Зелёный — цвет вины

Получив телеграмму от Сидни с просьбой приехать за ним не куда-нибудь, а в Неаполь и отвезти его домой, Максим сначала не удостоил ее ответом. Это было слишком беспардонно даже для Сидни. К тому же, сама по себе просьба была настолько абсурдной, что, возможно, Сидни был просто пьян, когда телеграфировал. Но телеграммы приходили нескончаемым потоком. “МАКСИМ УМОЛЯЮ Я НЕ МОГУ ОТСЮДА ВЫБРАТЬСЯ НЕ ЗНАЮ КАК КУПИТЬ БИЛЕТ” “Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ НАХОДИТЬСЯ ЗДЕСЬ Я КАК В АДУ НО Я НЕ МОГУ ПРОДЕЛАТЬ ОБРАТНУЮ ДОРОГУ ОДИН Я ВПЕРВЫЕ ЗА ГРАНИЦЕЙ И МНЕ СТРАШНО” “МАКСИМ ОТКЛИКНИСЬ МНЕ НУЖНА ТВОЯ ПОМОЩЬ” Из этих телеграмм вырисовывалась пугающая картина: Сидни один в чужой стране и не может попасть на родину. Он совершенно растерян. Есть ли у него, на что жить? Что, если его завтра же попросят из отеля? Не вынеся беспокойства, Максим сдался и телеграфировал в ответ: “ПРИСЛАТЬ ТЕБЕ ЧЕК? СКОЛЬКО?” Из потока телеграмм, которыми Сидни разразился в ответ, следовало, что деньги у него есть, вернее, они есть у Фрэнсиса, но Сидни не мог оставаться с Фрэнсисом, потому что тот — какая неожиданность! — дурно с ним обращался. Чтобы уехать, Сидни были нужны не только деньги, но и сопровождающий: в одиночку за границей он был совершенно беспомощен и не смог бы проделать такое длинное и сложное путешествие. Какой он все-таки еще ребенок. В Лондоне уже начиналась осень, холодная, дождливая и серая, и при виде невероятных пейзажей южной Италии, буйства красок, благоухающих цветов, яркой и обильной зелени, Максим утешил себя тем, что в любом случае приехал не зря. Если за то время, пока он добирался, Сидни успел снова помириться со своим обожаемым Фрэнсисом и откажется уезжать, все равно, незапланированные короткие каникулы в этом раю пойдут ему на пользу. Это не вульгарный Брайтон. Он увидит Помпеи, Геркуланум, Капри и еще множество мест, запечатленных на его любимых полотнах. Но сначала дело, и из гавани Максим направился прямиком отель “Ройял”, безумно помпезный, как того и требовало название. Ему сразу же не повезло. Он только вошел в дверь, распахнутую ливрейным швейцаром в пудреном парике, и не успел даже приблизиться к конторке портье, как первым делом увидел виконта Драмланрига, величественно пересекающего холл прямо ему навстречу. Встреча была не слишком приятной для обеих сторон, но было слишком поздно делать вид, будто они не заметили друг друга. Фрэнсис, как более светский человек, решился первым, натянул любезную улыбочку и двинулся к Максиму с протянутой рукой. — Мистер Коррингтон! Вот так встреча! — Не стану делать вид, будто она случайна, милорд, — ответил Максим. Он бы предпочел увезти Сидни, ничего не объясняя Фрэнсису, но раз уж тот его увидел, то, наверное, в любом случае догадается. Оставалось только действовать с открытым забралом. — Сидни просил меня отвезти его в Лондон. Фрэнсис картинно вздернул брови. — Вы приехали сюда только ради того, чтобы сопроводить его домой? Да вы настоящий рыцарь! Он выглядел позабавленным, но не разгневанным, не оскорбленным, даже не встревоженным. Действительно ли он не испытывал ни ревности, ни какого-либо собственнического чувства или просто скрывал их под маской искушенности и невозмутимости? — Разумеется, для всех было бы проще, если бы отправку Сидни домой организовал тот, кто его увез, — сказал Максим сухо. — Но ведь я не отказывался! — Фрэнсис казался глубоко озадаченным. — Когда мой отпуск закончится, я вернусь в Лондон, и он мог бы вернуться со мной, просто чуть позже. — Насколько я понял, его жизнь здесь невыносима, и он не в силах задержаться даже на один лишний день. Фрэнсис поморщился. — О, все это капризы. Но я, разумеется, не стану вам препятствовать, особенно после того, как вы проделали такой путь. По правде, — Фрэнсис интимно взял Максима под руку, — я даже рад. Обстоятельства сейчас таковы, что присутствие нашей милой крошки для меня действительно помеха. Полагаю, я должен возместить вам дорожные расходы. — Не беспокойтесь об этом, — отрезал Максим. — В самом деле? Что ж, как скажете. В таком случае, прошу вас без стеснения пользоваться домом, который я снял для Сидни. Я заплатил ренту за год вперед, должно остаться еще месяцев семь, не меньше. Максим впервые в жизни испытал пугающее своей силой желание ударить другого человека — ударить по-настоящему, разбить ему губы или расквасить нос. Фрэнсис же, не замечая этого, продолжал легким тоном: — Я не уверен, что захочу воссоединиться с Сидни в Лондоне. По правде, я немного устал. Или, вернее, я был пьян от страсти, а теперь у меня похмелье. Пройдет ли оно, я не знаю. Но даже если да и я захочу вернуть свое сокровище, два джентльмена всегда смогут договориться, не правда ли? — Нам не о чем договариваться и нечего делить, — ответил Максим неразборчиво, потому что сведенные от злости челюсти разжимались с трудом. — Сидни в состоянии сам сделать выбор. — Но мы оба знаем, кого он выберет, если предоставить это ему, — Фрэнсис широко улыбнулся, демонстрируя жемчужные зубы. — Увы. Я рад, что вы от него устали, и надеюсь, что ваша усталость не пройдет никогда. Это единственное, что может спасти Сидни от вас, ведь надеяться на то, что у вас проснется совесть и вы сознательно оставите в покое несчастное существо, не приходится. — Максим прекрасно понимал, что читать морали Фрэнсису — это даже не бисер свиньям, а еще более бессмысленная затея, но удержаться не мог. — Я не хочу произносить громкие слова вроде “Бог вас накажет”, но однажды вы пожалеете о том, что играли живым существом как куклой. Рано или поздно, но расплата придет. — О, — Фрэнсис закатил глаза, — к моему отчаянию, я должен спешить, и у меня совсем нет времени для столь глубокого философского спора. Оставлю вас, пожалуй, с этой мыслью, которая для вас так утешительна. — Что ж, прощайте. Я собираюсь увезти Сидни прямо сейчас, поэтому, возможно, вы уже не застанете его, когда вернетесь. Фрэнсис слегка пожал плечами, явно не думая о том, чтобы подняться к Сидни и попрощаться. — Третий этаж, номер 36, — сообщил он. — Передайте, прошу вас, поклон миссис Коррингтон. Надеюсь, непреодолимая неприязнь ко мне не заставит вас скрыть от нее, как сильно я ей восхищаюсь. На свете есть лишь две женщины, которые вызывают во мне настоящее, безоговорочное восхищение. Одна из них миссис Коррингтон, а вторая — миссис Уайльд. — Фрэнсис глубоко вздохнул. — Не находите, есть в этом ужасающая несправедливость судьбы? Лучшие, избраннейшие представительницы своего пола достались мужчинам, которые не в состоянии ценить их в полной мере. Право, если бы я вызвал интерес подобной женщины, я не стал бы его поощрять. Я отступил бы в сторону и позволил ей найти настоящее счастье с тем, кто сможет ее любить, как она того заслуживает. В который раз за время этого короткого разговора Максим побледнел от гнева. — Да что вы в этом понимаете?! — воскликнул он запальчиво. — Вам-то уж конечно стоит держаться подальше и от женщин, и от мужчин. Вы никого не в состоянии сделать счастливым, напротив… вы… Какое вы имеете право вообще рассуждать об этом?! Фрэнсис рассмеялся, явно довольный тем, что сумел вывести противника из себя. — Счастливого пути, мистер Коррингтон, — пропел он и удалился, пока Максим задыхался в бессильной ярости и тупо глядел ему вслед. Был ли эффект продуман или Фрэнсис наговорил все это просто по наитию, но он задел самую болезненную рану Максима — его вину перед Элеонорой. Он любил ее, видит Бог, по-настоящему любил ее одну даже на пике своего злосчастного увлечения мисс Синтией, но что толку, если он не мог выразить свою любовь и подтвердить делом? Элеонора была несчастна с ним еще до того, как на горизонте появилась мисс Синтия. После она стала спокойнее и смогла принять всю эту дикую ситуацию, но это не значит, что она стала хоть сколько-нибудь счастливее. Вот и сейчас она осталась в Лондоне одна, в то время как ее муж сорвался за тридевять земель за Синтией-Сидни. Безусловно, она заслуживала совсем другого мужчину. Но, черт возьми, не этому испорченному сосунку рассуждать на подобные темы! Максим поднялся в номер 36 и был несказанно удивлен, когда в ответ на его стук блестящая дубовая дверь открылась и он столкнулся нос к носу с миссис Чемберс, хозяйкой вертепа, в котором некогда обитал Синди. Как, интересно, это пугало очутилось в Неаполе?! Миссис Чемберс, со своей стороны, тоже узнала Максима и была удивлена не меньше. — Мистер Уорт?! — ахнула она. — Я не думаю, что ваше присутствие… э-э-э… как там говорится в таких случаях?.. — Все в порядке, миссис Чемберс, мистера Уорта пригласил я. — Из гостиной выбежал Сидни, вернее, Синтия, изящно придерживая шлейф. — Спасибо! Спасибо, что не оставил меня! Ты настоящий друг! — воскликнула она и бросилась Максиму на шею. Он поспешил отстраниться, пока на него не оказало свое привычное действие мягкое тепло Синтии, нежность ее рук и знакомый аромат ее духов — запах цветущего весной сада. — Если ты не передумала, — сказал он, — то мы уезжаем прямо сейчас. — Да, да, конечно, чем скорее, тем лучше, — Синтия мужественно вздернула подбородок. — Ничего не поняла, — заявила миссис Чемберс, уперев кулаки в круглые бока. — Куда это ты уезжаешь, милочка? — Домой, миссис Чемберс, — твердо сказала Синтия. — Соберите мои вещи, пожалуйста. — И не подумаю! Что на тебя опять накатило? Приползешь ведь обратно, как в тот раз! Только теперь уже мистер Фентон тебя не простит, попомни мои слова. Они долго спорили. В конце концов миссис Чемберс наотрез отказалась укладывать вещи Синтии и, полная негодования, проклиная глупость и упрямство неблагодарной девчонки, удалилась в свою каморку. Максим немедленно предложил свои услуги, и они с Синтией принялись вдвоем укладывать в кофры ее богатейший гардероб. Синтия была печальной и сосредоточенной, но не выказывала ни малейших колебаний, будто не видела для себя пути назад. — Я встретился с твоим Фрэнсисом, — сообщил Максим, бережно расправляя складки на юбке, прежде чем закрыть кофр. — Зачем?! — Синтия распахнула глаза. — Это вышло случайно. Когда я приехал в отель, он как раз уходил, и мы столкнулись. Мне пришлось рассказать ему, зачем я приехал. Он ничего не имел против. Сказал, что готов отпустить тебя. Синтия ничего не ответила. Стоя на коленях, она комом утрамбовывала в чемодан тонкое белье, не заботясь о его состоянии. — Выходит, он разлюбил тебя, — безжалостно прибавил Максим. Не выдержав, он отстранил Синтию, вытащил из чемодана многострадальное белье и принялся укладывать правильно, расправляя и аккуратно сворачивая каждую деталь. — Не думаю, что совсем разлюбил, — прошептала Синтия. — Просто, когда он получает все, что хочет, он становится… пресыщенным. Ему уже не так интересно. К тому же, в Неаполе сейчас живет лорд Розбери. У него тут замок, где он проводит лето. И из этого замка он отравляет мою жизнь, как может. О, я ненавижу лорда Розбери больше всего на свете! — воскликнула Синтия с неожиданной яростью, сжав кулаки. Максим даже рассмеялся — так забавен был внезапный гнев в кружевном, надушенном и сладком-сладком существе и так удивителен объект, на который этот гнев был направлен. — Розбери-то за что? — спросил он недоуменно. — Он делает все, чтобы разлучить нас с Фрэнсисом. Ты знаешь, это ведь он устроил ту подлянку, когда меня чуть не арестовали. Максим недоверчиво улыбнулся. — Это все твои фантазии. — Да нет же! Я с ним встречался. Он даже не скрывает ничего. — Но зачем ему это надо? — Потому что он сам влюблен в Фрэнсиса, вот почему, — выпалила Синтия, взяв Максима за плечи. — И безумно ревнует. — Какой вздор, уж прости, — отрезал Максим. Уж кого-кого, а почтенного вдовца и серьезного государственного мужа лорда Розбери он никак не мог представить участником любовной драмы с мальчиками. — Я тоже сначала не мог поверить, — понимающе покивала Синтия. — Но все указывает на это, а других объяснений нет. Если бы ты жил тут и наблюдал их с Фрэнсисом каждый день, ты бы тоже в конце концов поверил. Я не знаю, что чувствует Фрэнсис к этой гадине, в конце концов, лорд Розбери же старый, но он как-то умудрился полностью подчинить Фрэнсиса своей воле, прямо как Свенгали[1]. Фрэнсис делает все, что лорд Розбери ему велит, так что, может, и спит с ним. Я уже ничему не удивлюсь. Максим только покачал головой, уверенный, что все объясняется предельно просто: лорд Розбери — шеф Фрэнсиса, и вполне естественно, что тот старается ему угодить. Только Синтия, не имеющая никакого представления о том, как все устроено во властных кулуарах и до какой степени в этом мире простирается влияние начальников на подчиненных, способна усматривать здесь какую-то зловещую тайную власть. Лорд Розбери мог каким-то образом узнать, кто скрывается под личиной мисс Синтии, и тогда вполне естественно, что он пришел в ужас и потребовал от Фрэнсиса удалить потенциальный источник скандала. Это объясняло слова Фрэнсиса: “Обстоятельства сейчас таковы, что присутствие нашей милой крошки для меня действительно помеха”. Все остальное — лишь фантазии Синтии, которой нужно было объяснить для себя охлаждение Фрэнсиса. Тут годилось все, что угодно, кроме жестокой правды: он ее просто разлюбил. Максим и Синтия в сопровождении недовольной миссис Чемберс покинули отель “Ройял” и остановились на ночь в другом, более скромном. Наутро они отплыли в Марсель, чтобы оттуда следовать в Кале и домой в Англию. Миссис Чемберс великодушно приняла от Максима билет в третий класс, но отказалась прислуживать Синтии, заявив: “Раз ты не хочешь больше быть леди, значит, и горничная тебе не нужна”. В результате ее обязанности по одеванию и раздеванию Синтии и шнуровке ее корсета легли на плечи Максима. Это создавало множество двусмысленных ситуаций между ними, но Максим имел все основания гордиться своей выдержкой: он устоял перед чарами Синтии и, хотя был вправе требовать благодарности, хотя она была полностью в его власти, потому что без его помощи не только не добралась бы до дома, но даже шагу ступить не могла, — все-таки он не воспользовался благоприятными обстоятельствами. Возможно, он бы не удержался, если бы она однажды сама пришла к нему в спальню, как тогда, в Брайтоне. Но Синтия не предприняла ни одной попытки к сближению. Она все еще считала себя дамой сердца Фрэнсиса и верила, что, когда он вернется в Лондон через некоторое время, его чувства вспыхнут с прежней силой. Ее не отрезвило даже то, что он с полнейшим безразличием отпустил ее из Неаполя и даже не попрощался с ней. Видимо, подобное обращение с его стороны было для нее обычным делом. Максим говорил себе, что когда-нибудь Синтия оценит его преданность и заботу, но нужно, чтобы она пришла к этому сама. Если он станет настаивать и требовать, она так и будет рассматривать его как необходимую, но докучную фигуру в своей жизни, которую можно сразу же отодвинуть в сторону, едва возникнут более важные дела. После возвращения в Лондон Максим продолжал придерживаться избранной стратегии. С Синтией он встречался в ателье, когда она приходила на примерки или обсуждать фасоны новых нарядов. Они дружески беседовали и обменивались новостями, но Максим ни разу не попытался перевести их общение в романтическое русло. Спустя недели две Синтия обмолвилась, что Фрэнсис тоже прибыл в Лондон. В разговоре с ней Максим не подал виду, но несколько дней был сам не свой, боясь, что любовники воссоединятся и все опять пойдет по кругу. Но Фрэнсис так и не вернул Синтии свою благосклонность. Максим удержался от искушения расспрашивать ее, но видел, что она подавлена и несчастна, что ее сердце разбито. Ему было невероятно жаль ее, но эту боль было необходимо пережить, чтобы освободиться от Фрэнсиса и выздороветь. В сердечной тоске Синтия утратила интерес к нарядам и сказала, что новых платьев пока не хочет. Они совсем перестали встречаться, и Максим забеспокоился. Вопреки своему правилу не навязываться, он несколько раз приглашал Синтию поужинать или в театр, чтобы она могла развеяться. Но Синтия отказывалась: у нее не было настроения. И вдруг однажды утром она сама прислала телеграмму с предложением встретиться. У Максима тот день был очень занятой, и он предложил субботу или воскресенье, но Синтия хотела увидеть его именно сегодня и очень настаивала, и в конце концов он согласился ненадолго увидеться с ней за ланчем. По непонятной причине Синтия отказалась от кафе “Ройял”, “Кеттнерс” “Французского дома” и остальных своих излюбленных мест, и они выбрали неприметный ресторанчик на набережной Челси. — Синтия! — укоризненно воскликнул Максим, увидев, как она приближается в сопровождении метрдотеля к его столику. На ней было то самое зеленое платье. — Я ведь говорил тебе тысячу раз, что это… — ...Вечернее платье, — скучливо договорила она, усаживаясь. — Извини. Просто оно мне очень нравится, и я готов носить его, не снимая. — Эта шаль тебе тоже очень нравится? Синтия куталась в какую-то старую и выцветшую желтую шаль в индийских огурцах, которая мало того, что не подходила к роскошному шелковому платью, так еще и вряд ли могла согреть в такую погоду. Стояла уже поздняя осень, день был сырой и холодный. Пронизывающий северный ветер продувал до костей. На такой случай Максим сшил для Синтии несколько превосходных жакетов и накидок — бархатных, габардиновых, кашемировых, с роскошными атласными подкладками. Зачем ей эта страшная шаль? — Зеленый жакет с диагональной застежкой подошел бы гораздо больше к этому платью, раз уж тебе пришла блажь надеть именно его, — сказал он. — Я знаю, милый, — Синтия виновато улыбнулась. — Но эта шаль мне тоже очень дорога. Я сниму ее, чтобы она не портила тебе аппетит. — И она в самом деле выпуталась из шали и пристроила ее на спинку стула. Максим озадаченно приглядывался к Синтии. Она была какой-то странной. Взять хотя бы эту шаль, которая, оказывается, была ей очень дорога, а между тем Максим не припоминал, чтобы Синтия ее когда-либо носила. Она была очень чувствительна к вопросам стиля, и ей нравилось наряжаться и хорошо выглядеть. Да, о требованиях этикета у нее были самые смутные представления, и она запросто могла, например, надеть вечернее платье днем, но у нее был безошибочный вкус к качественным тканям, дорогим отделкам, модным фасонам. И вдруг эта шаль. — Что случилось? — спросил Максим. — Ты так хотела меня увидеть. — Ничего, — заверила его Синтия с каким-то преувеличенным жаром. — Просто захотелось поболтать с тобой. В этот момент официант принес салат с отварным говяжьим языком. Кухня здесь была простая и сытная, без французских излишеств. — А впрочем, — сказала Синтия, когда он ушел, — я хочу задать тебе один вопрос и очень прошу ответить честно. Только честно, даже если ты побоишься меня обидеть, ладно? — Я всегда был честен с тобой. — Максим удивлялся все сильнее. Синтия пристально смотрела на него через стол. — Ты считаешь меня безмозглой куколкой, которая годится только на то, чтобы удовлетворять мужчин в постели? Просто забавным существом в женской одежде? Пустой и легкомысленной шлюшкой, у которой нет ни сердца, ни ума? — Что за чушь? — растерялся Максим. — Милый, это все правда, — печально и убежденно, с какой-то усталой безнадежностью сказала Синтия. — Ну же, не отрицай. — Нет, конечно, это неправда. Кто вбил тебе в голову эту мысль? — Фрэнсис… — Еще бы. Я так и знал. Ты снова с ним видишься? — Нет, больше не вижусь. При нашей последней встрече он предложил мне денег, чтобы я забыл о его существовании и никогда к нему не приближался. Так и сказал: “Сколько я должен тебе заплатить, чтобы никогда больше тебя не видеть и не слышать о тебе?” Разумеется, никаких денег я не взял, но одну вещь у него прихватил. — Синтия вытащила из сумочки сложенный лист бумаги и протянула через стол. — Письмо, которое он написал лорду Розбери. Фатрелл оставил его на стойке у консьержа, чтобы тот отправил, а я незаметно стянул. Максим бездумно взял письмо и развернул. Почерк у Фрэнсиса был просто идеальный — ровные, удлинненные буквы с благородным наклоном цеплялись одна за другую, как петли в кружеве. — “Дорогой Арчи, — растерянно прочитал Максим себе под нос, — прости, что я осмелился писать тебе. Я прекрасно понимаю, какому риску подвергаю нас обоих, оставляя письменное свидетельство нашей близости, но ты с такой виртуозностью избегаешь объяснений на словах…” — Он запнулся, осознав, что в самом деле читает чертовски личное письмо, и поднял на Синтию оторопелый взгляд. — Арчи — это лорд Розбери и есть, — объяснила Синтия, решив, будто Максим опять ей не верит. — Там дальше речь о том, что Фрэнсис хочет оставить службу у него. И адрес на конверте был — Беркли-сквер, дом 2. Можешь сам проверить в адресной книге, что за Арчи там проживает. — Зачем тебе понадобилось красть письмо? — спросил Максим. Синтия легко пожала плечиками. — Из любопытства. Было интересно, что у них все-таки за отношения. Я надеялся, что лорд Розбери страдает из-за Фрэнсиса так же, как и я, что Фрэнсис уважает его, но не отвечает ему взаимностью. Это утешило бы меня немного. Но оказалось, что все не так. Если кто-то из них и страдает, то это, как ни странно, Фрэнсис, а лорд Розбери его разлюбил. И заодно в этом же письме я прочел, что Фрэнсис думает обо мне. “Кусочек аппетитной плоти, и не более”, “интрижка, которая не имеет никакой ценности”, “маленький пикантный курьез”, “маленькое удовольствие”, — перечисляла Синтия наизусть. — Прочти, прочти сам, там еще много такого. Она потянулась через стол и ткнула пальчиком в исписанную страницу, безошибочно найдя нужный абзац, но снова появился официант, который принес бифштекс для джентльмена и перепелок для леди, и Максим поспешно свернул письмо и опустил в карман, пряча чужую опасную тайну. Официанты и прочая челядь несносно наблюдательны. — Забудь ты, ради бога, все, что понаписал Фрэнсис, — сказал он Синтии, когда официант отошел. — Но это справедливо, — возразила она. — Благодаря этому ужасному письму я будто увидел себя не в волшебном зеркале, а таким, какой я есть на самом деле. Мне раньше казалось, что достаточно быть просто очень красивым, что вот я надену это платье, — Синтия с грустью обвела взглядом свой наряд, — и сразу стану божеством. Но я как был, так и остался никем, заурядным, необразованным мальчишкой из провинции, пустым местом. — Это не так, Синтия! — страстно возразил Максим. — Ты никакое не пустое место! Но, конечно, не в платьях дело. Ты имеешь ценность сама по себе. Образование и положение в обществе — это тоже дело наживное, почти как платья, разве что ради них придется чуть больше потрудиться, но я не вижу тут ничего невозможного для тебя. Ты, насколько я помню, хочешь быть актрисой. Что, если тебе брать уроки актерского мастерства? Я мог бы оплатить их… просто так, по дружбе, — уточнил он, покраснев. Синтия нежно погладила его по руке. — Ты сама доброта, дорогой. Но уроки актерского мастерства ничего не изменят. Я все равно никогда не стану таким, как лорд Розбери… — Что ты имеешь в виду? — рассмеялся Максим. — Не попадешь в Палату лордов? Не получишь пост в правительстве? Это, знаешь ли, почти никому из смертных не светит, и мне в том числе. Я, по-твоему, тоже пустое место? — Нет, разумеется, я не об этом, — с досадой ответила Синтия. — Прости, я не могу объяснить как следует. Вот видишь, я действительно глуп как канарейка и не в состоянии ясно выражать свои мысли. Ты не пустое место, потому что у тебя есть талант, потому что ты умный, добрый и совершенно чудесный. Тебя любит твоя жена. Если бы ты знал, как горят у нее глаза, когда она говорит о тебе. Лорда Розбери любит Фрэнсис. Лорд Розбери — удивительный человек, он такой… значительный, когда-нибудь о нем самом будут книги писать. Он столько всего знает, кажется, что он все на свете попробовал и изучил, все может доказать и объяснить. Когда он говорит, его можно заслушаться, разинув рот. А я… я хорошо выгляжу в женской одежде, вот и все, что можно обо мне сказать. Я — бабочка-однодневка. Когда меня не станет, обо мне никто и не вспомнит. — Что за глупости? — Максим все сильнее удивлялся этим новым идеям, овладевшим сознанием Синтии. — Ты тоже удивительное, необыкновенное существо. Начитанность, образование, кругозор — это все можно приобрести, если не лениться. Я, к слову, могу тебе в этом помочь, — вдруг осенило его. — Давать тебе книги и рассказывать обо всем, что знаю. — Например, о чем? — спросила Синтия без особого интереса. — Об истории, искусстве, литературе… Хочешь, для начала я расскажу тебе об Оскаре? — Что ты можешь о нем рассказать? Я с ним знаком лучше, чем ты. — Ты знаешь его как человека, а я расскажу тебе о писателе. И до самого конца ланча Максим рассказывал, стараясь быть занимательным и не слишком утомить непривычного к интеллектуальным беседам слушателя, о Рескине, Патере, искусстве для искусства и декадентах и элегантно встроил в этот ряд и Оскара, чтобы показать его значение на фоне остальных фигур и в сравнении с ними. Когда официант принес кофе и ликер, он все еще вещал: — ...Что касается обвинения в безнравственности, которое наиболее часто выдвигается против эстетов, то я считаю, что это полнейший вздор. Рассмотрим хотя бы самое безнравственное произведение английской литературы. Я имею в виду, разумеется, “Портрет Дориана Грея”. Разве порок в нем не наказан? Разве не учит нас эта гениальная притча, что красота, в частности, красота лица, — не более чем маска, если ее не оживляют внутренние достоинства? Да, эстеты отказываются искусственно привносить мораль в свои сочинения, они о ней вовсе не заботятся, но в этом и нет необходимости. Мораль неизбежно присутствует в любой истории, если автор честен и талантлив. — Интересно, — задумчиво сказала Синтия, — если кто-то возьмется написать мою историю, какая у нее будет мораль? — О, простая, понятная, старая как мир мораль, — ответил Максим, не задумываясь. — “Не все то золото, что блестит”. Он имел в виду, разумеется, Фрэнсиса, но Синтия поняла его по-своему. — Вот видишь, — изрекла она, — и ты тоже это знаешь. Недостаточно просто надеть красивое платье и иметь симпатичную мордашку. И Оскар о том же писал, правильно? Я поставил всю жизнь на эту карту и проиграл, прямо как Дориан Грей. — Ты рано выносишь себе приговор, — ответил Максим устало, потому что ему надоело спорить с этой навязчивой идеей. — При следующей встрече, если хочешь, разберем вопросы морали подробнее. Тебе ведь понравилась, я надеюсь, моя маленькая лекция и ты не против продолжить? — О да, было очень интересно, — с энтузиазмом подтвердила Синтия. — Вот и хорошо, — улыбнулся Максим. Как, в самом деле, будет чудесно, если ему удастся способствовать нравственному и интеллектуальному развитию Синтии. Это будет не только доброе дело, это сблизит их особенным образом, свяжет узами Пигмалиона и Галатеи. Не говоря уж о том, что это облагородит и оправдает их отношения. — А сейчас, к сожалению, меня призывают дела. — Уже? — Синтия опустила голову. Она, казалось, даже вздрогнула, когда услышала, что им пора. Впервые Максим чувствовал, что ей не хочется с ним расставаться. Как жаль, что у него столько работы именно сегодня. — Ну что ж, пойдем. Они вместе вышли из ресторана. Синтия была притихшей и какой-то торжественной. Может, серьезный разговор в самом деле пошел ей на пользу. — Вон и кэб, — заметил Максим и махнул рукой, привлекая внимание возницы. — Куда тебя отвезти? — Я, пожалуй, прогуляюсь, — решила Синтия. — Ты уверена? Погода отвратительная, а ты так легко одета. — Милый, я целыми днями сижу в четырех стенах и мне хочется пройтись. Если замерзну, то возьму кэб. К смущению Максима, Синтия вдруг бросилась ему на шею, когда он уже садился в экипаж, и крепко прижалась к нему. — Спасибо, что нашел время встретиться. Так приятно было увидеть тебя... Думай обо мне хотя бы иногда, хорошо? — Конечно, — растерялся Максим. Обниматься на людной набережной и под взглядом кэбмена было неловко, поэтому он никак не ответил на неожиданный порыв Синтии. — Мы ведь скоро увидимся еще раз, правда? Синтия ничего не ответила, только мило улыбнулась, показав ямочки на щеках, помахала затянутой в зеленую перчатку рукой, а затем повернулась и пошла прочь медленным прогулочным шагом. В зеленом платье и желтой шали она была единственным ярким пятном среди темных пальто и жакеток с юбками. Дурацкая шаль не полностью скрывала платье, и Максим в который раз залюбовался тем, как сидит его шедевр на фигуре Синтии, как красиво играют складки на юбке при каждом ее шаге, как живописно спадают объемные рукава-бабочки. Жаль, что он не может пригласить Синтию демонстрировать модели, как это принято в доме Уорта. Но чем дольше он следил за ней взглядом, тем тревожнее ему становилось. В сердце вползало необъяснимое и иррациональное предчувствие близкой опасности. Он был почти готов окликнуть Синтию и убедить ее сесть в кэб, но в этот момент кэбмену удалось вклиниться в поток экипажей, и лошадь побежала быстрее. Максим обернулся, чтобы в последний раз бросить взгляд на удаляющуюся Синтию, но не увидел ее. Зато увидел, как вся деловито спешащая куда-то толпа вдруг прихлынула к парапету набережной. Раздавались испуганные крики. — Остановите! — крикнул Максим и выпрыгнул из экипажа, не дожидаясь, когда кэбмен придержит лошадь. Разумеется, оступился, и правое колено пронзила острая боль, но Максим не обратил на нее внимания и кинулся к парапету, расталкивая зевак. Внизу, в темной текущей воде, барахталась и судорожно шлепала руками по волнам Синтия. Зеленый шелк колыхался вокруг нее как экзотические водоросли. Если бросилась в Темзу она по собственной воле, то теперь явно передумала. Максим скинул пальто и пиджак, забрался на парапет и прыгнул, сопровождаемый женскими аханьями и чертыханиями мужчин. Он не ожидал, что вода окажется настолько холодной. Его сердце чуть не остановилось, когда он погрузился в ее толщу, такую плотную и тяжелую, что он лишь с огромным трудом смог пробиться на поверхность, работая руками и ногами. Синтия билась, то погружаясь с головой, то выныривая, ярдах в двадцати от него. Ее лицо было белым как полотно. Посиневшие губы судорожно хватали воздух. Максим подплыл к ней быстро, подгоняемый течением. Синтия тотчас отчаянно вцепилась в него, и они вместе ушли под ледяную воду. На мгновение Максиму показалось, что она хочет его утопить, так яростно она хваталась за его шею холодными пальцами, но, скорее всего, в панике она просто не сознавала, что делает. Он бился и рвался из хватки Синтии, чтобы всплыть на поверхность и глотнуть воздуха, тогда он смог бы спасти их обоих, но она его не отпускала, и ее юбки и шаль обвивались вокруг него, пеленали его, будто тоже старались утопить. Правая нога онемела и почти не слушалась. Вдруг, когда его воля уже таяла, какая-то совершенно посторонняя сила вытащила его из воды. Максим бестолково забарахтался, жадно втягивая в себя воздух. Легкие горели огнем, в ушах шумело. Его крепко держал за шкирку седоусый мужчина с татуированными руками, сидевший в лодке. И тут Максим осознал, что в воде он один. Никто не цепляется за него мертвой хваткой и не тянет на дно. — Где?.. — прохрипел он, с трудом ворочая языком. — Похоже, вы не успели, сэр, — ответил другой человек, сидевший на веслах. — Не корите себя. Вы сделали все, что могли. Пребывание в ледяной воде и нервный срыв не могли пройти без последствий, и в тот же день Максим слег в постель в сильном жару. Несмотря на это, его посетил полицейский инспектор и настоял на том, чтобы больной ответил на его вопросы. Допрос, впрочем, вышел коротким. Инспектор спросил, был ли знаком Максим с женщиной, которую тщетно пытался спасти, и попросил помочь в установлении ее личности. Заливаясь слезами, Максим ответил, что не знал ее, просто пришел на помощь утопающей. После этого его оставили в покое. Тело Синтии нашли, но совсем недавно и не успели исследовать, судя по тому, что инспектор говорил о ней как о женщине. Но уже на следующий день правда была установлена коронером, и все газеты, особенно бульварные, вышли с заметками о невероятном происшествии. Максим, впрочем, их не читал. У него началось воспаление легких, и он лежал в беспамятстве. Когда в течение болезни наступил перелом и Максим очнулся, изнуренный продолжительным жаром, иссохший и слабый, Элеонора рассказала ему, что оплатила похороны Сидни на кладбище Нанхэд. Иначе его ждала бы безымянная общая могила для бедных. Его личность так и не была установлена официально: не объявились ни родственники, ни знакомые, а полиция не особенно старалась кого-то разыскать. Хотя доктор считал, что опасность для жизни еще не миновала окончательно, Максим не мог позволить себе такую роскошь, как постельный режим. У него был важнейший заказ — свадебное платье для мисс Эрнестины Остин, дочери дельца из Сити, и он должен был любой ценой присутствовать на примерке. Да, он все еще должен был шить платья, хотя больше не было той единственной, для кого он хотел их шить. Максим умылся и побрился в постели, затем кое-как встал, шатаясь от слабости, и принялся одеваться с помощью Элеоноры, которая отчаялась отговорить его от этого безрассудства. На серебряном подносе были, как обычно, разложены часы, портсигар и прочие мелочи, которые он носил в карманах. Но оказалась среди них одна вещь, которая его озадачила, — какое-то письмо, написанное незнакомым почерком. — Оно лежало в кармане твоего пиджака, — объяснила Элеонора, и Максим вспомнил, как Синтия дала ему это письмо, а он спрятал его в карман, чтобы не увидел официант, а потом они оба о нем забыли. Его первым побуждением было вручить письмо Фрэнсису лично в руки (коль скоро швырнуть его в смазливую самодовольную физиономию, скорее всего, не позволит воспитание), и он захватил его с собой, когда отправился на примерку, но в кэбе не справился с любопытством и прочитал от начала и до конца. “Дорогой Арчи, прости, что я осмелился писать тебе. Я прекрасно понимаю, какому риску подвергаю нас обоих, оставляя письменное свидетельство нашей близости, но ты с такой виртуозностью избегаешь объяснений что я не вижу иного выбора. Я обнаружил, к тому же, что писать мне намного проще, чем говорить: некоторые мысли трудно облечь в слова, некоторые ответы приходят на ум уже после того, как разговор завершен. Даже это письмо я сочинял два дня и, без сомнения, буду недоволен им по прошествии времени. С чего же мне начать? Не думай, будто я пытаюсь позировать в образе байронического героя, но до встречи с тобой я почти не знал любви и не умел любить. В целом мире существовал только один человек, которого я любил, — это мой брат Альфред. С ним все понятно: мы росли вместе, у нас всегда было много общего, нас связывает множество невидимых уз. У нас обоих было достаточно любовных связей, хоть я не уверен, что это можно называть “связями”. Я не помню ни лиц, ни имен. По правде, я всегда предпочитал просто платить деньги и делать то, что хочу. Вот и весь мой амурный опыт. Немудрено, что, когда я полюбил тебя, я не сразу распознал это чувство. Оно настолько непривычно для меня, что я им поначалу тяготился. Мне казалось, что ты завлек меня обманом в какую-то ловушку и используешь. В ослеплении я не видел, как много ты делаешь для меня. Я замечал только свою собственную несвободу и думал лишь о том, как бы освободиться. Поэтому я и наговорил тебе все те ужасные слова: что ты меня душишь, что я устал удовлетворять твои запросы и… О, позволь мне не повторять эти слова в письме: мне слишком стыдно, а главное, ты и сам, без сомнения, прекрасно помнишь все, что было сказано между нами. Арчи, я безумно боюсь, что тот разговор убил все твои чувства ко мне. Мне до самой смерти не забыть твой взгляд в тот миг, когда я, лишившись рассудка, выкрикивал дикие обвинения и оскорбления. Клянусь тебе, я никогда по-настоящему не думал того, что наговорил. Даже в тот момент, когда я все это кричал тебе в лицо, я этого не думал. Просто я разозлился до белых глаз из-за того, что меня хотят лишить моего маленького удовольствия. Не то чтобы это создание само по себе имело какую-то особенную ценность — просто кусочек аппетитной плоти, и не более, — но мы с братом привыкли, что наши удовольствия — это единственное, что имеет значение, и нет в мире ничего более важного. Я впал в бешенство как избалованный ребенок, которым я и был всю жизнь, и бездумно разрушил то, чем должен был дорожить как святыней, отстаивая свое право на интрижку, которая не имела ни малейшей ценности. Но я понял это только теперь. Тогда же я, конечно, чувствовал свою абсолютную правоту. Когда ты согласился с моими нелепыми требованиями, я вообразил, будто и ты тоже признаешь ее. Боже, как я был глуп, жесток и слеп. Как бестактно я заставлял тебя мириться с моим увлечением. Надеюсь, к тому времени ты уже разлюбил меня и не страдал из-за Сидни. В любом случае, этот маленький пикантный курьез, полумальчик-полудевочка не стоит твоих переживаний. Когда я притащил его в Неаполь, я уже устал от него и держал его при себе больше из упрямства и ради того, чтобы в моей постели кто-то был, потому что потребности остаются потребностями. Сейчас с ним уже покончено, если тебя это хоть сколько-нибудь интересует. Арчи, я готов сделать все, чтобы загладить вину перед тобой. Если же это невозможно, если твоя любовь ко мне безвозвратно умерла, прошу тебя, скажи об этом прямо, и давай придумаем, как с этим быть. После всего, что ты сделал для меня, я не могу просто уйти, но пойми, что я не в силах больше оставаться твоим секретарем. Быть может, я могу быть полезным в другой должности, которая не будет предполагать большой близости между нами? Едва ли я когда-нибудь смогу спокойно смотреть на тебя, твои руки, твои губы. Я страшно тоскую по особенному голосу, которым ты говоришь со мной, когда я в твоих объятиях. Арчи, сжалься надо мной и прости меня или прекрати эту пытку. Не избегай меня и не говори, что все осталось по-прежнему. Ничего не по-прежнему. Я, конечно, дурак, но не такой, чтобы этого не понимать. Все ужасным образом изменилось, так давай соберемся с духом и обсудим эти перемены. Я буду спокоен, обещаю, когда ты произнесешь свой приговор. Всегда твой и только твой, Фрэнсис” Все последние дни Максим если и думал о Фрэнсисе, то почти без гнева. Он был как в тумане, оглушенный и слабый. У него просто не осталось сил ненавидеть. Но после этого чтения все недобрые чувства моментально воскресли. Пустой, бессердечный, бессовестный сопляк, самовлюбленный и предельно эгоцентричный, даже когда нужно изобразить раскаяние. Оставалось надеяться, что лорд Розбери достаточно умен, чтобы отказаться от такого подарочка. Интересно, знал ли Фрэнсис о том, что случилось с Синтией или до сих пор пребывал в неведении? И если знал, то ощутил ли хоть мимолетное сожаление? Нет, разумеется, нет, он на такое не способен. Он может писать о своих сожалениях, когда ему это нужно, но вряд ли знает на самом деле, что это такое. Облегчение — вот что он мог почувствовать. “Сколько я должен тебе заплатить, чтобы никогда больше тебя не видеть и не слышать о тебе?” Как удачно все обернулось, даже тратиться не пришлось, правда, Фрэнсис? Можно продолжать осаду лорда Розбери, не отвлекаясь на пустяки. На примерке Максим вносил последний штрихи в свадебный наряд, дрожащими от слабости руками собирал в складки расшитый серебряной нитью шлейф, отпарывал и заново прикалывал к корсажу искусственные цветы флердоранжа. Изначально они образовывали простую диагональную линию от левого плеча, но в последний момент Максиму пришло в голову, что асимметрия смотрится изысканнее, и он превратил диагональ в волну. Мисс Эрнестине Остин было девятнадцать лет, совсем как мисс Синтии Гринвуд, и ее маменька и тетушки, присутствовавшие на примерке (и, разумеется, лезущие под руку со своими ценнейшими советами), вздыхали, что она еще совсем дитя для такого серьезного шага как замужество. А ведь кто-то в этом возрасте уже лежал в промерзшей земле на кладбище Нанхэд. Он не мог оставить это так. Он должен был отомстить за Синтию, тем более, что она сама вложила ему в руку оружие — пресловутое украденное письмо, которое, если распорядиться им с умом, погубит Фрэнсиса так же, как Фрэнсис погубил Синтию. Время шло, а Максим все не мог придумать, как ему воспользоваться письмом. Самый простой шаг — пойти в полицию, — был немыслим, потому что полиция неизбежно заинтересуется тем, какова в этой истории роль самого Максима. Анонимный же донос, скорее всего, будет проигнорирован, а бесценное письмо осядет на дно в архивах Скотланд-Ярда или вовсе будет выброшено. Тот факт, что в деле был замешан лорд Розбери, одновременно и облегчал, и чертовски усложнял задачу. Облегчал, потому что скандал, если с божьей помощью удастся его поднять, будет невиданным по масштабу, намного хуже того позорища вокруг борделя на Кливленд-стрит, и Фрэнсис от такого никогда не оправится. Лорду Розбери, само собой, тоже не поздоровится, но его было не жаль, ведь он тоже причинил Синтии немало зла. Но сложность состояла в том, чтобы верно нанести удар. Как, в самом деле, мог Максим обнародовать письмо, да так, чтоб самому остаться в стороне? Прибить его ночью к дверям Вестминстерского дворца? Передать в какую-нибудь радикальную или отчаянно бульварную газету? Следовало еще иметь в виду, что в письме речь шла просто о неких Арчи и Фрэнсисе. Только того, кто близко знал хотя бы одного из действующих лиц и их обстоятельства и имел возможность сличить почерк, можно было убедить, что Арчи — это не кто иной, как Арчибальд Примроуз, граф Розбери. Без сомнения, кто-то из врагов Арчи продал бы душу за такое письмо, но где искать его врагов, кто это может быть — парламентская оппозиция или соперники и завистники? Наверное, не стоило туда соваться. Здравый смысл подсказывал Максиму, что недальновидно сражаться с лордом Розбери на его собственном поле. Так он и ходил с письмом в кармане день за днем и не знал, что делать. Однажды Максим зашел в кафе “Ройял”. После смерти Синтии подобные места и их завсегдатаи ему опротивели, но он продолжал иногда видеться с Оскаром и его окружением, надеясь выведать что-нибудь о Фрэнсисе, что-нибудь, чем можно воспользоваться. Разумеется, он никому не рассказывал ни о письме, ни о том, что собирается с ним делать: его бы с позором изгнали из их круга за одно лишь намерение. Шантаж, разоблачения и длинный язык были в их глазах самыми страшными преступлениями. Поведение же Фрэнсиса по отношению к Синтии не считалось чем-то достойным безусловного осуждения. Синтию, конечно, жалели, но вообще эстеты, как и положено эстетам, находили всю историю скорее красивой и драматичной, чем чудовищной и гнусной. Они обсуждали ее точно прочитанный роман, а не реальную трагедию. Роковая репутация братьев Дугласов, и раньше бесспорная, упрочилась многократно. Новеньких мальчиков, которые подпадали под чары Бози, кто-нибудь непременно предупреждал драматическим шепотом: “Будьте осторожны, мой дорогой. Пусть этот ангельский облик вас не обманывает, перед вами настоящее чудовище. Вы знаете, что из-за его брата один мальчик покончил с собой? Так вот, Бози еще опаснее”. Сам Бози не любил вспоминать о Синтии и предлагал поговорить о другом, когда кто-нибудь поднимал эту тему, но, разумеется, не из-за того, что его совесть что-то тревожило. Просто Бози был удручен тем, что первопричиной трагедии был не он, а его менее красивый брат. Оскар отнесся ко всей истории так же философски и созерцательно, как и вся его свита, и, похоже, не сделал никаких выводов о двух братцах. Впрочем, чего еще от него было ждать? Он сам был жертвой второго брата. Максим не сомневался, что это все плохо кончится, что однажды Бози погубит Оскара, и его не покидало ощущение, что Оскар и сам это знает, но идет навстречу своей судьбе, совсем как Синтия. Итак, серым декабрьским днем Максим зашел в кафе “Ройял”. Оскара и Бози не было, зато остальные постоянные действующие лица потягивали абсент за одним из столиков. Максима пригласили присоединиться. Он посидел немного, слушая сплетни и рассуждения об искусстве, не разузнал и на этот раз ничего полезного и уже начал прощаться с компанией, как вдруг в кафе ворвался престранный посетитель. Это был плюгавец лет шестидесяти, коротконогий, но с длинными обезьяньими руками. Его стрижка настоятельно нуждалась в обновлении, неухоженные седые бакенбарды торчали как игольчатый капюшон тропической ящерицы, название которой Максим забыл. Одет этот тип был в засаленный редингот, грязные жокейские бриджи и сапоги со шпорами, к которым пристала солома или, может, навоз. Вдобавок, в руках он держал стек, который со зловещим и угрожающим видом сгибал и разгибал, зыркая по сторонам словно бы в поисках того, кого можно отметелить. Покрасневший нос в прожилках и жуткие мешки под глазами выдавали состоявшегося алкоголика. Гнусная рожа постоянно подергивалась и гримасничала, как будто на ней моментально находила отражение каждая мысль, зародившаяся под черепушкой, как это бывает у умственно отсталых. Это пугало настолько не вписывалось в обстановку, что Максим удивился, как его вообще пустили в кафе “Ройял”. — Вы только посмотрите на это, — сказал Лайонел Джонсон. — Опять он здесь. — Кто это? — спросил Максим. — Маркиз Куинсберри, — ответил Реджи Тернер, — отец Бози. “Не только Бози, но и Фрэнсиса”, — отметил про себя Максим, продолжая следить за маркизом, который налетел на метрдотеля. — Где?! — заорал он на весь зал. — Где эти извращенцы, это раскормленное животное Уайльд и мой сынок-дегенерат?! — Боже мой, — ахнул Максим. — Этот спектакль с недавних пор играется у нас каждый день, как по расписанию, — закатил глаза Реджи. — И в “Ройяле”, и в “Савое”, и в “Кеттнерс” — везде, где бывают Оскар и Бози. Это чудовище повсюду ищет их, и одному богу известно, что оно натворит, если однажды найдет. Вполне может пролиться кровь. Папаша же тронутый, по нему видно. Максим уже не раз задумывался о том, куда смотрят родители Фрэнсиса и Бози и как они позволяют отпрыскам вести такую жизнь, особенно Бози. Фрэнсис хотя бы поддерживал приличный фасад, и в его случае родители и впрямь могли ни о чем не знать (особенно если знать не хотели), но Бози не оставлял никому не малейшего шанса закрыть глаза или посмотреть сквозь пальцы на его поведение. В конце концов Максим решил, что, должно быть, Дугласы — это одно из тех великосветских семейств, в которых родители поглощены собственной жизнью, не всегда добропорядочной, а дети совершенно заброшены — не в том смысле, разумеется, что им нечего есть или нечего надеть, а просто покинуты на нянь и гувернеров, не видят ни любви, ни ласки, ни нормального воспитания, не считая муштры по части манер и светских навыков, ни примеров достойного поведения. Маркиз Куинсберри был разведен с женой, что само по себе позволяло представить обстановку в семье. Тот факт, что Фрэнсис в своем письме признался, что всегда любил только одного брата, родителей же не упомянув вообще, тоже наводил на мысль, что участие маркиза и его бывшей супруги в жизни детей было минимальным, если не нулевым. Что ж, выходит, Максим ошибся, и маркизу было не все равно. Метрдотель тем временем что-то успокаивающе журчал в ответ на выкрики разгневанного отца. — Вот именно, молитесь о том, чтобы они держались подальше от вашего паскудного заведения! — снова заорал маркиз, не слушая. — Если вы хоть раз впустите их сюда вдвоем и позволите им устраивать тут прилюдно эти их скотские содомитские оргии, я добьюсь, чтобы вас закрыли и привлекли к ответственности! Нет, я сам сюда приду и пристрелю этого вонючего козла, этого похотливого ублюдка, совратившего моего сына! Я пристрелю его здесь! Я вас предупредил! — Зачем же так орать? — растерянно спросил Максим. — Он разве не понимает, что все слышат про содомитские оргии и его сына? Ему все равно, что будут говорить о его семье? Посетители кафе все до единого обратились в слух и наслаждались скандалом, но маркиз Куинсберри этого как будто не замечал. — Он просто помешался, — объяснил Робби Росс. — Бози недавно выгнали из Оксфорда после одной очень дурно пахнущей истории, и маркиз, услышав новости, в кои-то веки заинтересовался тем, как живет его младшенький. Перед ним, натурально, разверзлись бездны. Он ведь всего этого не знал и даже в страшном сне представить не мог. С тех пор он во власти потрясения носится по Лондону будто ужаленный и никак не может успокоиться. Неужели вы думаете, что его в таком состоянии волнует людское мнение и репутация семьи? — Но почему он просто не остановит Бози? — продолжал недоумевать Максим. — Как? — хором спросили все. — Как можно остановить Бози? — Что значит “как”? Он же отец! Он может просто запретить Бози общаться с Оскаром. — Он пытался, — пожал плечами Робби. — Бози послал его к черту. Он сам с огромным удовольствием показывал мне телеграммы, которыми обменивается со своим бедным старым батюшкой. Там уже дошло до таких выражений, что ужас берет. Маркиз ничего не может сделать. Его запреты не действуют. И от этого, как нетрудно догадаться, бедняга бесится еще сильнее. Чем дольше Максим слушал, тем сильнее убеждался, что маркиза Куинсберри ему послал Бог. Только бы родителя, узнавшего, что у него не один сын-мужеложец, не хватил удар на месте и Фрэнсис не получил наследство вместо заслуженного возмездия. — Однако, — он сделал вид, будто спохватился, — из-за этого чучела я совсем забыл, что мне давно пора идти. До свидания, друзья. Расскажете мне потом, чем кончилось представление. Он вышел из кафе и ждал на улице, пока не появился маркиз. Весь багровый от ярости, отчаянно гримасничая, он забрался в кэб. Наблюдая за этим буйнопомешанным на расстоянии, Максим сначала заколебался, но в последнюю секунду решился и шагнул к кэбу. — Милорд, — сказал он, — прошу вас, на два слова. Злобные маленькие глазки маркиза уставились на него. — Вы кто такой? — осведомился он через губу. — Доброжелатель, — Максим осмелился сесть в кэб, хоть ему было не по себе — не только от того, что он собирался совершить, но и от близости этого жуткого внешне и внутренне, дышащего злостью и слепой ненавистью человечка. — Я слышал, вы разыскиваете своего сына, лорда Альфреда Дугласа... — И как, вам есть, что рассказать? — спросил маркиз более заинтересованно. — Про лорда Альфреда, увы, я ничего не знаю. Но у меня есть интереснейшие сведения про вашего старшего сына, виконта Драмланрига. — Максим с трудом заставлял себя смотреть в лицо собеседнику. — Ха! Что интересного вы можете рассказать про этого балбеса? С ним за всю его никчемную жизнь ничего интересного не происходило. Ничтожество, как оно есть, — хладнокровно заключил любящий отец. — Я бы так не сказал, милорд, — покачал головой Максим. — За последние два года виконт Драмланриг получил титул барона Келхема, место в Палате лордов, пенсион, придворные должности и выплаты из цивильного листа… Я ничего не упустил? Скажите, милорд, неужели вы никогда не задумывались, за какие заслуги на него свалилось все эти блага? Что он такого совершил в свои молодые годы? Маркиз развалился на сидении и поглядел на Максима почти благодушно. — Ага. Вижу, вы в самом деле готовитесь сообщить мне нечто занимательное. Мой вам совет, сэр: продумайте как следует содержание своей речи, если только вам не кажется, что у вас во рту многовато зубов, или вам не надоела эта форма носа и вы не подумываете ее изменить. — С этими словами маркиз с недвусмысленной угрозой сжал кулаки, слишком массивные для его тщедушного тела и какие-то бесформенные. Максим испытал сильнейшее искушение выскочить из кэба и убежать. “Что я делаю? — подумал он тоскливо. — Зачем?” Но тут же сам себе ответил: для Синтии. Для Синтии, которую поглотила холодная черная вода. Для Синтии, которую осматривал для протокола какой-нибудь полупьяный полицейский фельдшер, с гнусным удовольствием разрезал зеленое платье, ожидая увидеть тело красивой женщины, и через мгновение наверняка громко гоготал, ругался и звал своих приятелей, чтобы они поглазели на Синтию как на заспиртованного уродца. А Фрэнсис живет дальше и, наверное, не помнит даже ее лица и вместе с Бози уже подыскивает новую игрушку. Неужели Максим оставит это так? — Я вовсе не стану ничего рассказывать, милорд, а просто отдам вам это, — решившись, он вытащил из кармана и положил маркизу прямо на колени письмо. — Надеюсь, вы узнаете почерк своего сына? Это письмо виконт Драмланриг написал лорду Розбери, у которого служит секретарем… а также выполняет некоторые другие обязанности, в чем вы сможете убедиться, если дочитаете до конца. Счастливо оставаться, маркиз! С этими словами Максим выскочил из кэба и бросился по улице почти бегом, с пылающими щеками, с колотящимся сердцем. Ночь Максим провел дурно, мучаясь тревожными снами. Он не мог отделаться от чувства, что совершил нечто ужасное и непоправимое. Но время показало, что его поступок не имел никаких значительных последствий. Максим встречался с компанией Оскара и слушал сплетни, но не было никаких разговоров о новых невероятных происшествиях в семье Дугласов. Фрэнсис, конечно, не был постоянным членом этого кружка и держался обособленно, но если бы с ним что-то случилось, об этом бы стало известно хотя бы через Бози. Максим не думал, что когда-нибудь снова увидит Фрэнсиса воочию, но неожиданно встретил его на церемонии открытия новой больницы в Ламбете. Больница была огромная, красивая и оснащенная самым современным оборудованием, в ней были созданы невероятно комфортабельные, просто райские условия как для больных, так и для персонала, поэтому многие лондонцы пришли посмотреть на это чудо, в том числе и Коррингтоны. Оказалось, что больницу отгрохали на средства покойной леди Розбери, и вдовец присутствовал на церемонии и произнес речь. И кого же, угадайте, увидел Максим за его правым плечом? Фрэнсис весь блистал, красотой и великолепием подобный цветку граната в своей петлице. Максим помрачнел и потянул Элеонору в задние ряды, чтобы затеряться с ней в толпе. Вряд ли Фрэнсис подойдет поздороваться, но все равно не хотелось попадаться ему на глаза. Похоже, он совершил ошибку, отдав письмо маркизу Куинсберри. Если Бози было плевать на него, то с чего Максим решил, что Фрэнсису будет не плевать? Отцовская власть над взрослыми сыновьями держится на двух китах — денежном содержании и наследстве, но по каким-то причинам братья, похоже, не боялись лишиться их, а что еще мог поделать маркиз, кроме сотрясения воздуха? Итак, залп вышел холостым, письмо пропало, а Синтия осталась неотомщенной. В оправдание Максима можно было сказать лишь то, что он был совершенно неопытным мстителем и не мог причинить зло даже тому, кого действительно сильно ненавидел. Вскоре он лишился возможности наблюдать за событиями. Его здоровье до сих пор не восстановилось, а доктор настаивал, что зима в Лондоне может стать губительной, и Элеонора убедила мужа уехать куда-нибудь, где тепло и солнечно. И они отправились в Ниццу до весны. Максим сидел на открытой террасе среди цветущих кустов мимозы, подставив лицо ласковому, совершенно не зимнему солнцу. — В последнее время ты выглядишь совсем как раньше. — Элеонора вышла из номера, села рядом с ним и раскрыла кружевной зонтик. — Ты, наверное, и сам почувствовал, что выздоравливаешь. — Пожалуй, — вяло согласился Максим. — Но я не знаю, для чего я выздоравливаю. Я живу как во сне. У меня не осталось ни мыслей, ни чувств, только жуткая тоска. — Милый, я бы очень хотела сказать тебе что-нибудь утешительное, — Элеонора взяла его за руку, — но на ум приходят одни банальности: что твоя жизнь еще не кончена, что ты молод и еще встретишь кого-нибудь… — Я не верю, что встречу, Леа. Того, кто мне нужен, просто не существует на свете. Син… Сидни был неповторимым, единственным в своем роде. — Так всегда кажется, когда любишь. Здесь может помочь только время. Максим покачал головой. — Дело не в этом. Я даже не уверен, любил ли я. Во всяком случае, с Сидни у меня не было такого, как с тобой, — чтобы голова сладко кружилась, а сердце билось часто-часто... Ты знаешь, что однажды я чуть не попал под омнибус, замечтавшись о тебе? — Боже правый! Только не думай, что мне это льстит. Надеюсь, ты преувеличиваешь. Максим улыбнулся и прикрыл глаза, погрузившись в воспоминания. — Я возвращался с вечера по случаю твоего дня рождения. Это когда мы стояли вдвоем на балконе и разговаривали так долго и откровенно... Ты помнишь? — Как я могу забыть?.. — Элеонора крепче сжала его руку. — Так вот, потом я шел домой, перебирал в памяти твои слова, все-все-все твои слова, я до сих пор могу повторить наизусть все, что ты тогда говорила. Голова была в облаках… Если бы дурацкий омнибус действительно переехал меня, я бы этого даже не заметил. А когда ты сказала мне “да” и твой отец тоже согласился, я летал как воздушный змей, сорвавшийся с бечевки и носимый ветром, и, наверное, неделю не мог спать от волнения. — Ты тогда просто не понимал, что на самом деле тебе нужно совсем другое, — прошептала Элеонора. — Я не знаю, что мне на самом деле нужно, — сокрушенно выдохнул Максим. — Мужчины меня не привлекают. Я смотрю на них, на некоторых из них, на красивых юношей, на тех, кто мог бы мне понравиться, — и не могу представить себя с ними. Это дико, отвратительно. Сидни был исключением, потому что… Видишь ли, мне даже сложно говорить о нем “Сидни” и “он”, потому что, когда мы встретились, он был Синтией. Боюсь, я никогда не видел в нем мужчину. Но все-таки он был мужчиной, а это значило, что с ним я мог испытать то, в чем мне отказано с тобой. Я говорю о… о плотской страсти. Элеонора мучительно покраснела, почти до слез. — Мне так жаль, — сказала она едва слышно, — что я не могу тебя… удовлетворить. — Ты можешь! — заверил ее Максим. — Но я не могу требовать от тебя этого. Я знаю, что тебе это отвратительно… — Милый, нет… — Леа, не нужно этого женского самопожертвования. Я вовсе не требую от тебя... Да, наверное, как твой муж, я могу и даже обязан…. Долг женщины, право мужчины, рождение детей… Да чушь все это! Я слишком сильно люблю тебя, чтобы принуждать. Я не вынесу, если ты будешь испытывать ко мне отвращение. Максим говорил, краснея и запинаясь, и сам не мог поверить: неужели они в самом деле обсуждают это? До сих пор они ни разу не касались в разговорах даже намеками того, что происходило между ними в темноте спальни. Об этом и думать не хотелось. Удивительно, насколько свободнее и смелее он стал благодаря Синтии. И даже Элеоноры как будто коснулась ее волшебная палочка. Раньше ей стало бы дурно от одного этого разговора, и она впала бы в свое типичное оцепенение, но сейчас она едва дышала и все-таки говорила с ним. — Я не знаю, почему со мной все так, — сказала она, — когда я так люблю тебя и ничего не хочу сильнее, чем быть твоей. — Это потому, что ты женщина, Леа, — улыбнулся Максим. — Вы не умеете чувствовать так, как мы. — Но как же все эти романы, в которых опытный мужчина “разбудил” женщину? — Мне кажется, это все чушь для эротоманов — для совестливых эротоманов, которым хочется верить, что они не просто удовлетворяют собственные потребности, но и делают женщину счастливой. Да, некоторые женщины подыгрывают и притворяются, будто им нравится, но я очень рад, что ты не такая. — Я думаю, не все притворяются. Иногда мне кажется, что я могла бы... Элеонора опустила голову. Максим сглотнул. Что ж, он теперь опытный мужчина — благодаря урокам Синтии. Сможет ли он “разбудить” Элеонору, если в этом есть хоть какой-то смысл? Тут он осознал, что на протяжении всего их разговора ее рука лежит в его руке. С тех пор, как они поженились, это был самый продолжительный физический контакт между ними, и притом добровольный с ее стороны. Максим решился сделать еще один шаг — медленно расстегнул перламутровые пуговки на ее запястье и стянул кисейную перчатку с ее тонкой нежной руки. Кожа соприкоснулась с кожей, и он молился о том, чтобы Элеоноре это было так же приятно, как и ему. — Умоляю тебя об одном, — сказал он, — не притворяйся. Сразу скажи, если тебе не понравится. Максим не форсировал их сближение. Довольно скоро он понял причину первоначальной неудачи. Элеонору, как и любую девушку из хорошей семьи, всю жизнь всячески ограждали от любого знания об отношениях полов. Она выходила замуж, очень смутно представляя себе супружескую близость. Матушка в обтекаемых выражениях объяснила, что жена должна позволять мужу делать с ней то, что он хочет, и это были все напутствия, какие ей полагались. В итоге неопытная девушка оказалась в объятиях неопытного мужчины, поскольку тот единственный опыт, который Максим приобрел в парижском публичном доме, никак не научил его правильному обращению с женщинами. Сыграла свою роль и обостренная чувствительность Элеоноры, ее искренность и чистота. Более толстокожая особа невозмутимо терпела бы, но Элеоноре невозмутимости не хватило. Самым ужасным для нее было то, что в чудовище превратился тот, кого она любила и кому привыкла доверять. Максим старался вернуть близость, непосредственность и легкость, которые существовали между ними до свадьбы. Он придумал, чтобы они переселились в раздельные номера и начали знакомиться друг с другом заново. Все их общение происходило за пределами этих номеров — в саду, на променаде, в ресторанах и на танцах, которые устраивались в их отеле. Элеонора должна была привыкнуть к обществу Максима в безопасной обстановке и сама захотеть остаться с ним наедине. Когда же это наконец произошло, он по-прежнему сокращал дистанцию очень постепенно — даже медленнее, чем того хотела Элеонора, но ему нравилось ее нетерпение и он находил его полезным. Так на третьем году брака у них начался медовый месяц.