Зелёный — цвет вины

— Из меня сейчас полезет вся начинка! — воскликнул Сидни плачущим голосом. — Как из тюбика… — Терпи, дорогуша, — строго ответила миссис Чемберс. — Талия — это твое слабое место, с этим надо что-то делать. Выдохни! Она уперлась коленом в кровать и могучим рывком затянула тесемки корсета еще на добрых полдюйма. Если кого-то насмешит определение “добрых” в отношении такой ничтожной длины, то поверьте, что, когда речь идет о корсете, даже четверть дюйма имеют значение. — Джентльмены любят сравнивать своих девочек — у кого красивее, — сказала миссис Чемберс, переводя дыхание. — Тонкостью их талий тоже хвастаются, поверь. Ты ведь хочешь, чтобы мистер Фентон был доволен тобой? Фрэнсис Фентон — это был псевдоним, под которым виконт Драмланриг представился миссис Чемберс. Вряд ли он обсуждал свою Синтию с другими джентльменами и хвастался ее достоинствами. Несмотря на то, что они часто выходили куда-нибудь вместе, он старался не привлекать внимания и не знакомил ее со своими друзьями. Самого его едва ли волновала талия Синтии или пышность ее бедер и груди. Ему нравились мальчики, а не девочки, Сидни, а не Синтия, которая была всего лишь необходимой маскировкой. Впрочем, Синтии все равно надлежало быть красавицей, поэтому заботам миссис Чемберс она не особенно сопротивлялась. Сидни теперь жил на Лавендер Хилл, на восточном его склоне. Эта местность активно застраивалась и обещала в скором времени стать если не фешенебельной, то, во всяком случае, очень приличной. Пока же небольшой симпатичный коттедж можно было снять за умеренную плату, а удаленность от центра означала уединение и определенную секретность. В других коттеджах на той же улице жили семьи коммерсантов и служащих средней руки. Они смотрели на свою соседку мисс Гринвуд, морщась, холодно отворачивались и не здоровались с ней — во всяком случае, жены (мужья, если были одни, снимали шляпы и с удовольствием остановились бы поболтать немного, если бы мисс Гринвуд была расположена к тому). Все знали, что эту особу содержит какой-то знатный сосунок. Сидни не умел вести хозяйство. К тому же, коль скоро он теперь немалую часть дня проводил в обличье женщины, надевая мужскую одежду только дома при зашторенных окнах и запертых дверях, ему требовалась горничная, которая заботилась бы о его гардеробе, париках, помогала раздеваться и одеваться. Но выбирать прислугу в его обстоятельствах следовало очень осторожно. Сидни знал только одну женщину, которой мог бы довериться, и так в коттедже на Лавендер Хилл появилась миссис Чемберс, оставившая пансион на свою племянницу и посвятившая себя заботам о своей любимой деточке Синтии. Миссис Чемберс не пришлось уговаривать: она, как оказалось, всегда мечтала служить экономкой в приличном доме, но разве без рекомендаций в приличный дом-то возьмут? В общем, она была счастлива отдаться своему истинному призванию и навела в доме свои порядки. Центром их маленькой вселенной был Фрэнсис, которого миссис Чемберс боготворила и не уставала внушать Сидни, как ему повезло, что он отхватил такого любовника, и как нужно стараться удержать его любой ценой. В юности миссис Чемберс сама была на содержании у джентльмена, но он был старый, уродливый, с отвратительными привычками и манерами и ни на что не способный в постели. Фрэнсис же был просто мечтой, и миссис Чемберс безумно гордилась тем, что ей нашлась роль в его бесконечно элегантной, шикарной жизни. Ей доставляло неподдельное удовольствие изображать перед ним вышколенную прислугу, приседать, называть его “мистер Фентон, сэр”, и она не замечала, что Фрэнсиса только забавляют ее искренние старания. Жизнь Сидни теперь текла очень замкнуто. Он не мог поддерживать связи с прежними знакомыми, вроде театрального люда, продажных мальчишек и джентльменов с особыми пристрастиями: если бы мисс Синтию Гринвуд часто замечали в такой странной компании, это в конце концов бросило бы тень подозрений на нее, а затем и на Фрэнсиса. Но новых знакомых, скажем, обычных молодых людей со службы Фрэнсиса и их веселых подруг, у него не появилось тоже. Фрэнсис прятал его от них. Они часто ездили на прогулки, ходили в рестораны и театры, но избегали любых встреч. Кроме этих выходов, Сидни нигде не бывал, разве что мог проехаться по магазинам в женском наряде. Он не скучал. Для счастья ему вполне хватало одного Фрэнсиса. К тому же, он напоминал себе, что связан серьезными отношениями с серьезным молодым человеком. Разгульные вечеринки, бесчисленные бокалы шампанского и флирт — все это можно было раньше, но не теперь, когда мисс Гринвуд стала леди Драмланриг. Она сама этого добивалась и должна была соответствовать положению, что значило — сидеть дома, как подобает леди, и ждать своего повелителя, чтобы встретить его красивой, сияющей и любящей. В тот день, когда миссис Чемберс особенно туго затянула Сидни в корсет, Фрэнсис собирался отвезти его в Торки и покатать в своей парусной лодке. Для этого случая Сидни выбрал шелковое платье цвета чайной розы с цветочным узором и широкополую соломенную шляпу, тулья которой была увита искусственной зеленой гирляндой. Но Фрэнсису, когда он приехал, совершенно не понравился этот живописный наряд. — Это платье не подходит для морских прогулок, — сказал он с досадой. — Ты что, в самом деле не понимаешь? Поездка в Торки была отменена. Вместо этого парочке пришлось сидеть дома, потому что костюм самого Фрэнсиса (бриджи с гетрами и спортивная куртка), в свою очередь, не подходил для города. Сидни клятвенно заверил недовольного возлюбленного, что к будущим выходным непременно исправится. На следующий день он проштудировал журналы мод и понял свою ошибку. Но где ему было взять наряд для морских прогулок теперь, когда модный дом “Коррингтон” закрыл для него свои двери? Он объездил универмаги, торгующие готовым платьем, и выбрал лучшее, что смог найти. Но, когда пришли следующие выходные, Фрэнсис оглядел его простую синюю юбку, столь же скромную белую блузку с отложным воротником и бесформенную жакетку и закатил глаза: — Что за нелепый у тебя вид! Нет, мы никуда не поедем. Я не хочу выглядеть одним из тех ничтожеств, которые крутят романы с гувернантками своих сестер. Тебе только пенсне не хватает. Сидни был безумно расстроен — и не только потому, что ему хотелось на морскую прогулку (он никогда в жизни не ходил под парусом, и это казалось ему невероятно романтичным). Главным для него было то, что Фрэнсис сам был ужасно элегантен и отличался строгим и придирчивым вкусом во всем, что касалось внешности, своей собственной или чужой. Именно в этой области его легче всего было разочаровать. До сих пор Сидни удавалось соответствовать ожиданиям Фрэнсиса и видеть живейшее одобрение в его глазах. Но если Сидни не сможет красиво одеваться, Фрэнсис охладеет к нему. — Уйди, пожалуйста, — попросил Максим. Но мисс Синтия, будто не услышав, спокойно уселась в кресло для посетителей напротив его стола. — Я ведь не прошу у тебя платьев в подарок, — объяснила она. — Я могу за них платить. Максим сцепил пальцы в замок на столешнице. — Нет. — Тебе разве не нужны заказчики? — удивилась Синтия. Тонкие крутые дуги бровей изогнулись еще сильнее. — У меня их достаточно. А тебя я просто не хочу видеть. Синтия вздохнула, поднялась, плавно обогнула стол и села Максиму на колени боком. Она не хотела изменять Фрэнсису, но это ведь не настоящая измена. Она делает это не для удовольствия. Просто иначе ей не получить чертовы платья. Максим дернулся, будто хотел стряхнуть ее с колен как котенка, но, конечно же, у него не хватило на это решимости. Так и остался сидеть, застыв. — У тебя много заказчиков только благодаря мне, — напомнила Синтия, по-кошачьи играя концами его галстука. — Ты ведь сам говорил, что я твоя муза. Так что не прогоняй меня. Я тебе еще пригожусь, когда твое вдохновение иссякнет. Максим судорожно выдохнул. — Ну так что, — спросила Синтия, — как насчет хорошенького платья для каникул на морском берегу? Только умоляю, никаких матросских воротников и рыбацких жилетов. Я хочу что-нибудь женственное и милое. — Я порвал и выбросил листок с твоими мерками, — выдавил из себя Максим едва слышно. Синтия весело прыснула и погладила его по лицу, утешая. — Ты можешь снять их еще раз. Помогая ей расстегивать платье, Максим не удержался и припал губами к ее шее в том месте, где шея переходила в плечо. Синтия решила до поры до времени не мешать ему, ведь мастеру в самом деле нужно вдохновение, хотя эти мокрые поцелуи, эти дрожащие неловкие руки были ей почти неприятны, особенно в сравнении с Фрэнсисом, таким опытным, таким умелым. Итак, Синтия терпела какое-то время и отстранилась, лишь когда ей показалось, что Максим слишком увлекся — слишком крепко прижимает ее к себе, слишком нетерпеливо хватает ее за бедра. — Но-но, — сказала она, выскользнув из его рук. — Мы должны оставить что-нибудь на следующий раз. Разумеется, Синтия получила чудесный наряд для морских прогулок — белое платье из маркизета в нежную голубую полоску с высоким стоячим воротником и декоративным бантом на шее. Дополненное кружевным зонтиком и маленьким кокетливым канотье, оно сделало Синтию достойной спутницей для Фрэнсиса, и поездка в Торки наконец-то состоялась. Правда, морская прогулка вышла очень короткой, потому что Сидни укачало, и Фрэнсису пришлось поскорее причалить, но он если и был разочарован, то не показал виду: когда Сидни удавалось обольстить его, Фрэнсис становился очень снисходительным и предупредительным. Зато они целый день гуляли по берегу, построили огромную крепость из песка и объелись устрицами в местном ресторанчике. “Можно ли любить его сильнее, чем я уже люблю?” — спрашивал себя Сидни, вспоминая ту поездку на море. Только одно зло Фрэнсис внес в его жизнь — своего обожаемого братца Бози. Какое счастье, что тот учился в Оксфорде, и Сидни видел его редко. Но Бози регулярно наведывался в Лондон, и однажды Фрэнсис привез его на Лавендер Хилл без предупреждения. Сидни ждал одного Фрэнсиса и был в кокетливом неглиже из белого шифона с алыми оборками. Хотя Фрэнсис любил в Сидни мальчика, а не девочку, ему очень нравилось дамское белье — все эти кружева, рюши, ленточки, вышитые шелковые чулки. Даже когда они собирались заняться любовью, он, бывало, просил: “Не снимай ничего”, — и ограничивался тем, что приспускал на Сидни кружевные панталоны и раздвигал полы пеньюара. Его возбуждало, когда он видел проглядывающее среди кружев мужское естество Сидни. Нет ничего красивее, говорил Фрэнсис, мальчика в нарядном белье. Нравились ему и драгоценности. Он часто дарил их Сидни и не позволял снимать в постели. Но все это предназначалось для одного Фрэнсиса, а столкнувшись в таком виде с Бози (и заметив его загоревшиеся глаза и плотоядную улыбочку), Сидни почувствовал себя жутко неловко и хотел скрыться в своей комнате, шепнув Фрэнсису: — Пойду переоденусь. Но Фрэнсис придержал его за талию. — Не нужно. Ты очень хорош сейчас. Сидни все равно попытался незаметно ускользнуть, но Фрэнсис сел в кресло и притянул его к себе на колени. Бози между тем с нескрываемой иронией разглядывал убранство гостиной. Коттедж сдавался с обстановкой, как нетрудно догадаться, рассчитанной не на эстетов, а на обычную широкую публику. Тут были диваны, набитые конским волосом, каминный экран, разрисованный галантными сценами в стиле рококо (вроде тех, которые любят изображать на конфетных коробках), ковры, затканные аляповатыми цветами, и многое другое. — Ты должен был предупредить меня, что тут так много… м-м-м... домашнего уюта, — укоризненно сказал Бози брату. — Разумеется, я собираюсь сменить обстановку, — Фрэнсис поморщился. — Все времени нет. — Какая досада. Я бы долго не выдержал в этом музее мещанства. Впрочем, тебе, наверное, проще приспособиться. — Бози забрался в соседнее кресло и перекинул ноги через подлокотник. — Из тебя бы получился прекрасный муж, ты знаешь? — Перестань. — Нет, в самом деле. Ты мог быть счастливым и свободным язычником, тебя ведь ничто не ограничивает — ты и так вне закона. Но ты все равно оказался в нелепом подобии христианского союза. Неужели тебе не скучно и не хочется новых впечатлений? — Зачем мне новые впечатления? Ты считаешь, я могу найти кого-то лучше? — Фрэнсис оголил плечо Сидни, потянув вниз свободный рукав пеньюара, и напечатлел на нем несколько медленных сладострастных поцелуев. — Такой прелестный мальчик, душистый как цветок, сладкие губы, восхитительное тело, а главное — горячий как сама преисподняя. А впрочем, что я тебе рассказываю? Ты ведь сам знаешь. Сидни сидел у него на коленях безучастно, будто кукла. Он сам не мог сказать, почему ему было так неприятно происходящее. Потому ли, что он был выставлен напоказ в вызывающем пеньюаре и Бози разглядывал его не таясь, без вожделения, скорее, с отстраненным любопытством? Или потому, что о нем говорили в таком тоне, будто он не был любовником Фрэнсиса, свободно вступившим в отношения с ним, согласившимся жить в этом доме, а собственностью, которую Фрэнсис приобрел на невольничьем рынке? — Представь себе, не знаю, — вдруг огрызнулся Бози. — Потому что одна скотина мне помешала. — О, прости, я не хотел быть бестактным, — Фрэнсис казался по-настоящему виноватым. — Я ужасно раскаиваюсь. Кстати сказать, вот тебе еще одно свидетельство того, что Сидни — это нечто особенное. Я забыл обо всем на свете и повел себя действительно по-свински. — Любого другого я бы в жизни не простил, — буркнул Бози. — Ты вправе рассчитывать на компенсацию. — Фрэнсис слегка потянул один конец атласного пояса на пеньюаре Сидни, будто собирался развязать его, но в последний момент передумал. Бози ухмыльнулся. — О? Неужели ты согласен делиться своим сладким кусочком? — Только с тобой и только чтобы ты наконец перестал дуться из-за того раза. À trois или сам по себе — как тебе будет угодно. Бози глубоко задумался. — Я выбрал бы “сам по себе”, — заявил он наконец, — только чтобы тебе ничего не досталось, но традиция есть традиция. Впрочем, я, может быть, выставлю тебя на самом интересном месте — просто чтобы ты почувствовал на себе, каково это. — Я смиренно приму это наказание, — заверил его Фрэнсис. — Заслужил, чего уж там… К тому же, я еще возьму свое, когда ты уберешься. — Я не буду с ним спать, — прошептал Сидни на ухо Фрэнсису. — Почему? — Фрэнсис неподдельно удивился. — Потому что не хочу. — Что за вздор? Ты с ним уже спал. Теперь с чего вдруг? — Кажется, кто-то решил испортить нам праздник? — протянул Бози. — Никогда, — заверил его Фрэнсис. — Это просто минутный каприз. Сидни уважает наши семейные традиции, верно, Сидни? Мы ведь братья. Разве это не естественно, что мы делимся друг с другом? Как с Карамелькой, помнишь, Бози? Бози радостно покатился со смеху. — Ты ведь наверняка знаешь Карамельку, цветочек? — спросил он у Сидни. — Так вот, мы развлекались с ним по отдельности, и это удовольствие обходилось каждому из нас в три фунта. Но однажды мы решили... м-м-м... объединить усилия, и Карамелька потребовал с нас девять фунтов. Разумеется, мы удивились: почему не шесть, ведь нас двое? Мудрый Карамелька ответил: “Так втроем же!” — Бози забавно имитировал выговор кокни, и Фрэнсис тоже расхохотался. Сидни соскочил с колен Фрэнсиса, бросился в спальню и заперся там, сопровождаемый веселым смехом братьев, звучащим так похоже, будто смеялся на самом деле только один человек, которому вторило эхо. Он боялся, что Фрэнсис будет стучать в дверь и требовать исполнения своей прихоти, вернее, прихоти своего любимого брата. Но в действительности они с Бози моментально потеряли интерес к своей игрушке. Сидя на кровати, Сидни слушал, как они болтают и смеются. А потом они куда-то уехали вместе, не попытавшись попрощаться с ним, будто его вовсе не существовало. Фрэнсис в ту ночь так и не вернулся на Лавендер Хилл. — Какая же ты дурочка, помоги мне, Господи! — негодовала миссис Чемберс. — Они тебе просто предложили, а ты так заходишься, будто они тебя снасильничали вдвоем. Что тебе стоило просто превратить все в шутку? Сидни не мог ей объяснить, почему он так задет. Он сам этого толком не понимал и не находил нужных слов даже про себя. Ему было ясно одно — он не потерпит такого отношения, это гадко и унизительно. Упрямо закусив губу, он продолжал одеваться в мужской костюм. Какое это было удовольствие — обходиться без треклятого корсета! — Ты куда собралась? — поинтересовалась миссис Чемберс. — Я же сказал — я ухожу, — Сидни затянул галстучный узел и отбросил назад напомаженные кудри. — Насовсем?! — миссис Чемберс всплеснула руками. — По крайней мере, до тех пор, пока Фрэнсис не осознает, что он сделал не так, и не раскается. — Дорогуша, не пори горячку. На что ты будешь жить? Неужели вернешься в мой клоповник, из которого тебя вытащил мистер Фентон? Прояви ты немного благодарности к нему! Он все же на тебя тратится и имеет право чего-нибудь ожидать взамен, даже если тебе это не по душе, — твердила миссис Чемберс, по пятам следуя за Сидни, но тот, не слушая, просто выскочил из коттеджа. Было очень странно находиться на улице средь бела дня в мужской одежде. Надо же, как быстро он отвык. Не нужно подбирать юбки, спускаясь с крыльца, и можно ускорить шаг, а не семенить на высоких тонких каблучках. — Синтия! — завопила миссис Чемберс, выкатившись на крыльцо. — Куда ты в таком виде?! Вернись немедленно, безмозглая девчонка! Он рывком распахнул калитку, и через мгновение она с грохотом захлопнулась у него за спиной. — Мне так жаль, что я тебя не послушал, — повторял Сидни, съежившись в одном из кресел в кабинете Максима. — Ты такой умный. Ты был прав во всем. Я действительно ужасно несчастен из-за него. Несчастнее меня нет на свете! Он не любил меня, не уважал меня… Нет, не так. Он вообще не осознает, что у меня тоже есть чувства. Я для него не человек, а неодушевленный предмет, который он может использовать, как ему заблагорассудится. Максим сначала был не в восторге от этой темы и хмурился, показывая, что сочувствовать не намерен. Но, убедившись, что Сидни в самом деле оставил Фрэнсиса, немного потеплел. — Лучше поздно, чем никогда, — хмыкнул он. — И что ты теперь намерен делать? — Не знаю, — признался Сидни. — Я не взял с собой никаких вещей, у меня совсем ничего нет, только пара шиллингов в кармане. Наверное, это безрассудно — уходить вот так, но мне слишком противно тащить вещи из дома, даже те, которые мне дарил не Фрэнсис, а кто-то другой, или которые я сам купил. Все равно почему-то такое чувство, будто я обкрадываю Фрэнсиса. — Не волнуйся, я не брошу тебя умирать под мостом, — пообещал Максим. — Давай для начала подумаем, где ты будешь жить. — Я не хочу об этом думать сейчас, — несчастным голосом ответил Сидни. — Мне надо развеяться и забыться. Представь, что я выздоравливаю после долгой тяжелой болезни. Мне нужны приятные впечатления и никаких забот. — Не будь ребенком. — Прошу тебя! Если ты действительно готов мне помочь, отвези меня в какое-нибудь веселое место. Давай поедем в Брайтон и будем там кутить! Прямо сейчас! Максим упирался, сердился, твердил, что у него много работы. Наконец, уже наполовину сдавшись, напомнил, что в Лондоне тоже можно кутить. Но Сидни важно было уехать подальше, и он жаловался на духоту и жару, сделавшие пребывание в столице просто невыносимым. В конце концов Максим, как и следовало ожидать, капитулировал полностью. Он предупредил миссис Картрайт и свою жену, оставил распоряжения в ателье, и в итоге полдень еще даже не миновал, а они с Сидни уже сидели в вагоне — без вещей, как два беглеца, каковыми они, собственно, и являлись. Максим, у которого поначалу совершенно не лежала душа к этой авантюре, вдруг развеселился, когда дело было сделано и пути назад не осталось. Как и многие люди, ведущие слишком упорядоченную жизнь, он на самом деле нуждался в том, чтобы его иногда подбивали на какое-нибудь безумство. — Я должен проклинать тот день, когда ты появился в моей жизни, — сказал он Сидни, — и, видит бог, я его действительно проклинаю, но иногда, должно быть, в помутнении рассудка, я даже рад нашему знакомству. Без тебя мое существование было бы скучным, и, что самое ужасное, я даже не подозревал бы, что оно на самом деле скучное и что возможна другая жизнь, более яркая и насыщенная. — Ты такой милый, хороший, чудесный… — Сидни обхватил его за шею и поцеловал в щеку, прежде чем Максим успел воспротивиться. К счастью, вагон в середине буднего дня был полупустой, и все пассажиры расселись свободно, так, чтобы не видеть и не слышать друг друга, поэтому порыв Сидни не привлек лишнего внимания. Почему он, в самом деле, не может любить Максима? Он не аристократ, как Фрэнсис, но тоже джентльмен, образованный и культурный, с приятными манерами, с красивой речью. Он еще довольно молодой и симпатичный. По правде, после того, как он сбрил свои дурацкие усики, его можно было даже назвать красавчиком. А главное, в его обществе Сидни испытывал чувство, которому не мог дать названия: он существовал, он имел значение, он был особенным. Максим видел его таким, каким больше никто не мог увидеть, а уж меньше всех Фрэнсис. Тот даже не старался увидеть. Но Сидни ничего не мог с собой поделать. Он смотрел на Максима и находил его мягкие правильные черты слишком невыразительными. Его аккуратной наружности не хватало драматизма, отличавшего красоту Фрэнсиса, которая, как и всякая истинная красота, немного расходилась с классическими канонами, и в этом была ее завораживающая сила. Скулы Фрэнсиса были чуточку слишком высокими и выдающимися. Его рот определенно был крупнее, чем нужно, губы — пухлые, верхняя слишком круто изогнута. Его большие светлые глаза из-за тяжелых век и длинных загнутых ресниц казались темными и имели капризное и жестокое выражение, как у пресыщенного и бессердечного римского патриция. О боже, Сидни так любил его, так любил. Поезд еще не достиг Брайтона, а он уже всем сердцем стремился назад и поздравлял себя с тем, что догадался уехать. Как он это хорошо, в самом деле, придумал — отрезал себе все пути к отступлению. Нет, он не вернется и не позволит больше Фрэнсису мучить себя. Он проведет в Брайтоне самое сложное время, когда тоска совсем нестерпима. Потом неминуемо станет легче, ведь все когда-нибудь забывается, даже самая сильная любовь. В Брайтоне Максим остановил свой выбор на небольшой семейной гостинице, окруженной тенистым садом. Она была совершенно очаровательной, а номер с двумя спальнями оказался небольшим, но поразительно уютным и светлым и просто сиял чистотой. Однако Сидни не преминул отметить про себя, что Фрэнсис непременно выбрал бы Гранд-отель. Вряд ли Максим намного беднее. Дела у него в последнее время идут хорошо. Просто в выборе жилья, как и во многом другом, проявлялась разница в их происхождении и воспитании. Максима нельзя было назвать скопидомом. Скорее, ему просто не хватало определенной смелости, фантазии и, может быть, любви к себе. Они успели жутко проголодаться и сразу после заселения в гостиницу отправились пообедать. Сидни выпил столько шампанского, что вскоре утратил счет бокалам. Он надеялся развеселиться, но вместо этого становился все грустнее и задумчивее. Что его, собственно говоря, так уж сильно оскорбило? Достаточно вспомнить историю их знакомства с Фрэнсисом, когда они оказались в постели втроем, и Сидни не проявлял по этому ни малейшего неудовольствия. Фрэнсис просто не ожидал, что теперь все иначе. Надо было всего лишь поговорить с ним. Однако Фрэнсис не был склонен говорить с Сидни о чувствах и о том, что касалось их отношений. Главное, чтобы Сидни был милым и привлекательным, чтобы с ним было весело. Что творится у него в душе, Фрэнсису было безразлично. После обеда с шампанским Сидни и Максим отправились по магазинам, чтобы купить немного одежды, белья и другие необходимые вещи, ведь они приехали совсем без багажа. В торговой галерее Максим замедлил шаг возле шикарного магазина с дамскими штучками, но Сидни сделал вид, будто не понял намека, и равнодушно прошел мимо витрин, в которых были выставлены заманчиво подсвеченные корсеты, домашние платья, пеньюары, сорочки — облака из кружев и лент. Он был не в настроении носить их. Остаток вечера они провели в кабаре. Программа была чудесная, артисты — один лучше другого, в великолепных, фантастических костюмах. Сидни уговаривал себя, что должен веселиться, но ему совершенно не было весело. Уже заполночь они вернулись в гостиницу. Максим деликатно удалился в свою спальню, не желая навязываться, но Сидни все равно вошел к нему и, не говоря ни слова, принялся раздеваться. Ему этого нисколько не хотелось, но он чувствовал себя в долгу перед Максимом и был обязан доставить ему удовольствие. — Погаси свет, пожалуйста, — попросил Максим, уже лежавший в постели. Фрэнсису, наоборот, нравилось при свете. Сидни погасил лампу, разделся и нырнул под одеяло. Максим со страстным нетерпением заключил его в объятия, опрокинул на спину, подмял под себя. Он усвоил уроки любви, которые Сидни давал ему когда-то, и старался сделать ему хорошо. Не его вина была в том, что Сидни не испытывал желания. — Не нужно, — нежно сказал он, остановив руку Максима. — Позволь мне просто позаботиться о тебе. — И он нырнул под одеяло, чтобы сделать то, что так нравилось Максиму. Он расстарался и добился того, что в ту ночь Максим кончил с ним трижды. Это полностью лишило его сил, и под утро он уснул мертвым сном. Сидни же выбрался из постели, тихо оделся и выскользнул за дверь. Его путь лежал на вокзал. К счастью, небольшой суммы, которую он наскреб по карманам, хватило на билет до Лондона. — Так и знала, что недолго ты будешь бегать, — заявила миссис Чемберс, когда Сидни просочился в коттедж на Лавендер Хилл с черного хода. — Не волнуйся, тебе не удалось испортить все. Мистер Фентон приходил вчера, но я ему наплела, будто ты боишься, что он на тебя сердится, и поэтому прячешься где-то. Он, конечно, в самом деле сердится, но если ты поведешь себя правильно, то сумеешь его умаслить. Только больше никаких глупых обид и гонора, милочка. Миссис Чемберс наполнила ванну. Отмокая в ласковой теплой воде, в которую добавил жасминовую эссенцию, Сидни думал о том, что Максим, наверное, уже проснулся в одиночестве, и вряд ли это пробуждение было приятным. Хотя что-то подсказывало Сидни, что Максим был наполовину готов к такому развитию событий. Фрэнсис объявился вечером. Похоже, перед этим он катался верхом, потому что был в бриджах, сапогах и рединготе и помахивал хлыстом. — Любовь моя! — Сидни бросился ему на шею, но Фрэнсис не обнял его в ответ, стоял неподвижно, с холодным выражением лица. — Давай не будем ссориться, — Сидни прижался к нему. — Милый, я слишком сильно люблю тебя, чтобы быть с кем-то еще, даже если не против, нет, ты сам этого хочешь, понимаешь? Одна мысль об этом мне отвратительна. Поэтому я повел себя так… — Ты повел себя так, — резко перебил его Фрэнсис, — потому что ты бессовестный гаденыш, вечно набивающий себе цену. Но только зря ты воображаешь, будто я стану это терпеть. Я держу тебя здесь не для того, чтобы глядеть на твои капризы. Ты будешь делать то, что тебе говорят, или катись к черту. — Но, Фрэнсис, ты не можешь меня заставлять, если мне не хочется, — робко возразил Сидни. — Мне кажется, что могу. Но, — Фрэнсис поморщился, — не хочу. Я прихожу сюда отдохнуть и развеяться, а не играть в кошки-мышки. Если ты немедленно не прекратишь, я уйду. — Нет, — Сидни вцепился в него. Боже, неужели он в самом деле должен спать с Бози, чтобы не злить Фрэнсиса? Нет, он придумает что-нибудь, если снова дойдет до дела. В самом деле, превратит все в шутку. А пока можно пообещать все, что угодно, только бы прекратить ссору. — Нет-нет-нет. Ты ошибаешься, Фрэнсис, я не играю и не набиваю цену. Я хочу только одного — чтобы ты был мной доволен. В следующий раз все будет так, как ты скажешь. Я постараюсь, я очень постараюсь. — Н-да?.. — крайне недоверчиво переспросил Фрэнсис. — Конечно, милый, я сделаю для тебя все, что угодно, — Сидни покрывал поцелуями его лицо. — Ну как, не сердишься больше? Останешься со мной? Фрэнсис слегка отстранил его. — Останусь. Но все-таки нужно заняться твоим воспитанием. — Он слегка согнул хлыст. — Придется тебя высечь, мое сокровище, чтобы больше не позорил меня перед другими. Особенно перед моим любимым братом. Сидни вздрогнул и попятился было, но потом сказал себе, что это просто игра — одна из тех эротических игр, которые нравились Фрэнсису. Ему иногда приходила фантазия привязать Сидни за руки к изголовью кровати. Лаская и целуя Сидни, он мог вдруг чувствительно укусить его. Фрэнсис подтолкнул его к креслу, заставив встать сбоку. — Возьмись за подлокотник и наклонись. Сидни послушался. Даже если это не игра, он может сделать происходящее таковой. И он оглянулся на Фрэнсиса через плечо и дразняще улыбнулся. Тот задрал подол пеньюара, собрал легкую ткань в горсть и сунул в руку Сидни. — Держи. Сидни покраснел. Это было и унизительно, и так сладко-неприлично — стоять в этой неуклюжей и неудобной позе, задрав подол. Унижения, пожалуй, было все-таки больше, и Сидни выпрямился. — Милый, пожалуйста… — Тс-с-с, — Фрэнсис взял его за шею и нагнул снова. — Ты ведь обещал, что будешь слушаться. Один из секретов необыкновенной притягательности Фрэнсиса состоял в том, то он никогда не давал Сидни почувствовать себя по-настоящему несчастным. За худшими моментами всегда следовали восхитительные. Сидни все еще с трудом мог сидеть и спал только на животе, когда Фрэнсис зашел к нему в один из вечеров и объявил, что они едут в Неаполь. Сидни о таком и не мечтал. Он никогда в жизни не был за границей, а теперь ему предстояло грандиозное путешествие — морем, на поезде через всю Францию с севера на юг, потом снова морем. Его ждали дорогие отели и вагоны первого класса. Миссис Чемберс тоже была приглашена с ними, ведь Сидни, вернее, Синтии была нужна горничная. Да, он будет путешествовать как леди, с прислугой! Фрэнсис даже раздобыл для него, пользуясь своими связями, паспорт на имя мисс Синтии Гринвуд. Он снова и снова расспрашивал Фрэнсиса о маршруте. Ему никогда не надоедало слушать иностранные названия, звучащие как музыка: Париж, Ницца, Неаполь, Капри, Сорренто, Амальфи… Как в романе! Они будут гулять по променадам в нарядной толпе. Кататься в открытом экипаже в парках, среди невиданных цветов. Играть в казино, слушать музыку, может быть, танцевать (Сидни не умел, но Фрэнсис мог бы его научить). Даже Бози не испортил лучезарного настроения Сидни, тем более, что вел себя прилично, ни на что не претендовал и появился вместе с Оскаром лишь для того, чтобы проводить Сидни и Фрэнсиса в Дувр. Его страшно веселило, что Сидни и Фрэнсис выглядят обычной парой и совершенно открыто едут в путешествие. — Ты только посмотри на это, Оскар, — повторял он в полном восторге, когда они сидели в поезде, и указывал на Фрэнсиса и Сидни, занявших диванчик напротив. Фрэнсис добыл у кондуктора подушку под ноги для своей дамы, обнимал ее за талию и держал ее руку, затянутую в кружевную перчатку. Пассажиры сновали по проходу, не обращая ни малейшего внимания на эту сцену и даже не подозревая, какое возмутительное дело творится у них на глазах. — Они еще и поженятся когда-нибудь. Запомни мои слова: ты видишь перед собой будущую леди Куинсберри. — Я бы не был так уверен, — серьезно возразил Оскар. — Насколько я изучил характер нынешней леди Куинсберри, она придает огромное значение происхождению и положению в свете и не допустит неравного брака, особенно для своего первенца. Впрочем, маркиз, как человек, стоящий выше предрассудков света, вполне может дать свое согласие. — Кстати, об отце, — подхватил Фрэнсис. — Совсем забыл вам рассказать. На днях он вызвал меня к себе и заявил: “Говорят, тебя стали часто видеть с какой-то цыпочкой”. Я, естественно, пришел в ужас и принялся все отрицать, но отец припер меня к стенке. Сначала он всячески издевался надо мной за то, что я спускаю деньги на шлюх… — Фрэнсис со значением поднял палец. — Да, представьте себе, это отец говорил мне. — На вашем месте я бы прислушался, — сказал Оскар. — Всегда полезно послушать человека, который так хорошо знает, о чем говорит. — О да, вещал он с большим знанием дела, — подтвердил Фрэнсис. — Предупредил меня весьма сурово, чтобы я не рассчитывал на него, когда залезу в долги ради этой дряни. Распинался о том, в каких руках окажется семейное состояние, когда его не станет. Хотел бы я знать, что останется от состояния к тому моменту! Но, когда мы прощались, он неожиданно похлопал меня по плечу и сказал: “Ладно, Фрэнсис, кому, как не мне, знать, в какие расходы проклятое бабье может ввести джентльмена”. И дал мне… — Фрэнсис не удержался и покатился со смеху. — О боже, нет, не могу… Дал мне десять фунтов, — договорил он, спрятав лицо в ладони. Бози тоже хохотал до слез. Тем временем экспресс подходил к дуврскому доку. Прямо с перрона пассажиры могли попасть на причал. О багаже Сидни не беспокоился: его бесчисленные кофры, сундуки, шляпные картонки были поручены заботам миссис Чемберс, которой помогал Фатрелл, камердинер Фрэнсиса. Чопорный и безупречный мистер Фатрелл, похоже, был в шоке от облика и повадок горничной и украдкой делал большие глаза и вытирал платком лоб, когда думал, что на него никто не смотрит. Но это все были не проблемы Сидни. Он беззаботно шел по причалу, одну руку продев под локоть Фрэнсиса, а в другой вертя нарядный зонтик, который крепкий морской ветер трепал вместе с подолом легкого платья, оборками и лентами. Возле трапа состоялось бурное прощание с Оскаром и Бози, после чего Фрэнсис и Сидни поднялись на борт и сразу же вышли на палубу. Пока пароход не отчалил, они махали провожающим: Фрэнсис — шляпой, Сидни — кружевным платочком. Одна партия не могла докричаться до другой, поэтому общались жестами, и это было ужасно смешно. Сидни был совершенно счастлив. Даже Бози казался ему милым, когда изо всех сил размахивал своим канотье, держа его высоко над головой. Однако триумфальное настроение Сидни развеялось, едва пароход отчалил и началась качка. Он старался дышать глубоко, насколько позволял корсет, сосал лимонные леденцы, но ничего не помогало. Тошнота подступала к горлу в такт с вздымающимися волнами. Наконец Сидни не выдержал, вцепился в фальшборт и свесился наружу, боясь, что иначе его вывернет наизнанку прямо под ноги Фрэнсису. — Милый, мне нехорошо, — пожаловался он. Фрэнсис закатил глаза. — Пришлю к тебе горничную, — ответил он устало. Оставшись в одиночестве, Сидни с облегчением уступил одолевавшим его позывам. Блевотина потекла по наружной стороне фальшборта, но, как будто этого позорища было мало, к ощутившей недомогание одинокой пассажирке первого класса сбежались стюарды, стюардессы и даже некоторые сердобольные попутчики и принялись предлагать помощь. К счастью, Сидни был избавлен от их назойливости миссис Чемберс, которая отвела его в салон для леди. Салон этот напоминал лазарет после кровопролитного боя или в разгар чудовищной эпидемии: в шезлонгах лежало множество несчастных леди, судя по их виду, пребывающих в предсмертной агонии. Вокруг них хлопотали служанки — приносили и уносили тазы, воду для умывания, нашатырь, питье. Некоторые счастливицы ослабили свои корсеты, но Сидни не мог себе позволить такой роскоши. Напрасно он надеялся, что изверг из себя на палубе весь прощальный завтрак, которым их угостил в “Савое” Оскар перед самым отъездом: съеденного осталось достаточно, чтобы его выворачивало снова и снова. Миссис Чемберс терпеливо и не проявляя брезгливости ухаживала за ним, но не переставала вполголоса читать морали: — Так-то, милочка. Жить с мужчиной — это вовсе не удовольствие, это тяжкий труд, особенно если речь о таком первоклассном джентльмене, как мистер Фентон. Не думаю, что ему нужна в путешествии полуживая спутница, от которой одни хлопоты и никакой радости. Соберись, куколка! Тебя взяли в такой шикарный вояж не для того, чтобы ты валялась и блевала, как старый пьяница. Сидни понимал, что миссис Чемберс права и Фрэнсис наверняка вне себя, но преодолеть морскую болезнь было выше его сил. С каждой минутой ему становилось все хуже, и к тому часу, когда пароход причалил в Кале, он был уже совершенно болен. С трудом он сошел по трапу, опираясь на руку миссис Чемберс, совершенно безразличный к тому обстоятельству, что вокруг — Франция и нужно не зевать и впитывать новые впечатления. Они сели в поезд, где тоже немилосердно трясло, и это совершенно не облегчало состояния Сидни. Он лег на диван в купе и постарался забыться сном, пока Фрэнсис убивал время в вагоне-ресторане и курительном салоне. В Париже Сидни даже не осмотрел номер в отеле “Ритц” и не восхитился окружающей роскошью. Он потребовал, чтобы миссис Чемберс раздела его, и сразу рухнул в постель. Фрэнсис ушел куда-то в одиночестве. Следующий день обещал быть приятнее, чем катастрофическое вчера. Сидни проснулся от игривого укуса за правую ягодицу и обнаружил в своей постели Фрэнсиса, явно настроенного на любовные утехи и позабывшего вчерашние разочарования. — Что за сладкий, сочный персик, — восхитился он и куснул Сидни еще разок. Теплый, мягкий, заспанный Сидни слегка извивался и потягивался, пока Фрэнсис ласкал его. Краем глаза он оглядывал просторную спальню в мятно-зеленых тонах. Кровать стояла в круглом алькове, и ее венчал настоящий балдахин. Кругом были картины, выглядевшие старинными и очень дорогими, зеркала в золоченых рамах, хрустальные светильники. Мраморный камин был скрыт за расписным шелковым экраном. В огромные французские окна светило солнце. Они были приоткрыты из-за жары, и ветерок играл легкими шелковыми шторами. В спальне восхитительно пахло благодаря саше, расставленных повсюду в золотых вазочках. Сатиновое постельное белье тоже благоухало и было нежным как цветочные лепестки. Как чудесно было заниматься любовью в такой обстановке! Сидни протянул руку и взял со столика у кровати пузырек с хлороформом. Потом они ели завтрак в постели. До чего вкусная, свежая, еще горячая выпечка! Какие нежные сливки! Как прекрасны были серебряные приборы. А еще маленький букетик розовых бутонов в вазочке стоял на подносе с завтраком. После завтрака они дурачились, опять занимались любовью, вместе принимали ванну, которая в их номере была просто огромная. А когда наступил вечер, отправились развлекаться. В Париже Фрэнсис чувствовал себя свободнее, чем в Лондоне. Конечно, и здесь существовал риск столкнуться со знакомыми соотечественниками (и поэтому Сидни полагалось выходить из номера не иначе как в образе Синтии), но все же он привлекал гораздо меньше нежелательного внимания, чем дома, и собирался воспользоваться этим сполна. Он выспросил у Оскара и Бози адреса лучших парижских притонов, и они с Сидни погрузились в мир порока. Ничего не скажешь, французы недаром заработали свою репутацию. У них, вдобавок, не сажали в тюрьму за содомию, поэтому развлечений в Париже было несравнимо больше, чем в Лондоне, и они существовали более открыто. Имелись дансинги и кабаре, в которых даже танцевали канкан. Представления в этих притонах были ошеломляюще непристойными: танцы с раздеваниями, эротические пантомимы, чуть ли не совокупления прямо на сцене. Все это страшно распаляло, и в первый вечер Сидни и Фрэнсис вернулись в отель раньше, чем планировали, потому что Фрэнсис не мог долго терпеть. На Сидни он набросился сразу, едва они вошли в номер, даже не дал раздеться, просто поставил на колени и заставил взять в рот. Сидни и Фрэнсис провели в Париже неделю и успели познакомиться со многими обитателями местного Содома. Как и в Лондоне, это общество объединяло богатых, титулованных и знаменитых и распоследнюю шваль. Скоро их пара обрела определенную известность, и не только потому, что они были иностранцами, но и благодаря их молодости и красоте, а также преданности друг другу. Они не искали приключений и всегда держались вместе. Несомненно, каждый, кто их встречал, страстно мечтал если не сойтись поближе с одним из них или с обоими сразу, то хотя бы посмотреть на то, чем они занимаются наедине. Сидни гордился тем, что у него было особенно много поклонников. Его слава началась с того, что его попытались не пустить в один из притонов. Устрашающего вида вышибала преградил им с Фрэнсисом путь и дал понять, что дамам путь в заведение закрыт. Фрэнсис весело расхохотался и пригласил вышибалу проверить, что это за дама. После этого за Сидни закрепилась репутация восьмого чуда света. Общению богини с многочисленными почитателями несколько препятствовало то, что Сидни по-французски мог сказать только “о-ля-ля” (зато это словечко он произносил часто и экспрессивно, ко всеобщему восторгу). Но это не остановило одного типа, немолодого и ужасного богатого. Он тайно передал Сидни письмо, написанное по-английски (должно быть, попросил кого-то перевести). “Моя английская роза!” — начиналось это послание, а дальше шли изъявления пылких чувств и обещание восьми тысяч франков в месяц на карманные расходы плюс квартира, обстановка и слуги, если Сидни только согласится променять свою холодную, дождливую и неблагосклонную к мужчинам их темперамента родину на веселый Париж, а Фрэнсиса — на автора письма. Сидни показал послание Фрэнсису. Тот, казалось, удивился, что Сидни не собирается даже рассматривать это предложение, и такая преданность ему польстила. — У меня нет восьми тысяч франков в месяц, — сказал растроганный Фрэнсис, заключив Сидни в объятия, — но я обещаю, что буду о тебе заботиться, насколько в моих силах, что бы ни случилось. Ты не пожалеешь, что отказал этому толстосуму. Можно я напишу ему ответ? Фрэнсис, в отличие от Сидни, прекрасно владел французским, и ответ, вышедший из-под его пера, судя по всему, был весьма ядовитым и злым. Тем не менее, богатей не обиделся и пригласил Фрэнсиса и Сидни на свой бал, на котором все гости должны были носить античные одеяния. Сидни с удовольствием пошел бы, но Фрэнсис наложил вето, сочтя, что это слишком опасно для его репутации. Он вообще заметно пресытился парижскими развлечениями, начал как будто скучать и вместо похода на бал принял решение продолжить путешествие. Они побывали в Ницце и Монте-Карло. Там не было таких колоритных притонов, как в Париже, но Сидни все равно наслаждался жизнью. Фрэнсис, будто соперничая с парижским миллионером, баловал его, окружал роскошью и ни слова упрека не сказал, когда Сидни спустил кучу денег в Монте-Карло. Ему самому было совестно из-за этого жуткого проигрыша, но азарт незаметно завел его далеко, и он не успел остановиться. Только Сидни уверился в том, что быть леди Драмланриг — это не только честь, привилегия и ответственность, это еще и приятно и весело, когда случилось страшное — снова пришлось подниматься на борт парохода. Теперь их ждал Неаполь. Сидни сошел с корабля полумертвым, как после пересечения Ла-Манша, только теперь его состояние усугублялось невероятной жарой. Солнце немилосердно палило, воздух был такой горячий, что обжигал ноздри, даже сильный и упругий ветер с моря не приносил облегчения. Весь день Сидни пролежал пластом в отеле “Ройял” за закрытыми ставнями, в полусне обмахиваясь веером. Он немного ожил только к вечеру, после того как жара немного спала. Когда Фрэнсис вошел в его спальню, у Сидни даже хватило сил приподняться ему навстречу. — Я почти пришел в себя, милый, — заверил он. Ему было неловко, что он опять расклеился и от него никакого толку. — Это хорошо, — ответил Фрэнсис, — потому что нас с тобой пригласили на ужин. Мой шеф лорд Розбери тоже отдыхает в Неаполе. Я телеграфировал о нашем приезде, и он хочет нас видеть. — О… — растерялся Сидни. — А если он догадается? — Что ты мальчик? Он об этом знает. Но все-таки я хочу, чтобы ты не выходил из образа. Он должен увидеть своими глазами, что ты никак меня не компрометируешь, а то он вечно беспокоится и не верит, что тебя не отличить от женщины. — Это он хотел отправить меня в Америку или за решетку? — преисполнился подозрений Сидни. Фрэнсис присел на кровать и поцеловал его, нежно захватив нижнюю губу. — Мы ведь договаривались, что ты не будешь об этом спрашивать. Сейчас тебя никуда не хотят отправить, все разрешилось, так зачем беспокоиться? — И он прибавил: — Надень зеленое платье. Чувствуя себя во всеоружии в своем лучшем платье, Сидни вошел под руку с Фрэнсисом в ресторан, открытый в старинном дворце. Потолки были расписаны мифологическими сценами, полуодетые боги и богини принимали грациозные позы на фоне бескрайних лугов и лазоревого неба. Беломраморный пол величественно сиял. Лорд Розбери уже ожидал их в отдельном кабинете. Он встал при их появлении, сначала обнял Фрэнсиса, затем повернулся к Сидни. — Мисс Синтия Гринвуд, сэр, — представил Фрэнсис с улыбкой. Сидни, подыгрывая, присел, а лорд Розбери наклонился к его руке: — Еnchanté. Конечно, это было проделано с изрядной долей иронии, но так элегантно и с таким апломбом, что не оставляло сомнений: в молодости лорд Розбери был тем еще сердцеедом. Он и сейчас вполне мог произвести впечатление. Его лицо было все еще красиво, у него были черные, заметно тронутые сединой волосы и ярко-голубые глаза — редкое сочетание. — Ты был прав, Фрэнсис, — сказал он, — это чудо природы. — И, казалось, совершенно забыл о Сидни. Разговор за столом шел без всякого участия Сидни, что того, впрочем, устраивало, потому что он сильно робел. Его приводила в смущение значительность лорда Розбери, а кроме того, он стеснялся своих застольных манер. Вообще-то он не впервые садился за стол с благовоспитанным джентльменами и никогда раньше не стыдился. Одни, как Фрэнсис, беззлобно посмеивались над его промахами. Другие, как Оскар, были настолько милы, что деликатно объясняли, как надо. Но лорд Розбери был таким манерным и так изящно пользовался столовыми приборами, даже самыми странными, вроде щипцов, которыми дробят панцири омаров, и разнообразных вилочек, которыми достают нежное мясо, что Сидни боялся обнаружить при нем, какой он невежа. Он чувствовал, что малейший промах будет моментально замечен, и его никогда не простят. Из-за этого страха он почти не притрагивался к еде, благо, у него не было аппетита после ужасного приступа морской болезни. — Я не ждал тебя так скоро, — говорил лорд Розбери Фрэнсису. — Ты ведь собирался задержаться в Париже. — Но потом я подумал, что вы без меня, должно быть, гибнете под пирамидой из бумаг, и поспешил на помощь, — улыбнулся Фрэнсис. Он был в прекрасном настроении. Похоже, он испытывал немалое облегчение оттого, что его шеф принял Сидни. — О нет, — запротестовал лорд Розбери, — тебе не стоило беспокоиться. Я справляюсь. К тому же, я в отпуске и не собираюсь изнурять себя работой. — Знаю я вас. — В самом деле! В этом сезоне в Неаполе столько развлечений. В Сан-Карло поет Патти. Миссис Невилл-Ролф убедила меня абонировать ложу. — Эта пиявка все не оставит вас в покое? — Я бы не стал называть ее так. Она немного слишком усердна в своем желании участвовать в моей жизни, но в конечном итоге я рад, что доверился ей. Трудно вести дом без хозяйки, особенно в Италии. Английский дом похож на часы: один раз завел, и дальше все какое-то время идет своим ходом. Но итальянский дом — это фабричный станок: нельзя даже на секунду отвернуться, иначе беда. — Прошлым летом вы как-то справлялись без помощи. — Я бы не сказал, что справлялся. Только вспомни, у нас никогда не было сливок к завтраку. Слуги уверяли, что на такой жаре это, дескать, невозможно. Но стоило миссис Невилл-Ролф взять дело в свои руки, как жара магическим образом перестала действовать на сливки, и теперь они есть на моем столе всегда. Фрэнсис поморщился. — Никакие сливки мира не стоят того, чтобы назойливая клуша совала нос в ваши дела. — Уверяю тебя, она мне вовсе не мешает. К тому же, к ним на лето приехала их дочь — очень милое создание. В ее присутствии все недостатки ее матери становится несущественными. Ну, а ты как устроился? — сменил тему лорд Розбери. — В старом добром “Ройяле” можно жить? Надеюсь, ты не обижаешься, что я в этот раз не могу принять тебя на вилле? — Конечно, я все понимаю, — заверил его Фрэнсис. — В отеле вполне удобно. А как ваши мигрени? — Не поверишь, но не было ни одного приступа, пока я здесь. — Действительно, не поверю. Завтра же заслушаю, пожалуй, показания детей. После ужина они прогулялись по набережной, но недолго, потому что лорд Розбери хотел успеть в оперу на последнее действие “Сомнамбулы”. — Пойду разыщу фиакр, — вызвался Фрэнсис, и так Сидни и лорд Розбери впервые за весь вечер остались один на один. Ожидая Фрэнсиса, они стояли у парапета набережной и смотрели на плещущиеся внизу волны, в которых отражались огни газовых фонарей. У причалов стояли роскошные, ярко освещенные яхты, с которых доносилась музыка, голоса и смех — по-видимому, богатые путешественники устраивали приемы. По променаду текла нарядная толпа. Только Сидни подумал, что должен, наверное, преодолеть робость и нарушить затянувшееся молчание, как лорд Розбери заговорил сам: — Так вот ты какой, Сидни Как-тебя-там. Любопытно было на тебя взглянуть — что за Елена Прекрасная, доставившая нам всем столько хлопот? — Но что я сделал, милорд? — робко спросил Сидни. — Ты забыл свое место. Кто ты такой? Дама с камелиями, мальчишка с Пикадилли… — Я не… — Молчи! Не смей меня перебивать. Сидни послушно умолк, облизнул губы и опустил взгляд. За ужином лорд Розбери был благодушным, обаятельным и разговорчивым. Теперь он стал холодным и властным, в его красивом бархатном голосе зазвучала сталь. — Тебе советовали исчезнуть, предлагали хорошие условия, — напомнил он. — Почему ты остался? Может, ты решил, что одержал победу и тебе теперь все позволено? — Фрэнсис сказал, что ему удалось договориться с вами… ведь это были вы? — уточнил Сидни. — Он сказал, что вы больше не против… Поэтому я и решил, что могу остаться. Лорд Розбери снисходительно улыбнулся. — О, я действительно не против, чтобы у Фрэнсиса была игрушка для постели, если ему так хочется. Конечно, я по-прежнему опасаюсь, что ты его подведешь — начнешь болтать о вашей связи или, хуже того, додумаешься его шантажировать, но я за вами приглядываю. Следи и ты за собой и не делай глупостей. Если начнешь доставлять неприятности — придется от тебя решительно избавиться, даже если Фрэнсису это не понравится. — Я не буду доставлять Фрэнсису неприятности, милорд, — пообещал Сидни. — Его интересы очень дороги мне. — Как это трогательно. Только мне, уж прости, не верится. Если бы тебе в самом деле были дороги его интересы, ты подумал бы о том, какому риску он подвергается из-за вашей безрассудной интрижки. Тебе не место рядом с ним. — Он сам думает иначе, — отважился возразить Сидни. — Он хочет быть со мной. — Он молод и не выносит, когда его пытаются в чем-то ограничивать. Любая прихоть жизненно важна для него. — Лорд Розбери на мгновение горько поджал губы. — Но он взрослеет и однажды повзрослеет совсем. Тут рядом с ними остановился фиакр, в котором уже сидел Фрэнсис. Лорд Розбери, снова ставший светским, веселым и даже немного игривым, галантно помог Сидни, как даме, сесть в экипаж. Сидни решил, что не станет передавать Фрэнсису этот разговор: это ни к чему хорошему не приведет. Фрэнсис явно был очень привязан к лорду Розбери, находился под его влиянием, искал его одобрения. Во время ужина это бросалось в глаза. Тут было что-то большее, нежели карьерные соображения или пиетет перед важной шишкой. Скорее, они с лордом Розбери выглядели как дядя и любящий и почтительный племянник или даже как отец и сын. Чудо, что Фрэнсис вообще осмелился отстоять перед патроном свои отношения с Сидни. Вряд ли будет рад узнать о том, что лорд Розбери вовсе не принял Сидни и не смирился. Ему приятнее думать, что все разногласия позади, и лучше оставить его в этом убеждении. Утром Сидни проснулся оттого, что Фрэнсис вытащил руку у него из-под головы, сел и принялся надевать пижаму. Часы показывали восемь — немыслимо раннее время по их меркам. В Париже они привыкли ложиться на рассвете и пробуждались не раньше полудня. — Куда ты?.. — пробормотал Сидни в подушку. — Поеду к лорду Розбери, — Фрэнсис встал и натянул пижамные штаны. — Нужно заняться делами. — Он же говорил, что в отпуске и не нуждается в твоих услугах. — Это он из вежливости. На самом деле, он всегда работает. Фрэнсис ушел в свою спальню и вызвал камердинера. Сидни же снова уснул. Он успел пробудиться еще раз уже в одиночестве, позавтракать в постели, принять ванну и удалить с помощью воска лишние волосы там, где их быть не должно, когда Фрэнсис вернулся. Он был немного не в духе. — Что случилось? — спросил Сидни. Вдруг лорд Розбери прочел нотацию и Фрэнсису тоже? — Просто очень жарко. — Фрэнсис сбросил пиджак, ослабил узел галстука и упал в кресло. Сидни, свежий и благоухающий после ванны, опустился перед ним на колени и языком и пальцами вернул ему хорошее настроение. После этого они поехали купаться в море. Это было не так-то просто в их положении: требовалось найти достаточно уединенный и укромный участок берега, где никто не увидит. У Сидни был женский купальный костюм, но, намокнув, он слишком обрисовывал фигуру. Плавать он не умел, но ему понравилось просто лежать на мелководье в воде — теплой, изумрудно-зеленой, совсем как его любимое платье. С лордом Розбери Сидни больше не встречался, но его влияние постоянно ощущалось. Фрэнсис часто ездил к нему на виллу и возвращался в дурном настроении. Он стал холодным и невнимательным, присутствие Сидни все чаще раздражало его и тяготило. Он подолгу сидел в своей комнате или уходил гулять в одиночестве. Сидни ждал его в отеле и отчаянно скучал. Пару раз он отваживался на вылазку в город в сопровождении миссис Чемберс, но это не доставило им никакого удовольствия. Все вокруг было чужое и непривычное. Не зная языка, они не могли ни найти фиакр, ни даже спросить дорогу. Неаполитанская толпа была шумной и навязчивой. К ним приставали уличные мальчишки и какие-то зазывалы, а Сидни даже не мог послать их туда, куда послал бы в Лондоне. Он возвращался в отель, усталый и нервный из-за бесчисленных мелких недоразумений, случившихся на прогулке. Когда они выходили с Фрэнсисом, все было спокойно, но в одиночестве его все пугало и вводило в ступор. Все-таки он был неопытным путешественником. Даже физическая страсть Фрэнсиса проходила. Он будто сам замечал это и старался вернуть былой пыл, требуя от Сидни всяческих изысков, и Сидни старался, но помогало плохо. Возможно, Фрэнсис просто пресытился. Как-никак, в Лондоне они не так много времени проводили вместе, как в этом путешествии. В Париже они могли заниматься любовью и дважды, и трижды в день. Тут любой устанет и захочет передышки. Сидни успокаивал себя этими соображениями, но чувствовал, что ветер дует с холмов Позиллипо, где располагалась вилла лорда Розбери. Чтобы отвлечь Фрэнсиса, он предлагал уехать куда-нибудь. — Мы уже долго живем в Неаполе. Тебе не надоело? Ты обещал свозить меня на Капри. — Я уже много куда “свозил” тебя, — хмуро откликнулся Фрэнсис. — Хватит клянчить. Однажды они поехали в оперу. Сидни чуть не умер со скуки: кучка немолодых дородных дам в псевдосредневековых платьях выдавала бесконечные рулады писклявыми голосками. Действия почти не было, лишь однообразное пение лицом к залу. В одной из лож напротив Сидни заметил лорда Розбери. Тот был в большой компании англичан: несколько надутых джентльменов и их увешанные драгоценностями спутницы. С Фрэнсисом лорд Розбери лишь обменялся приветственными кивками, и Фрэнсис сразу скис. Он-то обрадовался, увидев патрона, и явно рассчитывал на приглашение в его ложу. — Хочешь пойти к нему? — спросил Сидни у Фрэнсиса. — Пошел бы, если бы не ты, — ответил Фрэнсис, не глядя на него. Сидни прекрасно понимал, почему: для всех он выглядел как дама полусвета, любовница Фрэнсиса. Конечно, нечего и думать, что такую особу пригласят в ложу, где присутствуют леди. Глупо было спорить с таким порядком вещей, он сам согласился на эту роль и не видел в ней ничего плохого и постыдного: по сравнению с тем, как обстояли дела на самом деле, положение дорогой содержанки было шагом вверх по общественной лестнице. И все же ему стало обидно. — Я могу пойти домой, если стесняю тебя, — предложил он. — Да, пожалуй, так будет лучше всего, — согласился Фрэнсис, по-прежнему не оборачиваясь к нему. Он вроде бы внимательно смотрел на сцену, но краем глаза — на ложу лорда Розбери. — Все равно здесь невыносимо скучно, — прибавил Сидни дрожащим голосом. Фрэнсис не глядя выудил из кармана несколько итальянских монет и протянул ему. — Найми фиакр. Даже с деньгами это оказалось не так просто, когда не знаешь языка и все иностранное тебя вводит в ступор. Сидни с трудом объяснил извозчику, куда ему нужно попасть, и, кажется, заплатил втридорога. Короткая поездка из театра в отель обернулась жуткой нервотрепкой. Фрэнсис недолго оставался в опере и объявился в номере минут через сорок. Сидни не вышел ему навстречу: он дулся в гостиной, забравшись с ногами в кресло и обняв колени. Фрэнсис остановился в дверях и какое-то время разглядывал его, будто силясь вызвать у себя определенное настроение и наконец велел: — Сними с себя все и ложись на стол. Один из последующих дней выдался очень тяжелым. Стояла удушливая жара, воздух был влажный и неподвижный, над морем скапливались черные тучи, и вода утратила свой дивный изумрудный цвет и посерела. Барометр обещал шторм. Тем не менее, после ланча Фрэнсис опять укатил к лорду Розбери, и в этот раз его не было очень долго. Сидни было не привыкать проводить одинокие часы в номере, который когда-то восхищал его своей роскошью, а теперь казался бездушным и безликим. Золотая клетка как она есть. Он сидел у окна и смотрел на улицу. Под вечер начался обещанный шторм. Разгул стихии был по-южному неистовым — стало темно как ночью, ветер трепал кроны пиний, гнул к земле кипарисы, обламывал ветви пышно цветущих кустов. Дождь хлестал так, что редкие прохожие брели по колено в воде, держа в руках башмаки. На море вздымались волны высотой с дом. Даже в отеле было слышно, с каким грохотом они бьются о берег. Окна пришлось закрыть ставнями, потому что иначе ливень и ветер врывались в раззолоченные комнаты, обставленные в стиле рококо. Сидни смотрел в щелочку и тревожился за Фрэнсиса. Само собой, он никогда не был на вилле лорда Розбери, но знал, что дорога туда ведет через горы, и она узкая, ухабистая и очень крутая. В такую погоду она наверняка просто опасна. Только бы Фрэнсис догадался переждать бурю под крышей. Наступил вечер. Сидни принесли обед в номер, и он поковырял без аппетита salsiccia e friarielli[1]. Девять часов. Десять. Одиннадцать. Буря наконец утихла, но Фрэнсис все не возвращался. Слишком поздно ездить за городом, и дорогу, наверное, размыло. Хорошо, если лорд Розбери оставил его у себя.