jalousie

Так как возраст берет свое, то большая часть французской молодежи отбывает юность артистическим периодом, то есть живет, если нет денег, в маленьких кафе с маленькими гризетками в quartier Latin [фр. Латинском квартале.], и в больших кафе с большими лоретками, если есть деньги. Над дверьми одного из угольных домов сей знаменитой площади Парижа красивая вывеска с надписью на французском языке извещала всех прохожих, что тут помещается лучшая кондитерская в городе, под названием: «Café Français» [фр. Французское кафе.]. В нём сидела пара; Авелин, облокотяся на деревянный стол и поддерживая голову обеими ладонями, размышляла; тени листьев каштана рисовались на лице её непостоянными арабесками и придавали ей вид таинственный; золотой луч солнца, скользнув мимо крыши, упадал на оголённое колено, – то платье с их первого свидания; и девица, казалось, любовалась воздушной пляской пылинок, которые кружились и подымались к солнцу. Serveur[фр. Официант.], решительно оживший и вздохнувший свободно после отъезда группы туристов, разливал кофе из серебряного кофейника в фарфоровые чашки, расставленные тоже на серебряном подносе. – Merci bien[фр. Большое спасибо.], – её кофе с топленым молоком и с вишневой настойкой — казалось, не может быть слаще этого ничего на свете. – Так скучала по этим местам, Пятый. Весело побрякивали серебряные ложки, пели птицы на косяках окон, шумел неторопливый говор, плавал запах бретонских масляных пирогов куинь-аман, изысканных слоёных пирогов с миндальным кремом «питивье» с берегов Луары, простоватого клафути с вишнями из Лимузена, бриоши из Нанта, а в сетях платана и ягодного тиса мелькали, любопытно поглядывая в застеклённое кафе, бойкие глаза молодёжи. Пятый вальяжно восседал на деревянном венском стуле, заложив ногу за ногу, и легонько раскачивался, когда неспеша потягивал крепкий эспрессо; весенняя пора из шелковой материи, цвета смуглой южной кожи, обрисовывала его юношеское тело. На маленьком блюдечке подле него покоился поистине французский круассан с шоколадом; лишь изредка поглядывал на свежую выпечку, рассматривал текстуру хорошо пропеченного теста, которое выглядело безумно аппетитно. Он знал, насколько сильно Авелин любила круассаны – оставил для нее, приберег самый лакомый кусочек. – Тут действительно прекрасно, милая, – он повернул голову вправо, встречаясь взглядом с симпатичной брюнеткой, что тут же опустила глаза в пол. – И люди тоже замечательные... За соседним столиком ворковали, как бы две кроткие голубки, между собою девушки; но беседа их прервана была, наконец, подошедшим официантом. Дамы были обе молоденькие — одна крашеная блондинка, с льняным цветом волос и каким-то восковым прозрачным миловидным личиком, другая совершенная брюнетка с выразительными чертами дышащего здоровьем лица. Их лиц Авелин не успела хорошенько рассмотреть, – не этично, но заметила, что у старшей, тёмноволосой, задорный, сочный тип малороссиянки, а младшая выглядывает только-только ставшей совершеннолетней, на голове у нее небрежно накинут белый шелковый платок, надвинутый углом на лоб и потому скрывающий волосы и всю верхнюю часть лица. Счастье, полное счастье, основанное на взаимном доверии, уважении и любви, было результатом их с Пятым союза. Но в таких людных встречах, впрочем, кроме своей страсти к самопожертвованию, побуждала Авелин еще затаенная ревность, от которой она страдала в сильнейшей степени, – серые глаза, окруженные тёмными от туши ресницами, смотрели нежно на любимого, и только в самую последнюю минуту, стоило бросить взгляд на брюнетку, которая оценивающим взглядом проходилась по профилю её молодого человека; в них зажглось странное — острое и жестокое выражение. В горле её и груди было сухо: после первых глотков горячего кофе Авелин почувствовала уже облегчение — даже душа как будто окрепла. Легкая улыбка скользнула по ее нежно-розовым, припухлым губкам, открыв два ряда жемчужных зубов — воздушный капучино на её губах, нежное прикосновение к тёплому круассану, головокружительный шоколадный конфитюр и податливое сливочное масло. Юноша любил анализировать людей. В прочитанной на досуге работе Лара Науманн (Laura Naumann) из Калифорнийского университета в Беркли и группа ее коллег показали, что внешности вполне достаточно для того, чтобы достаточно точно определить десять ключевых качеств личности незнакомого человека. При этом точность такого анализа выше в том случае, если первое знакомство с человеком происходит случайно, когда тот находится в естественной для себя позе с привычным для него выражением лица. Взгляд скользил по женским смуглым плечам, которые еле прикрывал бордовый бралетт; по пышной груди, что практически вываливалась из небольших для ее размера чашечек; он подумал, что незнакомка не пользуется бальзамом – в отличии от шелковых волос Его Авелин у нее были жёсткие, сухие прядки. Казалось, что брюнетка недавно вышла из долговременных отношений – в силу кокетливой страсти de l'approbativité [фр. Желания нравиться.] она старалась нравиться направо и налево, без разбора кому, натягивала симпатии, дружила по десяти словам, сближалась больше, чем нужно. С неопределенным чувством одиночества, неумолчно вопиющим в человеке при виде людского счастия, безотчетно крутила у себя перед носом сорванный стебелек орхидеи; иной раз слушая смелые рассказы подруги и демагогические разговоры, становилась бледнее, тихо вздыхала. Он остался доволен – разум полностью вернулся в тонус, наконец, сменяя ту блаженную расслабленность, которую ощущал рядом с любимой; и Пятый, откинувшись на твердую спинку стула, начал внимательно оглядывать небольшое помещение. Взгляд плавно скользил по изысканным одеждам посетителей данного кафе, пока длинные пальцы отбивали на подлокотнике некий замысловатый ритм. Зависть да ревность — опасные чувства: мужчины это знают хорошо и пользуются женской слабостью. Из зависти да из ревности женщина много дурного способна натворить. Ревность Авелин сказывалась дико и грубо: каждый женский взгляд, брошенный на её любимого человека, казался ей нечистым, а его анализированный ответный взгдяд в обществе представлялся непростительным кокетством. – Да, девушка интересная, – эти спокойные, холодные слова, содержавшие в себе не то насмешку, не то непрошеное пророчество. – И люди замечательные. – Наличие вагины не делает девушку интересной, – он поставил пустую кружку на блюдце, отчего раздался звучный стук посуды. Пятый знатно заволновался – просто так Авелин не злится. Холодный тон был несвойственен такой чувственной и нежной девице, как Авелин. Она всегда слишком мила с ним, ластится, жаждет его внимания каждую свободную секунду. Мартен взглянула на него молча, и некоторое волнение и смущение, выразившееся на юношеском лице, видимо доставили ей удовольствие. Осторожно сняв с правой ноги туфель с острым мысом и устойчивым обтяжным каблуком прямоугольной формы, выполненные из гладкой матовой экокожи; босая ножка с тонкой щиколоткой медленно оставляет по юношеской икре ясный след ступни, которая сладко поднимается выше. Молодой человек шумно втянул в лёгкие побольше воздуха, когда ощутил изящную женскую ножку на внутренней стороне своего бедра. От мимолётных касаний небольшой ступни по всему телу появлялось множество мурашек, а также сладостное ожидание продолжения. Он на мгновение прикрыл глаза и взмахнул бедрами, желая оказаться чуть ближе к родной ножке, что так манила бесчисленное количество мужчин. Авелин осторожно отломала кусочек слоёного теста – круассана, переводя взгляд на зал; официант был красивый юноша, сильный брюнет, с умным лицом, на котором читались твердость, решимость и непреклонность воли, но порой во всей его фигуре выражалась робость, почтительность и покорность перед «величием менеджера». Вот юноша выпрямился, изящным жестом откинул со лба назад длинные пряди вьющихся чёрных волос и обернулся лицом в сторону их столика. – Предлагаю ночью погулять у Эйфелевой башни, – ножка, обтянутая бежевым нейлоном, остановилась на юношеском колене, плавно передвигаясь к нижней стороне бедра. Serveur*[фр. Официант.] доложил коллегам о количестве свободных столиков прямым голосом с парижским акцентом, — и механическим шагом направился в их сторону, отчего Авелин невольно застыла; обвернув правый кулак салфеткой и распространяя какой-то крепкий, древний запах, подобный запаху кипарисового дерева. Мгновенно разостлав свежую скатерть на покрытый уже скатертью круглый соседний столик под бронзовым бра, он пододвинул бархатные стулья и протянул белоснежную салфетку девице, поднимая указательный палец на свои губы, намекая на крошки. Пятый знал, видел их насквозь – каждый раздевал Ее взглядом, желал овладеть ее божественным телом. – Merci, vous êtes très attentif.[фр. Спасибо, Вы очень внимательны.], – улыбалась ласковой, скользящей улыбкой и — перевела взгляд на Пятого; всегда одинаково вежливая с незнакомыми и сдержанная в словах. – Допустим, возьмём тебя. Меня привлекла твоя начитанность и, несомненно, врождённый интеллект. Твое восхитительное тело лишь последующий фактор, – он беглым взглядом окинул силуэт Авелин, задерживаясь на области бюста - напряжённые соски прекрасно просматривались сквозь тонкую ткань. Он быстро оборвал фразу, вглядываясь в тонкие черты лица своей возлюбленной, – все так же прекрасна. Уговаривал он себя, молил небеса лишь об одном – нежная улыбка на пухлых губах ее лишь обыкновенная вежливость, объясняемая натурой Авелин. Он был бы спокоен, если бы она улыбалась милым девушкам в этом кафе, пожилым женщинам в разноцветных беретах да собакам различных пород: от той-пуделя до лабрадора. Но незнакомец, которому его Авелин подарила свою божественную улыбку, был другой, – безэмоциональный брюнет с перекаченным телом. Точно девичий искуситель, безжалостно разбивающий юные сердца. Пятому стало стыдно за себя. Впервые за долгую, насыщенную жизнь ему стало стыдно. Его собственная девушка ласкает его, дарит ему неимоверное удовольствие, но не внимание. Кокетливо хлопает длинными ресницами, улыбается смазливому мужчине; а Пятый закипает. Ревность в нем медленно поднимается наружу, обволакивает целиком и полностью. Он ощущает, как сердце бьётся в бешеном ритме, и с каждой минутой все сильнее норовит выскочить из грудной клетки. Прикрывает глаза в попытке успокоиться – все тщетно. Горячая мужская ладонь опустилась на тонкую женскую лодыжку, огладила большим пальцем ее внешнюю часть и сильно сжала, намекая на отношение молодого человека к данной ситуации. Наверняка совсем скоро, придя домой, Авелин обнаружит на своей белоснежной коже красноватые очертания мужских, сильных пальцев. Он не хотел причинить ей боль, но Она вынудила его. Шекспир называл ревность «зеленоглазым монстром», и все мы хорошо знаем, что с этим чувством всерьез заигрывать не стоит ─ слишком велик риск того, что ситуация может выйти из под контроля. Эти мысли "Отелло" казались ей чужими, точно их кто-то извне насильно втыкал в нее. Они ее жгли, ожоги их больно кололи мозг, хлестали по сердцу, как огненные нити. И, возбуждая боль, обижали девушку, отгоняя ее прочь от самой себя и всего, что уже срослось с ее сердцем. Она чувствовала, что ее настойчиво сжимает враждебная сила, давит ей на плечи и грудь, унижает ее, погружая в активный азарт; приоткрыла рот, – ровный рядок её белых зубов был чуть виден, и тихо ахнула. Авелин выросла чувствительной девушкой: природа наделила её нежным, любвеобильным сердцем, и, хотя она не отказала в здравом смысле, в эту пору чувство брало во ней верх над рассудком. Приятно было чувствовать эту легкую боль в тонкой ноге, приятно было мышечное ощущение движений своей груди при дыхании. Она пошевелилась свободно на стуле, поправила складку у себя на платье на груди, смахнула предоставленной официантом салфеткой крошки слоёного теста с губ. – Наличие члена не делает парня интересным, Пятый, – девица ласково и задорно улыбнулась своему любимому, но, по обыкновению, робко подняв ножку выше – легонько надавила на металлическую ширинку. Теперь молодая женщина играла с сознательным расчетом на другую победу: прихоть Авелин сильнее привлечь ухаживания для возбуждения мужской ревности, вскружило голову. От скуки ли, из желания ли дальнейшей манипуляции или еще какой-нибудь новой хлопотой, или просто потому, что на глаза ей попадается оконце с вывеской «Телеграф», Авелин приподнимает руку и заявляет: – Je peux avoir avoir votre numéro?[фр. Может, дашь мне свой номер?]. Лицо официанта внезапно потеряло свое стыдливое и сдержанное выражение; глаза его нагло заблистали, и пошлая ухмылка скривила его губы; темноволосый усмехнулся как-то дрянно, с глупыми ямочками, которые не сравнятся с её любимым; взявши ручку из внутреннего кармана тёмного пиджака, он думает и пишет на белоснежной салфетке: «+33***. Alain Delon». Девица отодвинулась от него, и даже губы её, припухлые с слегка стёртой помадой, чьи следы остались на кружке; тревожно вытянулись. Он прищурился, подмигнул; что-то веселое и хитрое пробежало по лицу его, морщинки на его лбу разгладились, глазки сузились, черты лица растянулись, и он вдруг вернул холодность, но волнуясь и колыхаясь всем телом. Странно Пятому было нынче наблюдать за Авелин: такая родная, но одновременно такая чужая. Точно мартовская кошка, виляя пушистым хвостом, всеми силами пытается привлечь внимание более крепкого самца, вызвать ревность нынешнего. На подсознательном уровне понимает он это, да сейчас, находясь в состоянии, напоминающем истинное безумство, не может принять до конца. Возникновение так называемых коллективных, сверхличных реальностей в значительной степени объясняется этой объективацией, выбрасыванием вовне сильных эмоций, их экстериоризацией. Влагу на точеных скулах он почувствовал не сразу; долго до него доходило, что такая нежная и преданная девушка, как Авелин, могла сотворить подобное, — спросить чужой телефонный номер прямо на глазах у своего молодого человека. «Она меня не уважает..», — в затуманенной голове промелькнула ненавистная мысль, что сразу же показалась юноше правдивой, — «..стоило быть грубее по отношению к ней, чтобы она не думала, что я - тряпка». Он раскрыл Ей свою душу, свои мысли и чувства, ожидая того же с её стороны; хотел сделать все как можно лучше, обращаясь к Ней, как к самому дорогому китайскому фарфору, — да видно зря. — Мне противны твои прикосновения, милая. Будто в последний раз Пятый аккуратно сжал нежную кожу любимой, после чего тут же брезгливо оттолкнул ее от себя. Неспешно встал он, чуть сморщившись, когда ножки стула заскрипели по деревянному полу; неторопливо отряхнул несуществующие пылинки на твидовом пиджаке тёмного оттенка. Всем своим видом старался показать, что ему вовсе не больно, что он не глупый подросток, готовый броситься в драку сломя голову. Да было одно «но» — самодовольная рожа мужчины, имеющего честь знакомиться с занятой дамой. Представился случай, где достоинство молодой женщины особенно больно было поражено, — в столкновении с мужчиной, которого безмерно любила и положение которого считала равным своему; горечь обиды пробудила в ней сознание; а раз подумавши о своем унижении, почувствовав его, Авелин со всей энергией своей натуры устремилась к тому, чтобы поднять свое достоинство. Кроме боли и, казалось ей, незаслуженной обиды, какое-то странное, сложное чувство терзало её маленькое сердце, — чувство, похожее на то, как будто бы она сама только что совершила какой-то нехороший, непоправимый, глупый поступок. Но в этом чувстве девица покамест разобраться не могла. «Перестаралась? Я же даже не прикоснулась к официанту», – суть в том, что манипуляции сознанием внезапно ворвались в нашу жизнь в таком количестве, что стали, по сути, «нормой жизни», в частности жизни Авелин – однако человеческий мозг собеседников не всегда готов к эволюционному приспособлению и изменению с такой скоростью. Номер Пять медленно перевёл взгляд с милой картины, находящейся в самом углу помещения, на официанта и криво ухмыльнулся. Окинув его силуэт ленивым взглядом, он двумя пальцами поманил мужчину на себя, и тот, являясь сотрудником булочной, был обязан подчиниться. — Je peux vous aider à quelque chose, monsieur? [фр. Я могу вам чем-нибудь помочь, сэр?] — в который раз молодой человек подивился невозмутимостью и нескончаемой наглостью, присущей ему. Кажется, его вовсе не смутил тот факт, что мадмуазель, с которой он флиртовал буквально несколько мгновений назад, состоит в отношениях. Пятый перевел изучающий взгляд на пухлые губы собеседника и, подражая ему, наигранно указал на несуществующие крошки. Когда тот, удивляясь заботе клиента, потянулся, дабы убрать их, на лице молодого человека вмиг пропали какие-либо эмоции. Он напрягаг шейные мышцы, подался чуть вперёд, внимательно всматриваясь в мужские карие глаза, и, резко отпрянув, нанёс мощный удар по челюсти. Толпа очнулась, и поднялся хаотический шум и говор. Слышались смятенные голоса, восклицания, торопливые шаги, двери хлопали, вот раздался детский плач, крики «je veux pas de bagarre ici[фр. Никаких больше драк]» поднялись в саду, другие крики отозвались дальше. Потом посыпались грубые насмешки, крепкие слова, ругательства, сопровождаемые хохотом, потом отдельные возгласы слились в общий пронзительный бабий гвалт, в котором ничего нельзя было разобрать и который еще больше взвинчивал нервы. — Merci, — этому слову его научила Она. Стало тесно и трудно дышать, как будто стены сдвигаются, выжимая воздух, оставляя только душные запахи. И время тянулось так медленно, как будто хотело остановиться. В духоте полубредовая ситуация становилась все тяжелее, прерывистей; Авелин только плотно сжала губы да провела рукой по горлу, отталкивая готовое вырваться рыдание назад в грудь. Атласное платье, казавшись излишне строгим, лежало на ней печально, — как будто, облекая её в день скорби, не могла равнодушная одежда не отражать ее омраченной души. Голос Пятого, выражение всей фигуры изменялись с непостижимою быстротою; все существо ее мгновенно отдавалось под влияние слов и воспоминаний, которые возникали вереницами в слабой голове ее: «Противны». – Garder[фр. Держи], – полагала Авелин, что если б даже и решилась попросить и передать номер, например, этой девушке с глубоким декольте, то не иначе как при особых каких-нибудь обстоятельствах, и вот эти-то обстоятельства она и спешила предупредить наскоком игры, ударом ревности. Поступь ее стала медленна; идучи, она беспрерывно останавливалась, прикладывала бледную свою руку к груди, и вслед за тем слышалось быстрое сердцебиение; не с волнующимся при походке станом, а тихой, ровной поступью. Шаги издавали легкий, сухой стук каблуков. Подходить к юноше было волнующе, в его потемневших глазах полыхала злость, так и не утихшая с момента её последней шалости: – Мне жаль, что я заставила усомниться в себе из-за этого, – голос её дрожал; Авелин боялась, что не выдержит этого à la longue, [фр. Долго] и не хотела доставить сидящим за столиками людям удовольствия видеть её плачущей, – давления на ревность. Не подымала головы, — нет, она глядела на Его фигуру лишь вскользь, самым маленьким взглядом, но уже все решила для себя, поняла все, до малейших подробностей, – стыдно посмотреть в глаза. Только грудь судорожно поднималась и глаза блуждали по тёмно-синей форме, и с легким оханьем вырывалось дыхание из алых губ. Этот поступок Мартен, несомненно, наказуемый, но, принимая во внимание, что «обвиняемая» была вынуждена на это возмутительным поведением самого оскорбленного и что она находилась состоянии самозабвения от нанесенного оскорбления её собственничеству, ей нельзя вменить в вину ее поступок. – Если тебе так противно, – из-за густых ресниц ее блестящих глаз вдруг показались слезы; подняла руки на уровне юношеских скул, устремляя взгляд на Его подбородок, но быстро отстранилась, дрогнув от обиды, сразу наполнившей холодом всё её существо, – я к тебе не прикоснусь боле. Слушать Ее нежный, любимый, такой родной голос было невозможно, — сдерживал Пятый неумолимое желание опуститься перед Ней на колени и зарыдать, запросить прощения, зацеловать ее изящные щиколотки. Впервые за длительный период времени почувствовал он безудержную боль, — будто взаправду вставил кто-то хорошо заточенный нож точно в сердце, прокрутил, удостоверившись, что причинил достаточно страданий, и, наслаждаясь слезами, вытащил его. Оставил истекать юную душу пока еще горячей кровью, что стремительно пачкала одежду, тем самым оставляя на ней следы печали и одиночества. «Я буду любить её вопреки всему», — прошептал юноша скорее для себя, нежели для окружающих; Пятый был утомлен впечатлениями, и его уже не волновали все эти скорбные, испуганные, освещенные любопытством и блаженно тупенькие лица, мелькавшие на улице и в кафе. Он опустил глаза в пол и почувствовал, как те словно бы треснули, не выдержали буйного потока слез, так рвавшегося наружу. И лишь сейчас, когда девица спешно покинула кофейню, Номер Пять, казалось, осознал, насколько ошибся, приняв опрометчивое решение. Гул голосов не помешал ему представить, что было бы, если бы он не повёлся на провокацию, сохранил здравый рассудок и чёткость мышления, — вероятно, они продолжили бы свое времяпровождение в этой чудесной зале, воркуя, как белые влюбленные голубки неподалёку от блестящего на солнце большого окна. И эти краткие, но глубокие размышления причинили его донельзя израненному сердцу еще боле терзаний. Безразлично было ему, что не один десяток человек сможет лицезреть диковинное исчезновение; Пятый, собрав последние силы в кулак, сделал рывок, способствующий перемещению в пространстве. Ему впервые в жизни захотелось напиться. Подумалось молодому человеку, что потрепанный общедоступный бар, находящийся рядом с домом — наилучший вариант для этого занятия. Осознавал Пятый, что конец отношений с любовью всей его жизни незамедлительно настанет, если он тотчас не вернётся в злосчастное кафе, если не вернёт Её, да не мог пересилить невероятное желание забыться. Вычеркнуть из памяти ту боль, что принесла ему Она. Авелин и Пятый соответствуют разнице в самом способе мышления художника и мыслителя: один мыслит конкретным образом, никогда не теряя из виду частных явлений и образов, а другой стремится все обобщить, слить частные признаки в общей формуле. Авелин сидела на скамье в аллее старых лип, тихо всхлипывала; косматое солнце спускалось в хаос синеватых туч, разжигая их тяжелую пышность багровым огнем. Сена — точно чаша, полная темным пенным вином, а по краям ее сверкает живая нить самоцветных камней, это огни городов — золотое ожерелье залива. На реке колебались красновато-медные отсветы, краснела Эйфелева башня, ярко разгорались алым золотом стекла киоска, в котором продавали мороженое. Ничто другое её не тревожит, хотя она читает сплошь все напечатанное. Газета говорит о новом налоге, — она не знает, какое действие этот налог произведет, на ком он преимущественно отразится и даже не затронет ли их самих. Газета говорит о новых системах воспитания, — она и тут не знает, в чем заключается ее сущность и составит ли она счастие своих детей. Следующая статья возбуждала девичье детское любопытство, приводила в изумление неожиданностью диковинных приключений, воспламеняла собственные фантазии: «Шопинг-терапия. Имеет ли это хоть какое-то реальное отношение к психотерапии? Клинический психолог Mental Health Center Александра Меньшикова уверена, что это исключительно обывательский и поп-культурный термин: «Психотерапия ставит целью решение имеющихся у человека проблем, она обладает долгосрочным эффектом, тогда как шопинг может быть только кратковременным способом отвлечения от них». Тем не менее совсем списывать его со счетов не стоит. По словам Александры, такой способ всё же имеет место: при совершении покупок может выделяться так называемый гормон счастья — дофамин, выброс которого на короткое время действительно помогает забыть о проблемах. И дело здесь зачастую не только и не столько в факте приобретения какого-то товара. На наше настроение в данном случае влияет эстетически приятный интерьер магазина, общение с вежливым консультантом или просто факт соприкосновения с красивыми вещами». Одушевление ее росло все более и более до последнего слова, как вдруг ее печальные мысли пресеклись от волнения, будто какой-то вихрь увлекал ее сердце; бледные щечки разгорелись, она живо при каждом слове поднимала руку на виски, беспрерывно поправляя длинные пряди светлых своих волос, которые то и дело падали ей на лицо. Где-то на у ворот, у калиток, в садах звенел женский смех, звенел непрерывно и возбужденно, с какой-то горячей, животной, радостной дрожью, как звенит он только ранней весной. И вместе с тихой, задумчивой грустью в душе Мартен рождались странные, смутные воспоминания и сожаления о никогда не бывшем счастье и о прошлых, еще более прекрасных вёснах, а в сердце шевелилось неясное и сладкое предчувствие грядущей разгорячённой любви. Под звуками и движениями жизни явной чуть слышно, непрерывно трепетало тихое дыхание француженки — шёлковый шелест убранной на край скамьи газеты, шорох свежей травы, щёлканье почек на деревьях, и всюду невидимо играло крепкое вино весны, насыщая воздух своим пряным запахом. В карманном зеркальце отражение было словно набелено, а тонко обведенные тушью глаза казались громадными и горели в предстоящих сумерках, как у сильного зверя кошачьей породы; сухая салфетка промокнула влажные дорожки. Слышно стук каблуков Авелин, цокающих по свежему асфальту, полностью очищенному уже как пару недель весенним солнцем от остатков снега и луж, и теперь впитывающему всё тепло солнечных лучей, и остановилась перед витриной ярко освещенного магазина. За стеклом, среди книг, в золоченых переплетах с эмалью и самоцветами, на черном бархате возвышалось кольцо из розового золота с зеленым турмалином, покрытое стеклянным колпаком, лежали браслеты из розового золота, выполненный в технике «миланское плетение», и открывающиеся кулоны с фото внутри, к которым в порыве глубокого восхищения — несравненного, чистого удовольствия, вызванного эффектной неожиданностью, — Авелин переступила порог магазина.