первый и второй отряд в лес на костёр. К тому времени огонь должен стоять столбом до небес. Вокруг кострища квадратом выложены скамейки из брёвен. Поднявшись, Майкрофт садится на одну из них. Альберт так и остаётся стоять на коленях перед разгорающимся очагом. Огонь пляшет в его зелёных глазах, отпечатываясь во взоре белыми призраками. — Ты смотришь так, как будто не прочь что-нибудь сжечь, — шутит Майкрофт. — Не отказался бы, мистер Холмс, — не шутит Альберт. И улыбается. — Но лучше оттуда уйти, а то сам сгоришь. «А я уже, — молча думает Альберт. — И виноват в этом ты». Майкрофт настаивает: — Жалко будет свитер, если что. Он красивый. Ты ведь сам вязал? Так и есть. «Сколько же ты понял обо мне, лишь наблюдая. А понял ли самое важное?» На углу квадрата из брёвен лежит гитара, а рядом стоят пять крупных термосов с чаем и ещё один — отдельно. Его-то Майкрофт и берёт, отвинчивает и протягивает подчинённому. Альберт нюхает. Внутри — пряное вино. — Это для нас. «Понял». Огонь в костре разгорается сильнее, а в груди у Альберта успокаивается до мягкого тепла. Со стороны столовой слышатся шаги, хохот и крики: это Лестрейд привёл оба отряда — Альберта и свой. Альберт с Майкрофтом успевают сделать лишь по глотку до того, как ребята подойдут к костру. Пока все рассаживаются и гомонят, лагерь погружается во тьму. Обглодав все сухие ветки, огонь чуть стихает. Вслед за ним и громкие голоса снижаются до уютного шороха. Дети пьют чай, болтают и травят анекдоты. Кто-то слушает, как Уильям рассказывает о Великом лондонском пожаре 1666 года. Кто-то наблюдает, как Лестрейд шугает Шерлока, пытающегося прикурить от головешки. Наконец из темноты выходит охранник Моран в джинсовке и берётся за гитару. Конечно, это не его обязанность, но играет он душевно. А ещё душевнее — за обещанную бутылку виски. — Ну, что сёдня споём? — спрашивает Моран. — Давайте «Сельские дороги»! — Может, лагерный гимн? — Да ну, лучше «Синюю птицу»! После одобрительных возгласов Моран кивает: — Ну, «Птицу» так «Птицу». Струны начинают петь. Ребятня бодро подхватывает следом. За молодыми голосами не слыхать, как шуршит трава, когда Майкрофт уводит Альберта в лесную тьму. Они не пьяны и не будут. Термоса вина на двоих слишком мало. Напиться друг другом куда легче. Тепло у Альберта в груди опускается в живот и отзывается болью. Кора дуба скребёт ему лопатки, пока сам он сминает клетчатую рубашку на спине у Майкрофта. Рубашка горько-солоно пахнет костром, а сам Майкрофт — спреем от комаров и пеной для бритья. Альберт умудряется распробовать каждую нотку его аромата, пока Майкрофт целует его влажные губы. Здесь их никто не увидит. А если увидит, не поймёт, что это они. Здесь они не вожатые, не чьи-то старшие братья, а лишь безымянные тени во мгле. Тени, границы между которыми стёрты. В листве стрекочут сверчки, а вдалеке, у костра, поют дети, у которых впереди вся жизнь и вся любовь мира. Их пение, сначала бойкое, со временем затухает в меланхолично-сонный хор, а потом и вовсе остаются лишь звуки гитары, повторяющие всполохи костра. Альберт посматривает на далёкий огонёк, пока его целуют в шею, и ему кажется, что мелодия гитары бесконечно повторяется по кругу. Словно они в искажённой реальности, где остановилось время. Альберт отдал бы всё, чтобы так и было. Когда они возвращаются к костру, до отбоя полчаса, все песни спеты, чай выпит. Дети расходятся по корпусам, а Лестрейд несёт ведро — залить тлеющее кострище. — Хорошо горело, — говорит Майкрофт. — Вы про костёр, мистер Холмс? — уточняет Альберт. Ответа никому из них не нужно.