jalousie

Пятый выпил рюмку коньяка, подождал, пока прошло ощущение ожога во рту, и выпил еще. Давно уже он не испытывал столь острого раздражения против людей, давно не чувствовал себя так одиноким. Судя по всему, детали сего разгула он никогда не припомнит, ведь пьёт он настолько много в первый раз, что даже заядлому гуляке было бы такое невпотяг. Горькая, терпкая и губительная жидкость скверно справлялась с поставленной задачей — забыть конфликт не получалось. Мозг, пребывая в ослабленном состоянии, продолжал анализировать произошедшее несколько часов назад, а сердце ныло, разрывалось на множество крошечных осколков. Влюбился в Авелин юноша именно им, не слушая разум, прежде кричащий «когда-нибудь она выбьет тебя из колеи» и восклицающий прямо сейчас «глупец». И ругал себя номер Пять за свою эмоциональную зависимость от Авелин, и избавляться пытался, — все без толку; она — первый человек, полюбивший его не за что-то, а просто так, просто за то, что он есть. Он тянется своей крепкой, жилистой рукой к рюмке с виски; янтарная жидкость, поблескивающая из-за каждой вибрации, исходившей от шаткой на вид барной стойки цвета тёмного шоколада, притягивает взор пьяного, и он, будто в самом деле высматривая в ней смысл, приближается. — Ебать, — зрачки его мечутся туда-сюда, с отблеска на отблеск, и, кажется, к нему вот-вот придёт осознание. «Серые глаза - промокший вечер От дождя и от бегущих слёз. Как корабль, ждущий с морем встречи, Жду тебя и говорю всерьёз: Пой о том, какое есть богатство В душах тех, кто Любит, Верит, Ждёт. Никогда влюблённым не расстаться. И любовь, как наша, не умрёт!» «Авелин», — имя возлюбленной моментально промелькнуло в голове, стоило знакомым строкам едва появиться в чертогах разума. Дале крайние остатки сознания покинули его тело так же стремительно, как и самообладание несколько часов назад, — одной лишь мысли о Ней хватило ему для того, чтобы начать ощущать, что эрекция стала заметнее да тверже. Пятый, нехотя отдалившись от хмельного, недовольно шикнул; подниматься с нагретого место было трудно, — казалось, словно ноги налились свинцом, — однако невнятные рассуждения о предстоящем занятии притягивали его, заставляли забыть о всяких неудобствах, которые боле, вероятно, не повторятся. В памяти его не запечатлелось, коем образом добрался он до безвкусной уборной дешёвого бара; не стал обращать внимания на молоденьких девиц в вульгарных нарядах, что выглядели донельзя доступными, — глядя на них, создавалось ощущение, что если подойти да затащить одну из десятка в ближайшую кабинку, никто и и слова не скажет, — это обыденность здесь. Обходя толпу распутниц, Пять не забыл неразборчиво гаркнуть особенно наглым особам, протянувшим в его сторону свои короткие ручки, что женат, после чего торопливо втиснулся в узкое пространство кабинки. Он дрожащими длинными пальцами расстегнул матовую пуговицу, от облегчения выдохнув, беззвучную молнию да резинку боксеров, и быстро обхватил двумя пальцами, — указательным и большим, — у самого основания твёрдый член с малыми каплями предэякулята на красной головке. Гортанно простонав, Пятый подивился столь ярким ощущениям — видимо, то действие виски; он спешно двинул рукой вверх-вниз, стараясь как можно скорей насытиться такими яркими эмоциями, вызванными грёзами о Ней. «Нежная, милая, самая красивая», — перед глазами чётко всплывали изображения ее ладного тела, тут же сменяясь бездонными глазами да ласковой улыбкой; от каждого размеренного движения в ушах звенело все боле, а долгожданная разрядка до сих пор не появлялась. Ему было чертовски мало. Хотелось чувствовать прикосновения девичьих молочных рук на своём эрегированном пенисе, а не создавать их жалкое подобие, что даже близко не восполняло Её; хотелось лицезреть любимые глаза да любимую улыбку в действительности, а не пытаться представлять Авелин — недосягаемую; хотелось помириться с ней, дабы ничего не мешало ему любить ее много и долго. Выругавшись, номер Пять возвратил свой изначальный вид, — идеально посаженный костюм цвета безлунной ночи, — и покинул туалетную комнату. И лишь одно выдавало род деятельности, коем занимался он несколько мгновений назад: взлохмаченные волосы. Щеки Авелин пылали; ветерок она принимала обыкновенною своею легкою улыбкою веселого удовольствия; грусть в очах ее походила более на тоску любви; светлые локоны падали на алебастровые округленные плечи; шея была опоясана золотым ожерельем с бирюзою; белоатласное платье ластилось около ее роскошных форм и придавало ей какое-то величие; одинокая пышная роза колебалась в девственно-белоснежном пакете. Возле дома было сравнительно пустынно, казалось, его жители провожали Fête des grands-mères[фр. День бабушки] в трактирах и кабаках, из отворявшихся дверей которых слышался пьяный шум, доказывавший, что там идет разливное море веселья. Какая-то странная смесь нетерпеливого, досадного беспокойства и вместе с тем лукавого любопытства светились в этом беглом, мгновенном взгляде на стекло; на одно мгновение в этих глазах вспыхивает искра удивления, по лицу пробегает нервная дрожь, и Авелин погружается в одеревенелое состояние, точно она застыла; её любимый с мутными зелёными глазами на пьяном лице смотрит в стеклянный стакан виски перед собою, берет его, подносит ко рту и снова ставит на стол, осторожно и бесшумно, — казалось, не может почему-то выпить. Среди сплошного гула резнет высокая нота подголоска-запевалы, и грянет звериным ревом хор пьяных голосов, а над ним звон разбитого стекла, и дикий женский визг, и многоголосая ругань. — Сколько же ты выпил, Пятый, — Авелин с замирающим сердцем чуть наклонилась к сидящему за барной стойкой Пятому. Вздрогнул он от неожиданности, заслышав горячее дыхание на своей не менее горячей щеке, да тут же успокоился, — подобное в этом месте случалось с ним не раз. Не изменяя положения донельзя расслабленного тела, он, усидчиво вглядываясь в доверху наполненный льдом с остатками золотисто-янтарной жидкости тумблер, лениво отмахнулся от очередной визгливой девицы, проявляющей желание познакомиться. Терпеть не мог номер Пять подобных персон; из общения с ними нельзя вынести ничего разумного, одно лишь нужно им от привлекательного молодого человека, находящегося в баре самостоятельно — секс. — Не тронь, шлюха, — под воздействием спиртного, отметка которого превышала семьдесят градусов, язык ощутимо заплетался, отчего томная речь была невнятной и спутанной, — я женат. Она почувствовала дуновение на щеке, её любимый дохнул густою струей перегара и лениво махнул рукой; вздрогнула и не отступила в благородном негодовании — она не в силах была притвориться и отступить: обаяние любви заставило молчать эмоции, а рассудок искать решение. Страшно было просить помощи — агрессивные мужчины; сдавленно, змеиным шипением всхлипывали их рядом сидящие остолбеневшие женщины, но если уж которая начинала трещать — яд забирался в голову. Страшная картина, словно грубо скроенная из потемок, силуэтов пьяниц, дыма, пламени и огненных искр от сигар. Две девушки на расстоянии от силы в два шага расслабленно сидели, у самого окна. На одной из них — Анджел, было белое платье полуприлегающего силуэта с геометричным вырезом на лифе. Широкие кисейные рукава, собранные в мелкие складки, перехватывались повыше локтя алмазными запястьями, или зарукавниками; туфли с острым носом на прямоугольном каблуке. Несмотря на элегантность, всё было так просто, спокойно и достойно и в позе, и в одежде, и в движениях, что ничего не могло быть естественней. Та с интересом слушает звучный дифирамб, рассказы сидящей рядом девицы, явно представляя себе все чудесным и таинственным, связывая все явления природы с высшими неведомыми силами; человек любит слушать фантастические рассказы, вносящие элемент чудесного во все, им видимое. — Pouvez vous nous aider?[фр. Вы бы не могли нам помочь?] — какое-то непонятное Авелин ощущение волнения и страха уже овладело; что-то шелестило по её сердцу, до сих пор незнакомое и неведомое в полной мере; но отчего оно подчас горело и билось, испуганное, и часто неожиданным румянцем обливалось лицо. Лёгкий оттенок девичьего голоса даже сквозь плотную пелену алкогольного опьянения показался Харгривзу необычайно знакомым, но, к сожалению, не настолько, чтобы определить его владельца. Внезапно Пятый сделал усилие над собой, со звонким стуком поставил тумблер на барную стойку и повернулся к незримой собеседнице, — она исчезла. Исчезла, оставив позади себя шлейф этого чудесного чарующе-сладкого парфюма, от которого у него всегда подкашивались колени. Или это просто была блажь ума, подхлестнутого алкоголем, следствие бессонной ночи, запаха табака и длинных отвлеченных разговоров. Помрачнел Пятый, попытался сконцентрироваться на осмотре небольшого да больно шумного помещения, однако тщетно, — пространство колыхалось, а цвета безустанно изменялись; вот жёлтый сменяется фиолетовым, фиолетовый переливается в зеленый, а зелёный превращается в красный. Обернулась длинноволосая на воистину прекрасный французский говор, что приятно ласкал слух; они с Анджел находились здесь несколько часов, отчего им обеим успела надоесть грубая молва да беспрерывная брань, доносившаяся со всех сторон. Завидев элегантную блондинку, на лице ее моментально появилась нежная улыбка, — приятно видеть опрятного человека в заведении такого рода. — В.. в чем дело, мисс? — Аннет непроизвольно потянулась к тёплой ладони Анджел, практически невесомо касаясь её - так ей спокойнее. Спокойное удивление их, это недоумение, как бы от полного непонимания того, что им говорят, было в эту секунду для Авелин ужаснее самого сильнейшего презрения, отчего на мгновение вся английская лексика вылетела из головы: — Вы бы не могли помочь? Воспринимать ломаный английский незнакомки было непривычно, но был в ее речи какой-то неописуемый шарм, хотелось слушать ее да смотреть, не отрываясь ни на миг. Выслушав Авелин и поняв ее ситуацию, Аннет неспешно кивнула головой, кидая внимательный взгляд на указанного молодого человека, — прежде девушка замечала его, но старалась особенно не глядеть в его сторону; грустно ей было смотреть на такого мужчину. Вскоре их трио направилось в сторону номера Пять. Поморщившись от перегара, которым веяло от его тела, Аннет бережно, но боязливо обхватила мужской локоть; подивилась она с Анджел фразам, которые Пятый выкрикивал будто в бреду. Не ожидали девицы такого от человека, пришедшего напиться в такой бар, — множество раз они примечали, как к мужчинам подходили девушки довольно-таки экстравагантной внешности, предлагая провести с ними ночь; Ему тоже предлагали. Но каждый раз он отказывался, как в первый — звонко выкрикивал, что женат. На мгновение прикрыл глаза номер Пять и немедля проморгался, — несколько пар рук тут же ухватились за его локти и, переговариваясь о чем-то между собой, потянули на себя. — Я не буду с вами спать, суки, — он не успел осознать, что происходит, не успел сообразить, что нужно отбиваться, — мой член лишь Авелин, уберите свои руки. Авелин спешно вышла; старый сад докуда еще не тронули по-прежнему был он полон прохлады и сумерек; по-прежнему старые дуплистые липы и дикие вишни задумчиво помавали в вышине всклокоченными вершинами; по-прежнему волною неслись отовсюду запахи и прозрачною, душистою массою стояли в воздухе. Бабий говор, пьяный рев мужиков, звонкие крики детей, пение басовитой гармоники — все сливается густым уходящим гулом за их спинами, мощно вздыхает неутомимо творящая земля. Мог бы Пятый оттолкнуть трех расплывчатых девиц, мог бы противиться их некрепким рукам, да не стал. Усталости, накопившейся за это относительно недолгое время, препятствовать он не мог; утомлённый запоем, он, надеясь на лучшее, повиновался судьбе, подославшей ему трех попутчиц. – Спасибо за помощь, – никто не думал, глядя на Его белые с напухшими жилами руки, так нежно длинными пальцами ощупывавшие вечерний воздух, и на Его с выражением усталости на бок склоненную голову, что сейчас из Его уст не выльются такие речи, которые произведут страшную бурю. – Мой жених редко так «‎расслабляется»‎. У Авелин лицо заметно прояснилось, и взгляд остановился на «‎спасительницах»‎ с выражением сдержанного любопытства и скромности. Аннет была в бархатном платье, отделанном серебром; большие буфы-рукава оставляли обнаженными стройные ручки до локтей, шея и часть спины были открыты большим вырезом лифа, на груди которого играла всеми цветами радуги бриллиантовая брошь, в форме солнца. Кроме этой драгоценности, в маленьких розовеньких ушках Аннет блестели великолепные солитеры, в волосах дорогая бриллиантовая звездочка, на обеих ручках звенели браслеты, казалось, парные с Анджел, а пальчики были унизаны кольцами с драгоценными камнями. – Купила ей кольца там же, где Вы ожерелье, – в Анджел поднялась гордость женщины, всегда готовой упиваться сознанием, что её Аннет одаривают восхищённым взглядом. – Не переживайте, Авелин, мы понимаем. Анджел чуть притянула юношу к себе, не желая боле видеть усталость хрупкой подруги; приводила в энтузиазм эта ситуация, которая на их глазах являлась чудесным преодолением как земной тяжести пьяного, так и инертности его человеческого тела. Слышится весёлый девичий разговор, мягкий смех, вызванный удачно сказанным метким словом, или прибауткою, вот разносится по улицам, эхом откликаясь от стен домов; жаргонный говор о приключениях девушек, то стремительный и раскатистый в середине фраз, то завывающий на окончаниях, несся, сопровождаемый яркой мимикой и оживленными жестами. – Спасибо ещё раз, – Авелин открыла дверь перед Пятым, только что пережитое лежало в её душе мучительной сладкой тяжестью; девушка с стрижкой «‎пикси»‎ задумчиво смотрела на лицо, полное благодарности. – Буду ждать вас на чай. Авелин отстегнула от своего пакетика бутоньерку с пышной розой, которую ей навязала в саду продавщица цветов, и вдела ее в петлицу «французского» пальто, бережно накинутого Анджел на плечи Аннет, из бежевого драпа; потом улыбнулась ласково и кивнула головой на прощание. – На их свадьбу надену бордовое платье, – Анджел машинально поправила под пальто спустившийся бархатный рукав Аннет, заправляя волнистые волосы, закрывшие ухо ее.

***

Солнце уже стояло невысоко, направо, над старыми деревьями le jardin des Tuileries[фр. Сад Тюильри] и половина блестящего красного круга была закрыта серой, слабо просвечивающей тучей; из другой половины брызгами вырывались раздробленные огненные лучи и поразительно ярко освещали старые деревья сада, неподвижно блестевшие своими зелеными густыми макушками еще на ясном, освещенном месте лазури неба, падали сквозь раскрытые шторы на молодых людей. Тоненькие ароматные ниточки извивались, переплетались и, медленно танцуя, поднимались всё выше, а затем растворялись в воздухе, оставляя лишь невидимое облако восхитительного запаха кофе, что стоял на прикроватной тумбочке. Авелин читала всегда с увлечением, делала большие выписки и порой, как когда-то Пятый, кидала мимоходом какую-нибудь поразившую её мысль, характерный афоризм, меткое двустишие, еще, так сказать, теплые, только что выхваченные из новой книги. Читать это, как обыкновенно путные книги читают, с начала до конца — труд непосильный и в высшей степени бесплодный. Но перелистывать страницы, с пятого на десятое, дело не лишнее. Во-первых, сделается ясным, какие запретные мысли милые девушки находится вынужденным прятать от бдительности цензорского ока окружающих; во-вторых, узнаете, до каких пределов может дойти несознанность желаний, в счастливом соединении с сладострастием. Простота души, мягкость, искренность, глядевшая из каждого слова книги, и откровенность, простертая до болтливости главной героини, наконец игра фантазии — все это несколько утешало и развлекало, разливало яркий румянец на щеках. Легко дышать под воздушным давлением чувственного наслаждения, бушующего в разных видах, от первой до последней страницы N; но и окончивши чтение, и отложивши книгу в сторону, изящные пальцы в очередной раз провели по волосам Пятого. Черты, шрамы — все это придавало столько изящества и грации Его личности, стоявшей на пределе уходящей юности тела и богато развертывающейся возмужалости, что и не увлекающемуся человеку нельзя было остаться равнодушным к Нему. Каждый вздох среди этого смрадного омута – перегара, захватывает горло, каждое участившееся движение тела, грозит женским бёдрам увеличением приятной тяжести и лёгкого неудобства их положения. – Пятый, – Авелин прошептала, чуть наклонившись; с румяными щечками и красными улыбающимися губками; длинные пряди белокурых шелковистых волос сбегали золотистыми изгибами по обеим сторонам ее бледного, словно обточенного личика, и касались юношеской щеки. – Просыпайся. Казалось, не могла девица налюбоваться спокойным лицом Номера Пять; душу пронизывает светлое ликование, какое-то чувство умиротворения и тихой радости растворяет все мелкие суетные мысли и печали. Его мягкие, блестящие, как шелк, волосы были высоко подняты, обнаруживая стройный затылок, и опускались мягкими буклями на лоб с темными бровями, красиво оттенявшими закрытые зелёные глаза, опушенные длинными ресницами и светившиеся мягким блеском солнца. На расплывчатом дворе виднелось длинное бревенчатое здание с стеклянной крышей, — не то оранжерея, не то фотография или театр; тенистый садик из лип, черемух, акаций и сиреней выходил прямо к Ней, где мелькали и «французские беседки в швейцарском вкусе», и цветочные клумбы, и зеркальный шар, и даже небольшой фонтан с русалкой из белого мрамора. Сон ли это, или явь, одно Номер Пять знал – для нее променяет он это чудное небо, эту роскошную, цветочную колыбель, в которой ветерок, упитанный ароматами и негою, качает баловня природы под лад её голоса, пытающегося разбудить; для нее променяет мадонн, академии. Беседки, сплошь затканные виноградом, свесившим вниз тяжелые гроздья; огромные многовековые платаны с их светлой корой и могучими кронами; табачные плантации, ручьи и водопады, и повсюду — на клумбах, на изгородях, — яркие, великолепные душистые розы, — все это не переставало поражать своей живой цветущей прелестью раненую душу мальчика. «Просыпайся», – чувствует на щеке лепестки белой розы, отягченные серебром росы, ее светлые капли висят на концах стеблей, полнеют и, срываясь, падают на землю, вспотевшую в жарком сне. Хочется слышать тихий звон их падения, — грустно, что не слышишь его. Поднимает затуманенный взгляд на размытые очертания Авелин, смотря на ясные, спокойные черты лица ее, нельзя было предположить с первого раза, чтоб какая-нибудь тревога могла смутить ее праведное сердце. Харгривз стал тянуть руку, которую бессознательно задержал в воздухе, и поддался всем корпусом к Ней. Внезапное пробуждение принесло ему чувство глубочайшего огорчения, — тотчас возникла головная боль. Попытался приподняться он на локтях, однако те задрожали, не выдержали тяжёлого веса, вынуждая вернуться в прежнее положение. Его густые брови дрогнули в попытке вспомнить события вчерашнего вечера, — казалось, малые доли мозаики смешались в памяти, и совершенно не получалось скомпоновать их воедино. — Авелин? — наконец, созрела в голове его дурная догадка, высказывать которую он страшился пуще огня. — Ты тут? До крови прикусив нижнюю губу, он возвел глаза к потолку и резко запрокинул голову назад, отчего шея его звонко хрустнула; в получившейся позе, которую нельзя назвать комфортной, смог он без труда разглядеть белокурые прядки, коими владела единая девица, Его девица. Глаза его тут же засветились, а от робкой улыбки, что появилась внезапно, явились взору ямочки у него на щеках. Потянулся к Ней номер Пять, как к недосягаемому божеству, однако почувствовал, что специфическое положение его не позволяло закончить начатое. Сложно ему было, но потребность оставить на Ее сахарных губах такой желанный поцелуй превышала все неудобства, — несколько мгновений отчаянных попыток перевернуться на живот всё же увенчались успехом. — Девочка моя, — и лишь завидев любимое лицо, на котором совершенно очаровательно смотрелись очки модели «кошачий глаз», почувствовал Пятый основное неудобство, состоявшее в утренней эрекции, — как же я соскучился по тебе. Чем дольше рассматривал молодой человек засевшее в сердце лицо, тем боле поражался тому факту, что прежде не знал о Ее проблемах со зрением. Не мог он осознать, как ране никогда не замечал очков на этом родном лице, как смел быть таким невнимательным по отношению к Ней, как не интересовался состоянием Ее здоровья. – Я не меньше твоего соскучилась, mon cher[фр. Мой дорогой], – звуки были так легки, свободны от всего земного, в них отзывались мир души, согласие, детская простота и по временам возмужавшая сила чувств, умиление, теплота, проникающие в сердце, в мозг костей. Он подался вперёд и, обвив руками изящную шею, прижался к груди Авелин, скрытой шёлковой тканью бледно-розового халатика, своей горячей, словно накаленной щекой; вновь с наслаждением вдохнул аромат ее живого, настоящего тела, прикрывая глаза. Пальцы его, едва докасаясь до бархатной кожи, начали скользить вниз, пока шершавый язык принялся осторожно намечать очертания просматривающегося сквозь тонкую ткань соска. Номер Пять никуда не спешил, лишь наслаждался томным дыханием над ухом, от которого член его нередко подрагивал, жаждя прикосновений; показалось ему, что ее налитая желанием грудь ныне была слегка больше, чем обычно, — дабы удостовериться в этом, он медленно оторвался от ласк, обхватывая своей прохладной ладонью Ее левую грудь. Авелин судорожно вздрагивала: под ногами чувствуешь точно что-нибудь живое, какие-то натянутые жилы, которые ежеминутно готовы разорваться от усилия не застонать. Дале рационально мыслить Пятый был не в состоянии; рука его продолжала придерживать девичий бюст, пока он, словно пребывая в прострации, пытался сфокусировать взгляд хоть на чем-то. Выражение его лица достигло высшей степени умиротворения, и юноша полностью расслабился, целиком перенося свой вес на хрупкое тело под собой. Нежная, мягкая, такая родная. Томно закрывши глаза, Мартен вся приникала вплотную к Номеру Пять, сжимая крепкие плечи, и Он чувствовал через влажную ткань прикосновение ее крепкой девической груди и легкое щекотание ее маленьких твердых сосков. Жар Ее тела, что нынче подрагивало под его нетерпеливыми касаниями, сводил Пятого с ума, — не мог он и шелохнуться, замер; казалось, словно юное тело его пронзила сильная судорога, не позволяя вымолвить ни звука, а сердце продолжало трепыхаться, точно муха в паучьих сетях. И на мгновенье забыл он о головной боли, мучавшей его с момента пробуждения, перестал страдать, по-настоящему забылся. Так отчаянно стремился он достигнуть этого ране, да не подозревал, что душевное успокоение находится совсем рядом, – оно мягко и трепетно, оно любит и исцеляет. Ласково колебались, точно росли, обнажённые груди Авелин благодаря чуть спущенному халату, упруго поднялись вверх розовые соски — видеть их было стыдно, но не хотелось оторвать глаз от них, и они вызывали в губах невольную, щёкотную дрожь. Взгляд его изумрудных глаз, что сейчас, казалось, был пронзительней, чем обычно, медленно опустился на девичьи груди, и почувствовал он дивное тепло, что горячими волнами разливалось по телу; вгляделся юноша в маленькие напряжённые соски, всю целостность которых невольно сравнил он с нераспустившимися бутонами нежных весенних роз, аромат которых сводил с ума великое множество людей. Чуть придвинулся к иной груди, что легко вздымалась от учащенного дыхания Ее, и, боясь причинить хоть малейшую боль, припал к желанному соску. Вновь почувствовав сладостный вкус родной кожи, молодой человек невольно выдохнул, отдаваясь по ней малой вибрацией; ощутил он, насколько соскучился по Авелин и ее очаровательному французскому говору, осознал, как больно отчуждаться от Нее. Преследующий запах перегара — это с ещё большей силою будило в девице воспоминания. Как, горячась, Пятый размахивал в воздухе рукою, точно очищал дорогу всему дурному и злому, что издали шло на него тёмною толпою, и, увлекаясь, говорил им, как на исповеди, что он ни с кем спать не будет. – Этой ночью ты был такой смешной, – улыбка, с которой непременно встретила бы Авелин рассказ о начале Его попойки, казалось ей, до боли потревожит память ночи, а эту память, несмотря на уверенность в счастии настоящего и будущего, она почему-то ревниво охраняла. – «‎Не тронь, шлюха, я женат»‎. Она чуть наклонилась к bien-aimé[фр. Возлюбленному] — и вот ее лицо, с глазами светлыми, сверкающими, острыми, с пеньем вторгавшимися в душу, уже приближалось к нему, уже было на поверхности и, задрожав тихим сверкающим смехом, удалялось, — и вот она вновь облокатилась лопатками о стену, и облачные перси ее, матовые, как фарфор, не покрытый глазурью, просвечивали пред солнцем по краям своей белой, эластически-нежной окружности. — И что в этом, по-твоему, смешного? — резко отдалился номер Пять от девицы, исподлобья поглядывая на Ее светлый, лучившийся радостью и задором, лик. — Ты разве не хотела бы стать моей женой? И прежние действия его в тот же миг показались ему не столько абсурдными, сколько отчаянными; будто цеплялся он за последнюю соломинку, пытаясь доказать себе, что Она рядом, что Она никогда не покинет его. И сейчас, внимательно вглядываясь в глубокие серые глаза, так напоминающие ему беспросветный небосвод накануне грозового ненастья, страшился Пятый заслышать отрицательный ответ. Однако, дабы внимать заливистый смех Авелин, но оставаться равнодушным, нужно быть всесильным, —уголки губ его дрогнули в искренней улыбке. Напрасно пытался юноша сохранять маску безразличия в Ее присутствии; рядом со своей девочкой он, даже прибывая в одежде, чувствовал себя обнажённым. – Меня так ещё никто не называл, – улыбавшаяся, потеснилась, чтобы Пятому было удобнее расположиться на груди, и ласково погладила по спине. – Самый лучший.. любимый. Авелин стала выводить узоры на мужских лопатках. В этих объятиях, в голосе, в этой вдруг охватившей ее радости — точно как будто обдало ее солнечное сияние — было столько нежности, любви и теплоты. Она поглядела на свои обнаженные ноги, — волнистые линии голеней и бедер мягко выбегали из-под складок короткого халата. Желтоватые и алые нежные тоны на коже рядом с однообразной желтоватой белизной полотна радовали ее взоры. Выдающиеся края косточек на коленях и стопах и ямочки рядом с ними — все осматривала Авелин и любовно, радостно осязала бёдрами юношеские бока, — и это доставляло ей новое наслаждение. — В том состоянии было трудно осознавать что-либо, Авелин, — он схватился за её бёдра руками и, повернувшись, облокотился лопатками о её грудь. — Я не хотел тебя обидеть. Можно видеть, нет, скорее, чувствовать, как часто и упруго дышит грудь леди в том месте, над приоткрытом вырезом декольте халата, где легла на розовом теле нежная тень ложбинки. Заметить можно, что она медленно поворачивала шею то налево, то направо, слегка склонив голову к юношескому плечу. Это ей придавало несколько утомленный и скучающий по молодому человеку вид, но было очень изящно. Член его ритмично пульсировал, таким образом препятствуя в полной мере насладиться полнотой момента. Постарался Пятый подавить эрекцию, отвлекшись на нежный запах духов Авелин, да сделал тем самым лишь хуже, — здравые размышления моментально вылетели из головы, сменяясь нескончаемым влечением. И все мысли вновь стали заполнены ею одной, и начало казаться ему, что вся его жизнь – это Она. — Не возражаешь, если я удалюсь ненадолго? Напряженное лицо с растрепанными волосами, приставшими к влажному лбу, красивая шея, дрожащие от напряжения плечи — все эти тела, что были едва прикрытые разноцветными рубахами и портами тем вечером, Пятого насыщали воздух вокруг себя горячими испарениями и, слившись в одну тяжелую массу мускулов, неуклюже возились во влажной атмосфере, пропитанной зноем перегара и густым запахом цветочного геля для душа. — Mon mari bien-aimé[фр. Мой любимый муж], — они небрежно сидящие на постели словно среди плющей в боскете; Авелин легко проводит кончиком носа по Его щеке, руками по торсу, с колеблющейся талией, с грациозно положенной на её плечи головой, с задумчивым выражением — Пятый как идеал, как воплощение целой жизни, исполненной неги и торжественного покоя, как сам покой, — я же так скучала по тебе. Мартен, несмотря на внутреннее возбуждение, чуть улыбнулась от наслаждения: так был Он хорош с своею стройною талиею, мысленно затянутою в корсет, с обнаженными руками и шеею, покрытыми белою и нежною кожею, с этим умным, выразительным лицом, оттененным роскошными смолистыми локонами. Она искренно наслаждалась им; и вследствие какой-то странной прихоти, гордилась. Пальчики оттянули резинку боксеров; хотя они и утратили свою первоначальную свежесть и местами заменили свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретенным, но все еще сохраняли яркость восточной тёмно-красной краски и прочность ткани. — Самый замечательный, — зубы стиснула и хрящ Его уха чуть прикусила, это даже легче, оттого что в девице через эту замкнутость излишнего горения внутри нет. Улыбка на его лице померкла прежде, чем почувствовал он тепло девичьих рук на своём отзывчивом ныне члене, — по одному лишь гривуазному тону Авелин можно понять, как томилась без него, чего желала. Подумалось Пятому, что надобно как можно скорее прервать Ее действия, дабы преждевременно не поддаться искушению, однако не мог и двинуться; вновь оцепенел, сосредотачиваясь на ощущениях в области паха, — после столь продолжительной для него разлуки казались они особенно яркими. Он откинул голову назад, полностью перенеся нелёгкий вес не девичью грудину, и искоса глянул на Ее выражение лица, — было оно таким умиротворенным, притом отчётливо виднелся на нем азарт да нескончаемое желание. Неясно, отчего из горла вырвался мужской сиплый стон: поспособствовали тому нежные касания любимой, либо осознание того, какое счастье ему досталось. Вязкая масса, вишнёвый лубрикант; стекающая по тонкой женской ладони, — в ней легко и быстро гасла каждая мысль, которая пыталась что-то оспорить, чем-то помешать этому процессу поглощения человека. Авелин сделала кольцо большим и указательным пальцем, которые будут имитировать губы, мизинец и ладонь позволят воссоздать ощущение ласк языком; на Его скулах выступили желваки, заострился нос, подбородок приподнялся вверх, губы плотно сжались, исчезли, а в глазах явился какой-то медно-зеленый блеск — и девице, видимо, стало так приятно, и она так благодарно и ласково оставляла кроткие поцелуи на коже, куда только могла достать. И в следующее мгновение, когда ощутил Пятый контраст горячей плоти и прохладного лубриканта, которым, нанеся, неторопливо массировала член Она, глаза его закатились; он, не соображая, просяще протянул: — Блять, Авелин, быстрее, — казалось, забыл он обо всех приличиях и границах, которые так долго выстраивал ране; экстаз от Её присутствия, Её прикосновений, Её дыхания над ухом превышали всю сдержанность и некую холодность; юношеские длинные пальцы скользнули на большую часть задней области колена, опустились вниз и сжали внутреннюю часть бедра. Ныне Ава обмирщилась, расплылась, расползлась, утратила всякое представление о границах и мере и, что всего важнее, захватила в свои тиски любимого человека и на нем, по преимуществу, сосредоточила силу своих развращающих экспериментов: начала ласкать второй рукой юношеские яички кончиками пальцев, наблюдая за реакцией партнера; сначала всей ладонью, затем провела пальцем по часовой, потом против часовой стрелки. Номер Пять совершенно вправе утверждать, что в обобщении невыгод, неудобств и стеснений не только нет окольного пути, но есть даже отсутствие всякого пути. Сейчас же молодой человек впервые ощутил себя на месте тех самых робких мальчиков и девочек — неловко. Никогда ране Авелин не ублажала его подобным образом, и казалось это ему и таким порочным, и таким восхитительным одновременно. Над консервативностью преобладал нынче нескончаемый интерес, было ему любопытно, что сотворят Её юркие пальчики дале. Он, со своей стороны, с каким-то наслаждением любовался этими вспышками или, как он называл их самому себе, проявлениями сильного характера и ценил их в любимой девушке, тем более, что эта любовь окрашивала все ее выходки, все ее поступки в особый, смягчающий их резкость цвет. В Его стоне, казалось, выразилась вся горячая нежность юноши, который никогда не знал, что значит иметь любящую женщину, и между тем тосковал по ней со всею страстностью его натуры. Он был в ее объятиях, она осыпала его горячими ласками, сладкими, нежными французскими прозвищами, которых он никогда еще не слышал. Все прочее исчезло для пары в потоке бурного восторга. Вишнёвый аромат, Её аромат дурманил не хуже крепкого алкоголя, коим напился Пять совсем недавно. Сейчас он был премного благодарен Ей, ведь аккуратные действия Её способствовали притуплению ноющей головной боли, что никак не желала проходить; вцепилась она в него будто и вовсе намертво, отчего мысленно, насколько мог сейчас размышлять, поклялся себе Пятый, что отныне боле не будет брать в рот ни капли спиртного. Воздержание длинною в полтора дня — немалый срок для такого молодого человека, как номер Пять; подростку в пубертатном периоде сложно владеть собою, и подавление возбуждения, пусть даже самого незначительного, сродни самой тяжёлой муке. Пятому, только лишь вошедшему в данную возрастную категорию, довелось испытать ощущения эти не впервой, — совместное времяпровождение со своей девушкой сулило практически непрерывную эрекцию. Он привык. Привык, однако в данной ситуации не мог справляться с ней; внушительное количество спиртного значительно повысило мужское либидо да желание обладать своей женщиной. Она непрестанно указательным пальцем массировала ареол юношеского соска, легко и неторопливо потёрла его верхушку и сжала между пальцев, — на груди у Него был шрам, он лежал красной полосою от правого плеча к соску и был так ярок, что даже в лёгком сумраке от нашедших на небо туч отчетливо видели его серые глаза; вновь покрывала поцелуями это юношеское тельце — крепкие плечи, издававшее тот чудный аромат, который присущ только одним детям и который можно найти в пухе птенцов. С неземным упоением слушала молодая женщина сдержанные вздохи, рассыпавшиеся, подобно жемчужному каскаду, дивными серебристыми нотами. — Tu es trop mignon[фр. Ты слишком милый], — Авелин провела кончиком языка по завитку и верхней ножке уха и, желая усесться возможно удобнее, развела колени чуть в стороны. Обхватила ладонью головку члена, пальцы вдоль основания — большой палец сверху ствола, средний и безымянный на коронке головки, а указательный и мизинец по бокам. При таком захвате головка члена ударяется в ладонь всякий раз, когда проникает в имитированный "анус". Движения ускоряются, звуки сливаются в какое-то щёлканье, и тихие женские стоны брызжут из постоянно приоткрытого рта; пальцами другой руки в это время немного нажала на область ниже пупка и двигает в этом положении вниз к основанию фаллоса. «Когда чего-нибудь сильно захочешь, вся Вселенная будет способствовать тому, чтобы желание твое сбылось», — прежде не верил он в высказывания подобного рода, ведь считал, что недостаточно просто хотеть — нужно действовать, причём стратегически. Множество трудяг, десятилетиями работая не покладая рук, мечтают о достойном заработке; и лишь один из этого множества добивается своего места под солнцем, — то следствие уникальности да хитрости. Все время, сколько Пять себя помнит, он следовал этой тактике; однако сейчас, впервые не прилагая усилий, желание его исполнилось. Спиной вжимаясь в горячее девичье тело, чувствуя напряжённые соски, указывающие на возбуждение Ее, испытывал он особое напряжение, что удаётся ощущать лишь пред оргазмом, который так долго желал; из уст невольно вырывались хриплые стоны, в которых, если вслушаться, можно было различить нелепые признания в любви. В следующую секунду молодой человек согнулся, словно от страшной боли, а потом, издав последний, особенно сладкий стон, полностью расслабился и изнуренно опустил веки. – Люблю, – проведя кончиком шершавого языка по сухой поверхности нижней губы, добавил, но уже значительно чётче; руки у него трепещут, он дотрагивается до колен женщины так осторожно, точно боится сломать, – люблю тебя, будущая миссис Харгривз. Её ладони — розовые от пробивающихся лучей солнца; на них блестели капли спермы, точно серебряная чешуя. Они, медленно стекая по её пальцам и запястью, падали на юношеские бёдра, и перед тем как упасть, каждая капля долго блестела, как будто ей не хотелось расстаться с частью тела, омытым ею. По молчаливому взаимному соглашению не говорили о впечатлении случая с «вспышками ревности», как бы опасаясь повредить его странно наметившееся хрупкое очертание; проверяя самого себя, каждый пришел к выводам и заключениям самого утешительного характера и внутренно обличил себя.