Семь дней лета

Ночные смены у охранников на КПП самые скучные. Ничего не происходит, никто не приезжает, и только утром привозят продукты для столовой. Но до утра ещё далеко: занимается вечер. И Моран курит, пытаясь заставить рабочую ночь тлеть, как сигарету. Ему хочется если не веселья, то покоя. — Мистер Моран, что же вы не были на футболе? А, ну вот. В эту ночь и покоя ему не видать. Только не в присутствии этих дурных зелёных глаз. Альберт Мориарти. Вожатый первого отряда, засранец первого сорта. Моран нехотя пожимает плечами. — Да ну его, этот матч. Игра в одни ворота. Как Уильям и этот плут из второго отряда взялись вдвоём за дело, исход сразу стал понятным. Я свалил. — Из Шерлока и Уильяма отличный тандем, да? Жаль, что Льюису здоровье не позволяет играть. Зато как он болел за брата! Голос сорвал, бедняга, — Альберт присаживается за разрисованный стол старенькой деревянной беседки с грацией монарха, занимающего законный трон. Что-то у него в руках, но отсюда Морану не видно. Надо сделать вид, что наплевать. — Опять лагерю Милвертона нос утёрли, а он чё? Пришлёт нам от обиды газировку, в которую нассал, как в том году? — Моран сплёвывает, чешет нос. Огонёк сигареты почти дошёл до фильтра. — Поживём — увидим, — Альберт, как всегда, беззаботен. Моран не может не спросить: — А ты-то чё припёрся? Дети за матч достали? Альберт молча улыбается. Моран попал в точку. Ну, или он так думает. На радостях даже предлагает: — В картишки не хочешь? Пускай и у нас будет спорт. — В картишки, полковник? На раздевание? — Так хочешь, чтобы я раздел тебя до трусов? — Каких трусов, мистер Моран? — Бля, да почему извращенец вроде тебя до сих пор вожатый? — И правда: могли бы уже повысить до директора лагеря. — Боже, бля… — А вы, полковник, отчего не рады? Я бы вам тогда сигареты с сухпайком выдавал. А пока вот только таким порадую, — Альберт наконец ставит на стол то, что принёс с собой. Нет же, ему обязательно всякий раз вытрепать нервы, подколоть перед тем, как сделать что-то приятное. Моран выкидывает бычок и с любопытством притягивает к себе бутылку. «Captain’s Rum», чёрный, пряный. Идеально. — Предлагать такое охраннику на смене… — Моран заговорщицки приподнимает бровь. Альберт его жест повторяет. Говорит: — Вы же хотели спорт. Я вам предлагаю соревнование. Или боитесь, что и здесь будет игра в одни ворота? Моран стискивает зубы: — Хрен с тобой. В деревянном домике охранника есть всего две кружки. А больше и не надо: у них с Альбертом дуэль. Моран глотает ром, будто это обычная содовая. Альберт цедит его, словно жидкое золото. Но правила игры для них одни: каждый ход — на один глоток больше, чем у врага. Бутылка пустеет быстро. Чёрная жидкость из неё пропадает, изливаясь в реальность: сгущаются сумерки. — Вижу, победа за мной, — констатирует наконец Альберт и поднимается. Бутылка почти пуста. — Эй, я разве сдался? У меня 25 глотков в этот раз! — протестует Моран. Чёрт, да не пьяный он! Отлично себя чувствует, всё понимает и не путается в речи. — А вы встаньте, — просит Альберт. — Чего? — Поднимитесь и пройдите по ровной линии. Сможете? — Иди ты! Не собираюсь, — Моран нервно крутит в руках пустую кружку. А вдалеке, на эстраде, гремит дискотека. Глухой бит катится с танцпола волнами, сотрясает влажный летний воздух, но вдруг — затихает, уступая место мелодичному пению влюблённых гитарных струн. — Это чё, медляк? — не верит Моран. Альберт прислушивается, кивает: — Удивительно. Чтобы Фон Гердер поставил медляк, должно случиться что-то невероятное. Кажется, оно и случается, потому что Моран вдруг слышит свой же голос: — Эй, я встану, но ты со мной потанцуй. — Не знал, что у нас положены награды проигравшим, — Альберт лукаво улыбается. — Но так и быть… Моран встаёт, а весь мир летит, кренится, шатается, искажаемый звуковой волной, но всё-таки удерживает равновесие. Да, это игра в одни ворота, но, даже осознавая это, Моран ни за что не позволил бы себе отклонить вызов. Проигравший получает трофей: красивый, зеленоглазый, гибкий в его руках. Но получает лишь на время дурацкого дискотечного медляка. Не как победитель, во власти которого Альберт может оказаться в любой момент. У Морана горит всё тело, когда Альберт обнимает его за шею. И хочется убедить себя, что виною тому ром. И ненавидеть это всё: и Альберта, и полупустую бутылку. И чёртов рэпчик, неуместно ложащийся на сопливую мелодию перед тем, как унылый пацанский голосок заскулит из далёких динамиков: «В жизни так бывае-ет, что-о любовь»… А дальше Моран не слышит. Слышит только себя, мычащего: — Я ведь ничем не хуже него, а? Старшего вожатого. Я ж вас видел там, на костре… за деревьями. Видел, как вы… — Ты так пьян, — говорит вдруг Альберт, и Морана обжигает это «ты». Обжигает сильнее, чем голая кожа Альберта, который явно им недоволен, но рук его у себя из-под свитера не убирает. И обнимает почему-то крепче. Морану кажется, это лучший проигрыш в его жизни. Но нельзя допустить, чтобы Альберту казалось так же. И Моран отстраняется, чтобы посмотреть на красивое благородное лицо как можно злее. Вот только мир предаёт его, выскальзывает из-под ног, шатает землю, сбивая со стола недопитую бутылку. Бутылка падает, остатки чёрного рома из неё выливаются, наполняя собою ночь до краёв. Последнее, что помнит Моран, очухавшись утром в сторожке, — чёртова ласковая мелодия в ушах и руки Альберта у себя на груди. Голова невыносимо раскалывается, будто это она, а не стеклянная бутылка, сверзлась вчера со стола. И, будто этой боли мало, снаружи слышатся гудки машины и лязг ворот. Осознав, что приехала поставка, Моран в панике вскакивает и, накинув джинсовку, выползает из сторожки. Его тошнит. — Проснулись, полковник? За вами должок. Не мог же я позволить вам бросить пост без присмотра, — Альберт устало улыбается ему из беседки, трезвый как стёклышко и бодрый. Насколько бодрым может быть человек с тёмными пятнами под глазами. Альберт не спал всю ночь. Что-то в груди полковника больно режет, подавляя тошноту. А потом там настаёт штиль. — Должок так должок, — примирительно усмехается Моран, насколько может. — За мной не заржавеет.