Зелёный — цвет вины

Фрэнсис не солгал, когда написал лорду Розбери, что единственным человеком, которого он любил в своей жизни, был Бози. И он не сомневался, что Бози — во всяком случае, до встречи с Оскаром — тоже не любил по-настоящему никого, кроме него. Бози был не единственным братом Фрэнсиса[1]. Но Перси, второй сын маркиза Куинсберри, был младше Фрэнсиса всего на год, что позволяло ему держать себя независимо и даже ставить под сомнение авторитет старшего. Бози, в отличие от него, всегда бежал к Фрэнсису за защитой, помощью и советом и был так мил и трогателен, смотря на старшего брата снизу вверх, что сердце Фрэнсиса открылось для этого херувимчика с золотистыми кудряшками и васильковыми глазами, еще когда он сам ходил в коротких штанишках. Бози очаровывал недетским интеллектом, проявившейся уже в те годы утонченностью и эстетическим чувством, живым воображением и театральностью поведения. Даже его королевский эгоизм казался очень привлекательным. Фрэнсис покрывал бесконечные шалости Бози, вытаскивал его из неприятностей, утешал в горестях, хранил его секреты, сидел у постели, когда тот болел. Бози прибегал к нему по ночам, если видел дурной сон или боялся призраков. Фрэнсис научил его плавать, стрелять и ездить верхом. Самого Фрэнсиса научил всем этим премудростям старший грум в их родовом гнезде Кинмаунт, где братья жили вместе с матерью, в то время как их отец проводил время в свое удовольствие где-то далеко. Леди Куинсберри не устраивало такое положение вещей. Она все время жаловалась, что похоронена заживо в шотландской глуши. Но мальчики были довольны и молились только об одном: чтобы отец приезжал как можно реже и оставался ненадолго, если уж нельзя сделать так, чтобы он не появлялся в Кинмаунте вовсе. Фрэнсису пятнадцать лет, Бози — одиннадцать. Маркиз Куинсберри нанес семье один из своих редких, но всегда запоминающихся визитов. Он был пьян, и Бози сказал ему какую-то дерзость. Отец отвесил ему такую затрещину, что он как мячик перелетел через всю комнату и шмякнулся об стену. Присутствовавший при этой сцене Фрэнсис встал, и, прежде чем успел подумать как следует, одним хорошим ударом свалил отца на пол. Удивительно было то, что в прошлом маркиза Куинсберри несколько раз посещала блажь обучить наследника благородному искусству бокса, в котором так преуспел он сам, но Фрэнсис показал себя совершенно безнадежным в этом деле. Однако, как выяснилось, что-то из отцовских уроков он все же усвоил. Сам Фрэнсис, впрочем, не обольщался. Своим успехом он был обязан эффекту неожиданности, а также тому, что маркиз нетвердо стоял на ногах. Вот сейчас он встанет, и тогда уж Фрэнсису конец. Бози подбежал и прижался к нему. Не слишком полагаясь на свою надежность в качестве живого щита, он решительно взял с каминной полки бронзовый подсвечник. Не исключено, что именно подсвечник заставил маркиза отступить. А может, он просто осознал, как выглядит вся эта сцена, и даже для него это оказалось слишком. Как бы то ни было, он поднялся, отряхнулся и с добродушным смехом сказал Фрэнсису: — Неплохой удар, черт побери. Наконец-то ты доказал, что ты мой сын. Маркиз ушел, а Фрэнсис и Бози все еще стояли, крепко обнявшись. — Давай просто убьем его, — прошептал Бози. Его всего трясло. Левая половина лица на глазах распухала, и ее заливала синева. — Прошу тебя! Я больше не могу. Любимым чтением братьев была история семьи Ченчи, глава которой, безумный, злобный и живущий в разгуле, поплатился жизнью за многолетние изощренные издевательства над детьми и женой. Описание убийства Франческо Ченчи, совершенного всеми натерпевшимися членами семьи, и его обезображенного тела, брошенного в выгребную яму, приносило им ни с чем не сравнимое удовольствие, не притупившееся даже в свете того, что случилось с убийцами потом[2]. Фрэнсису шестнадцать лет, Бози — двенадцать, и он только что закончил подготовительную школу и упросил матушку отдать его в Итон. Фрэнсис и Перси учились в Хэрроу, но леди Куинсберри не могла отказать своему любимчику ни в чем, тем более, Итон — достойное место. Все уже было решено между мамочкой и ее дорогим мальчиком, но тут как снег на голову свалился маркиз, на которого изредка находил стих поиграть в отца семейства, и тогда он начинал активно интересоваться успехами сыновей в учебе или их поведением (к счастью, эти порывы никогда не длились долго). В этот раз ему было угодно знать, почему именно Итон и почему никто не удосужился поинтересоваться мнением главы семьи? Может, у него другие планы на Альфреда? Не подозревая дурного, леди Куинсберри проговорилась: в подготовительной школе Бози подружился с одним мальчиком и не может без него жить. Мальчика родители отправляют в Итон, и Бози рвется за ним, чтобы не расставаться. Почему бы и нет? Разве это не трогательно? Маркизу, однако, это вовсе не показалось трогательным. Сам он в юности был гардемарином, и Фрэнсис и Бози очень сильно подозревали, что во время службы во флоте с молоденьким, неоперившимся и, возможно, даже симпатичным Джоном Дугласом произошло нечто, потрясшее его до самых глубин души. Природу этого потрясения можно было угадать по тому, как болезненно маркиз Куинсберри относился к греческой любви, в отличие от других джентльменов его положения, старавшихся благовоспитанно не замечать это явление, особенно если оно имело форму школьных опытов, этой практически неизбежной стадии взросления любого английского мальчика из частной школы-пансиона. Маркиз не собирался во имя каких-то там приличий делать вид, будто этого зла не существует. Он был готов бороться с гнусным пороком любыми средствами и мог безошибочно распознать его под любой личиной. Школьникам он не оказывал ни малейшего снисхождения. Маркиз немедленно наложил окончательное вето на итонский проект, а когда пришедший в отчаяние Бози и сочувствующая ему и ни о чем не подозревающая леди Куинсберри принялись его упрашивать, пришел в страшную ярость и стал кричать, что знает он эту дружбу мальчиков в школе, что он не потерпит этого паскудства в своей семье, и вообще, как зовут второго мальчика, он, маркиз, собирается написать его родителям и потребовать, чтобы они приняли меры в отношении своего малолетнего содомита. Фрэнсис приехал домой на каникулы и угодил в самый разгар драмы. Бози вопил как одержимый, призывал смерть на себя и на отца, обливался слезами, бился в припадках. Словом, это была обычная истерика Бози, которого злая судьба или злые люди разлучали с понравившимся мальчиком. Узнав от матери причину скандала, Фрэнсис огорчился из-за того, что Бози, оказывается, не собирался в Хэрроу, где они могли быть вместе, но досада была быстро вытеснена сочувствием. Бози был заперт в своей комнате — не столько в наказание, сколько для того, чтобы не попадался на глаза отцу, — но Фрэнсис без труда проник к узнику через окно. — Не сходи с ума, — сказал он, забравшись с ногами на кровать, на которой безутешный Бози лежал лицом в подушку. — Кто бы он ни был, ты его скоро забудешь. Это первый раз у тебя? Конечно, сейчас тебе кажется, что такого у тебя больше не будет, но поверь мне, все впереди, в какой бы школе ты ни оказался. Бози резко вскинул голову и уставился на него широко распахнутыми глазами, покрасневшими, со слипшимися от слез ресницами. — Ты тоже?.. — догадался он. Фрэнсис коротко кивнул. До сих пор он не рассказывал Бози об этой стороне своей жизни, при всей их близости, но сейчас было глупо ударяться в отрицание. Бози просиял от восторга и крепко обнял его за шею. — Я знал, Фрэнсис, я знал! Мы с тобой так похожи! В Итон Бози, разумеется, не попал, но и в Хэрроу Фрэнсис и Перси ждали его напрасно, потому что отцовским приговором ему был назначен Винчестер. То ли маркиз просто забыл, где учатся его старшие сыновья, то ли он с чего-то вообразил, будто Винчестер в отношении мужеложства среди учащихся чем-то отличается в лучшую сторону от других школ. Об этом оставалось только гадать, потому что, будучи спрошен прямо, маркиз предоставил следующее безупречное объяснение: “Потому что я так решил”. Расспрашивать подробнее леди Куинсберри не осмелилась даже ради Бози. Как бы то ни было, Фрэнсис оказался прав: в Винчестере его брата ждало такое же раздолье, какое ждало бы в Итоне или в любом другом месте. Сначала, разумеется, ему пришлось пройти чистилище: как младшеклассник, он был своего рода общественным достоянием и проклинал свою необыкновенную миловидность, из-за которой ему просто не давали прохода, а старших братьев, которые могли бы заступиться, рядом не было. Но со временем, совершая восхождение по ступеням школьной иерархии, Бози заслужил право самому выбирать партнеров и стал как рыба в воде. На каникулы он обыкновенно привозил очередного своего раба, смотрящего на него со слепым обожанием (и великодушно передавал этого мальчика во временное пользование Фрэнсису). Конечно же, перед тем как привезти гостя, Бози удостоверивался, что отец не ожидается дома в эти дни. Леди Куинсберри по-прежнему не усматривала ничего предосудительного в том, что ее малыш заводит в школе друзей. Она ведь и сама до сих пор переписывалась с некоторыми подругами по пансиону. Фрэнсис, Перси и Бози продолжали упоенно читать историю семьи Ченчи, но Британия в золотые годы царствования Виктории была не совсем подходящей почвой для того, чтобы воспроизвести этот сюжет. Выгребные ямы были повсеместно вытеснены канализацией (во всяком случае, в тех местах, куда ступала нога братьев Дугласов), а леди Куинсберри, вместо того чтобы сговориться с сыновьями и вместе прикончить супруга с помощью ножа и молотка, в конце концов добилась развода на основании жестокого обращения и измен. С этого момента пришел конец житью в родовом гнезде Кинмаунт, потому что обе части распавшейся семьи перебрались в Лондон. Леди Куинсберри забрала с собой Бози, чему маркиз не противился, по-видимому, тоже воспринимая младшего сына как приложение к этой суке и считая, что оставить его себе — это все равно что оставить на память о бывшей жене ее руку или ногу. То есть, было бы, конечно, забавно, но ему-то ее конечности на кой? Сбагрив Бози, маркиз совершенно забыл о нем до поры до времени. Но Фрэнсис и Перси остались неотчуждаемой собственностью отца, и для них если что-то и изменилось после развода, то только в худшую сторону. Матушка, благовоспитанная леди, поддерживающая декорум в любых обстоятельствах, придавала их жизни хотя бы видимость нормальности. Теперь и эта видимость исчезла. Начался парад мачех — девок одна другой вульгарнее, к которым маркиз, тем не менее, требовал уважения со стороны сыновей. Начались сцены безобразного разгула в их лондонском доме. Все родственники и друзья семьи сочувствовали, но никто не изъявлял желания забрать к себе двух подростков и заботиться о них, хотя вряд ли этот план встретил бы сильное сопротивление маркиза, которому эти два придурка были только обузой. Сами Фрэнсис и Перси похоронили глубоко в своих сердцах воспоминания о том, что им пришлось перенести в этот поистине мрачный период, когда они еще не возмужали достаточно, чтобы зажить отдельной от отца жизнью, но не все можно оставить позади. Оба несли следы тех условий, в которых взрослели. Перси, рано познакомившись с разгулом в качестве зрителя, с удовольствием отдался ему как непосредственный участник и вырос в пьяницу и кутилу. Фрэнсис стал замкнутым и холодным. В порядке молчаливого протеста против отцовского скотства он культивировал подчеркнуто джентльменское поведение — безупречные манеры и маску невозмутимости, благожелательной или надменной в зависимости от обстоятельств. Маркиз решил, что его наследник должен поступить на военную службу, и после Хэрроу Фрэнсис отправился в академию Сандхерст. То ли отец в упор не видел, что выбрал для юноши самое неподходящее занятие, какое только можно изобрести, то ли, наоборот, видел слишком хорошо и получал от этого удовольствие. Если раньше Фрэнсис был несчастен главным образом на каникулах, когда ему приходилось существовать под одной крышей с родителем, то теперь он не знал, где ему хуже — дома или в Сандхерсте, среди муштры и армейского маразма. Фрэнсису двадцать один год, Бози — семнадцать. Погожим днем в конце лета они приехали в Торки на морскую прогулку. У Фрэнсиса имелась маленькая парусная лодка — подарок дедушки Монтгомери на пятнадцатилетие. Они с Бози любили плавать вдвоем, исследовать побережье или уходить далеко в море, убирать парус и лежать на деревянном просолившемся дне и смотреть в небо, пока лодка покачивалась на волнах. Это была одна из их тайных традиций. — Между прочим, ты мог бы и помочь, — изрек Фрэнсис, с трудом выбирая грота-фал на крепком ветру. Парус так и норовил перекрутиться. Бози, как и следовало ожидать, сделал вид, будто не услышал. Он полулежал на корме, рассеянно подбрасывая в одной руке ровное, блестящее, ярко-красное яблоко. Этих яблок они нарвали в пустующем саду по дороге на причал. Фрэнсис справился с парусом сам и закрепил конец троса за утку на мачте. Лодка взяла курс от берега, и он пересел на корму к Бози. — Тебе, — спросил Фрэнсис после того, как они какое-то время просидели плечом к плечу в уютном молчании, — не хочется попробовать с женщиной? — Зачем? — фыркнул Бози. — Просто чтобы знать, каково это. Вдруг нам понравится? Можно кинуть жребий. Тот, кто проиграет, попробует и расскажет другому. — Боюсь, что мой дух естествоиспытателя не настолько силен. — Но ведь глупо отказываться, даже не зная, от чего. Может, мы на самом деле этого хотим. — Если бы мы хотели, то давно бы попробовали. Для этого у нас есть все возможности. Я бы сказал, дожить до наших лет, ни разу не переспав с женщиной, — вот это действительно трудно, ведь все подталкивает тебя к этому, правда же? Фрэнсис только вздохнул. Он до последнего надеялся, что его вкусы — это только преходящая фаза, ведь в отрочестве так бывает со многими. Но, к своему отчаянию, он все равно улавливал разницу между собой и другими мальчиками в школе, даже если они, казалось бы, занимались тем же, что и он. Для них эти игры были не более чем заменителем настоящих совокуплений — с женщинами. Именно о женщинах они мечтали, теребя друг друга за концы в темноте дортуара. Возвращаясь в Хэрроу после каникул, они взахлеб рассказывали истории — конечно же, по большей части выдуманные — о своих любовных победах над матушкиными замужними подругами и горничными. Фрэнсис слушал их с горечью, потому что на каникулах он мечтал о них, о некоторых из них — особенно. Они бы презирали его, если бы узнали об этом. Еще острее он начал ощущать свою чужеродность в Сандхерсте. Там уже не было нужды в экспериментах друг с другом. Кадеты пользовались большей свободой, чем школьники, ездили развеяться в Лондон, а с каникул кто-нибудь непременно привозил уже не хвастливые байки, а венерическую болезнь. Фрэнсис украдкой поглядывал на некоторых, когда они в одном белье вставали к умывальникам по утрам, и беспокоился, что кто-нибудь догадается. Он прислушивался к себе и искал изменения, но напрасно. Он взрослел, а его желания оставались прежними. Он представлял себе, каким адом для него станет служба в армии — среди одних мужчин, которые одновременно источник соблазна и угрозы, и с тоской думал о том, что Бози, его единственная родная душа, может вырасти и стать нормальным, как становятся все, кроме него, Фрэнсиса. К счастью, пока ничто этого не предвещало. — Я прошу тебя, милый брат, не нужно бежать за толпой, — убежденно сказал Бози. — Гордись собой, держи голову высоко. Мы с тобой избранные, мы отмечены удивительным даром. Нам открыта самая благородная и совершенная форма любви. Да, толпа нас никогда не поймет. Когда она понимала тех, кто лучше и выше? Наоборот, ей вечно надо втоптать в грязь тех, до кого ей не дано дорасти. Но помогать всем этим людям и ронять себя в грязь до того, как они тебя обнаружат и примутся за тебя сами, — плохая идея, поверь. Фрэнсис только улыбнулся. Бози был забавно устроен: ему всегда было мало просто самому любить что-то. Нет, он непременно объявлял это что-то совершенным, величайшим, идеальным. Игры, которые ему нравились в детстве, всегда были единственными в мире стоящими играми, даже если на следующей день самому же Бози именно эта игра наскучит и он полюбит что-нибудь другое. Книги, которые он читал, немедленно объявлялись гениальными. Его любимые предметы в школе были единственным, что стоит изучать уважающему себя человеку, а на все остальное можно не тратить времени. Кто имел иное мнение, тот просто ничего не понимал, был слепцом, глупцом и плебеем. Бози совершенно не смущало, если таковых вокруг него оказывалось большинство. Он мог бы один выстоять против всего мира, ни на мгновение не усомнившись в своей правоте. Но было поистине поразительно, что Бози распространил это правило даже на их с Фрэнсисом недостойные пристрастия. Вот уж чем, казалось бы, просто невозможно гордиться, но Бози гордился все равно. Впрочем, это было к лучшему. Разговоры с братом неизменно поднимали Фрэнсису настроение, а его убежденность действовала успокаивающе. Было приятно чувствовать себя не изгоем, а рыцарем тайного ордена. Он пересел к парусу и взялся за трос, чтобы немного изменить угол к ветру. Они давно оставили позади окультуренные песчаные берега. Начинались скалистые бухточки, и Фрэнсису хотелось к ним приблизиться: это было опасно из-за риска сесть на мель, но интереснее, чем просто болтаться в море. — Ты только посмотри! — вдруг воскликнул он. По скалистому рифу ярдах в пятидесяти от них карабкался с тяжелой сеткой, наполненной устрицами, юноша примерно одних лет с Бози. Издали было не разглядеть, насколько он хорош собой, но у него определенно была худощавая тонкая фигура — то, что надо. Этого зрелища оказалось достаточно, чтобы сожаления о своей злополучной природе мгновенно оставили Фрэнсиса. — О-о-о, — оживился Бози. — На абордаж! Лихого абордажа не вышло, потому что Фрэнсис не решился идти на риф на полной скорости. Вместо этого он убрал парус и позволил лодке дрейфовать к берегу по воле волн. — Привет, — с милой детской улыбкой поздоровался Бози, когда юноша услышал приближающуюся лодку, выпрямился и обернулся к ним. — Привет... — ответил тот немного неуверенно. — Хочешь покататься? — предложил Бози, по-прежнему излучая открытое детское дружелюбие. Юноша озадаченно заморгал. Они все уже вышли из того возраста, когда подобная непосредственность считается нормой. Он приподнял из воды свою сетку, из которой выпирали устричные раковины. — Мне нужно отвезти это в город. — Если хочешь, мы доставим тебя туда, — сказал Фрэнсис. — Морем это совсем близко. Нам все равно, куда плыть. — Ну что ж… — Подумав немного, юноша погрузил в лодку устриц, следом кинул свои башмаки и наконец забрался сам, ловко перебираясь с одного скрытого под водой камня на другой. Было видно, что риф он может пройти из конца в конец с завязанными глазами, не намочив ног выше колена. Он все еще пребывал в заметном недоумении и, конечно, понял по одежде Фрэнсиса и Бози и по их манере говорить, что они ему не ровня, но на море смешно придавать слишком большое значение сословным различиям. — Мэтт, — представился юноша. Фрэнсис и Бози тоже назвали себя. Вблизи оказалось, что в Мэтте нет ничего особенного (простое плоское лицо и тусклые рыжеватые волосы), но в этом возрасте мало кто бывает по-настоящему непривлекательным. К тому же, Фрэнсис уже начал чувствовать охотничий азарт. Ему было любопытно, как далеко удастся зайти в этот раз и как отреагирует Мэтт, когда поймет, чего от него ждут. В этой неизвестности была своя прелесть. Фрэнсис снова принялся ставить парус. — Давай помогу, — вызвался Мэтт и в самом деле справился с парусом с недюжинной сноровкой. Бози полулежал на корме, грыз сочное яблоко и внимательно следил за Мэттом. — Ты собираешься продавать свои устрицы на рынке? — полюбопытствовал он. — Я знаю один ресторан, где их берут по восемь пенсов за десяток, — ответил Мэтт. — А ты не хотел бы подзаработать еще немного? — предложил Фрэнсис легким тоном, пристально глядя на него. — Скажем, фунт или два? — А… что придется делать? — озадачился Мэтт. — Ничего, — Фрэнсис подошел к нему вплотную. — Тебе не придется делать ровным счетом ничего. Не волнуйся. Бози гибким движением поднялся со своего места и обошел Мэтта сзади. Они не только сбивали с пути простых добропорядочных мальчиков вроде Мэтта. Фрэнсис показал Бози свои излюбленные охотничьи угодья — от Пикадилли, известных посвященным уголков в Гайд-парке и общественного катка в Найтсбридже, где под вечер появлялись стайки юношей легкого поведения, до грязных третьеразрядных пабов и мюзик-холлов, где за дальним столиком посиживала какая-нибудь старая жаба, похожая на евнуха, и знакомила страждущих посетителей с все теми же юношами (все эти жабы обычно удивлялись, что такие красавчики, как Фрэнсис и Бози, приходят к ним в качестве клиентов, а не рабочей силы). Проще простого осудить Фрэнсиса за то, что он развращал младшего брата, но в действительности он старался защитить Бози и провести его наиболее безопасным путем в мир порока, куда тот все равно проник бы сам, но, поскольку осмотрительность была ему чужда, набил бы по пути всевозможные шишки. Фрэнсису в свое время приходилось самостоятельно осваиваться в этих лабиринтах, и не поддавалось исчислению, во сколько скверных ситуаций он влипал, от скольких вымогателей откупался. Само собой, богатенький молокосос был легкой добычей для любого подонка. Но Бози вряд ли остановили бы все эти опасности. Ему казалось, что он не просто ищет удовольствия, нет, он выполнял свой священный долг. Он продолжал считать себя и Фрэнсиса существами высшего порядка. Это веру подкрепляло запойное чтение всего подряд на волнующую Бози тему — от диалогов Платона до публикаций в медицинской периодике (как правило, французской, потому что не приходилось и мечтать о том, чтобы что-нибудь подобное было опубликовано по эту сторону Ла-Манша). Бози отслеживал эти публикации и немедленно выписывал нужные номера журналов, которые, как правило, попадали к нему без затруднений, поскольку таможенникам не приходило в голову, что скучное научное издание, пусть даже французское, может содержать что-то, оскорбляющее общественную нравственность. Из этих текстов можно было понять, что мужчины, предпочитающие свой пол, более чувствительны, чем их нормальные собратья, отличаются более развитой душевной организацией, часто превосходят любителей женщин в интеллектуальном отношении и обладают большими творческими способностями. Бози приносил эти статьи Фрэнсису, который все еще продолжал стыдиться себя. — Вот только не надо оставлять это здесь, — забеспокоился как-то Перси, увидев, что младший брат притащил в их дом очередное занимательное чтение. — Вдруг отец найдет? — Он не знает французского, — фыркнул Бози. — И еще гордится этим. — Что-то он все же понимает по-французски, — возразил Фрэнсис. — А на такие вещи у него просто нюх. — Если бы у него был “нюх”, он бы первым делом унюхал нас с тобой, дорогой. — Бози лучезарно улыбнулся. — Будьте осторожнее, вы двое, — продолжал беспокоиться Перси. — Это не игра. Он просто пристрелит вас обоих, если узнает. “Как жаль, что Перси у нас обычный”, — часто вздыхал Бози в разговорах с Фрэнсисом. Таким сокрушенным тоном говорят о тяжелых болезнях близких или о досадных изъянах и странностях. Перси не осуждал их, но им ни разу не удалось уговорить его присоединиться к ним хотя бы из любопытства. Когда они становились слишком уж настойчивы в своем прозелитизме, Перси даже сбегал в свою комнату и запирал дверь. Поэтому они, хотя любили его, не чувствовали с ним того абсолютного единения, которое существовало между ними. Объединенные своим пороком, Фрэнсис и Бози совершенно замкнулись друг на друге и обособились даже внутри своей семьи. Старшие родственники озадаченно хмурились, вслушиваясь в полный намеков и иносказаний язык, на котором они разговаривали друг с другом. На семейных фотографиях они постоянно позировали немного в стороне от основной группы, нежно обнявшись и прижавшись щекой к щеке. Из-за того, что они были так ласковы и тактильны друг с другом, кое-кто неверно истолковывал их отношения и подозревал их в поистине чудовищных вещах. Эти подозрения подкрепляла привычка братьев не просто обмениваться мальчиками, но делиться ими непосредственно на месте. Выглядело, в самом деле, так, будто Фрэнсис и Бози, не решаясь перейти черту, просто подходили к ней так близко, как могли, и брали в постель третьего в качестве своего рода посредника. Нельзя сказать, что братья ни разу в жизни не задумывались об этом. Они, к тому же, идеально соответствовали своим собственным вкусам, потому что оба любили классически красивых, утонченных, томных и изнеженных юношей. Диво ли, что когда они долго скитались по лондонским притонам и никак не могли найти желаемого, жадные, лихорадочно горящие от охотничьего азарта глаза одного из них все чаще останавливались на другом? В такие моменты они жалели о том, что родились братьями. Но главным препятствием было не кровное родство, а то, что они не могли договориться, кто из них будет играть первую скрипку, а кто удовольствуется второй. Ролью ведущего партнера ни один из них категорически не желал поступиться даже ради любимого брата. Фрэнсис окончил Сандхерст одним из последних по успеваемости. Тем не менее, назначение он получил такое, о котором его более успешные в учебе, но не столь знатные однокашники могли только мечтать, — в Колдстримский гвардейский полк. Полковник Бэрроу был приятелем маркиза Куинсберри и не просто согласился пригреть у себя его отпрыска, но и относился к нему исключительно мягко и снисходительно — на первых порах. Идиллия продолжалась до тех пор, пока полковник не вызвал Фрэнсиса для разговора наедине и не сказал ему отеческим тоном: — Мальчик мой, я верю, вы станете прекрасным офицером, когда освоитесь, но, между нами, вам не мешало бы отрастить усы. Подумайте сами, как солдаты должны воспринимать командира с девичьим личиком? Фрэнсис скривился. Любую растительность на лице (как, впрочем, и в других местах, кроме, собственно, волосистой части головы) они с Бози считали гадостью. — Но, сэр, усы мне не к лицу, — попытался возразить он. — Вздор! — отрезал полковник. — Не родился еще мужчина, которому была бы не к лицу пара славных усов. Вот что: даю вам отпуск на три недели. Этого срока вам должно хватить, чтобы вернуться к нам в мужественном облике, подобающем британскому офицеру. Фрэнсис провел отпуск у Бози, который в том году поступил в Оксфорд. Тамошняя утонченная обстановка подходила ему даже больше, чем незатейливый мальчишеский разврат в Винчестере. Бози вращался в кругах интеллектуальных, образованных уранийцев[3] из числа студентов и младших преподавателей. Все они, разумеется, были в него влюблены, но и Фрэнсис тоже произвел фурор, когда приехал погостить. Гвардейская форма оказывала поистине неотразимое воздействие на эстетствующих джентльменов. Ненавидевший свой мундир Фрэнсис почти смирился с ним, когда обнаружил, что, кажется, ему удалось затмить Бози. Он чудесно провел время в Оксфорде и вернулся в Виндзор, где был расквартирован его батальон, не только с роскошными усищами, но и любовно поглаживая на груди густую, волнистую бороду. — Теперь я выгляжу достаточно мужественно, сэр? — скромно спросил он командира. — Хм… Видите ли, Дуглас, — полковник Бэрроу пришел в замешательство, — результат впечатляет, но вы, пожалуй, перестарались. Нет-нет, исполнительность — это прекрасное качество для офицера, в нашем деле лучше переделать, чем недоделать, но все же, Дуглас, такая борода — это, знаете ли, лишнее. Я призываю вас, сынок, ограничиться усами. В крайнем случае, допустима небольшая бородка с бакенбардами, но не эта бородища патриарха, договорились? Как это вам удалось обзавестись ей так скоро? Наверное, какой-нибудь чудодейственный бальзам? — Нет, сэр, просто счастливая наследственность, — с серьезным видом объяснил Фрэнсис. — Также я ел много рыбьего жира в эти три недели. Он способствует росту волос. На следующий день он полностью избавился от бороды, как и было велено, зато щеголял обширными бакенбардами. В сундучке, которым он разжился в пастижерской лавке, хранилось еще много бород, усов и баков разных форм и стилей. — Кажется, сопляк, вы решили надо мной издеваться? — наконец-то догадался полковник. Фрэнсис сам не знал, зачем так неразумно себя повел. Первоначальный замысел состоял в том, чтобы просто обзавестись накладными усами для успокоения полковника, но, оказавшись в пастижерской лавке и обнаружив там просто залежи всякого добра, он не удержался от искушения превратить все в клоунаду. Он слишком ненавидел армию, эти дурацкие правила, этот нелепый культ мужланства, которые здешние дуболомы принимали за мужественность, чтобы не устроить бунт, как только представилась возможность. Возможно, Фрэнсис спас бы свое положение, если бы взялся за ум и отрастил настоящие усы, но на это он никак не мог пойти. В итоге он совершенно выпал из фавора у полковника, и можно было предвидеть, что, при отсутствии всякого служебного рвения, вызвать которое в себе он не смог бы даже под угрозой смерти, надолго в гвардии он не задержится и вылетит в простой армейский полк. Его отправят служить в какую-нибудь вонючую дыру в Ирландии, где одни вересковые пустоши, овцы и ирландцы, которые вас ненавидят, или, упаси господь, в дикую жаркую колонию за океаном. Он сопьется там от тоски или вовсе вздернется. Таковы были перспективы Фрэнсиса, когда произошла встреча, изменившая эту не слишком привлекательную траекторию. Он приехал на охоту в имение дедушки Монтгомери. Бози в тот раз с ним не было. Если бы он тоже явился, скорее всего, все вышло бы совсем иначе, но Бози не любил охоту, как и спорт в целом, считая это занятие недостойным эстета. Однако Фрэнсису нравилось охотиться. Ради этого удовольствия он был готов вытерпеть даже завтрак-пикник с шампанским, который дедушка по традиции устроил перед началом и который, как и все светские сборища, нагнал на Фрэнсиса жуткую тощищу. Фрэнсис и Бози были совершенно чужды большому свету, хотя происхождение, красота и манеры позволили бы им обоим блистать, пожелай они того. Если им не удавалось избежать участия в очередном званом вечере, они, к отчаянию матушки, вели себя как сущие дикари — прятались в углу за кадкой с пальмой, не заводя знакомств, не вступая в разговоры, о танцах и говорить нечего. Жовиальному Перси вечно приходилось одному отдуваться за всех троих. Светское общество заслуживало презрения из-за чопорности и слепой приверженности приличиям, из-за скучных, пустых и ужасно тривиальных разговоров (это особенно раздражало интеллектуала Бози), а также из-за того, что немногочисленные симпатичные юноши отказывались понимать намеки, зато барышни на выданье просто не давали проходу. По большому счету, главное, ради чего молодые джентльмены и девушки выходят в свет, — это брачные игры, но для Фрэнсиса и Бози они не имели ни малейшего смысла. Итак, Фрэнсис маялся на завтраке, уныло шатаясь по лужайке вокруг накрытых столов и ловко избегая мамаш, которые следили за ним коршунами в ожидании момента, когда можно будет подсунуть ему дочурку (“Виконт Драмланриг, вы, конечно же, присмотрите за Вайолет? Она первый раз выезжает на охоту, и я ужасно боюсь за нее, это же так опасно, столько несчастных случаев — не счесть! Вайолет, ты слышала? Держись поближе к виконту Драмланригу!”). Вдруг он почувствовал на себе взгляд — особый пристальный взгляд, понятный лишь посвященным. Это было так неожиданно, что Фрэнсис в первую секунду даже не поверил собственным ощущениям. Но нет, на него определенно пялилась пара ярких голубых глаз, и Фрэнсис едва заметно повернул голову и установил зрительный контакт, поднял брошенный ему невидимый мячик, — больше машинально, оттого, что его застали врасплох, чем с какими-то осознанными намерениями. Они пристально смотрели в глаза друг другу, пока кто-то из гостей нечаянно не встал между ними. Фрэнсис медленно обошел стол, взял бокал с шампанским и снова почувствовал на себе тот же взгляд, от которого так приятно вибрировали нервные окончания и слегка покалывало кожу на спине. Он опять откликнулся и даже слегка улыбнулся одной стороной рта. Так оно и продолжалось — они двигались параллельным курсом по лужайке для пикника, от одной группы гостей к другой, от стола с закусками к лакею с бокалами на подносе, и переглядывались, словно были на катке в Найтсбридже, в мюзик-холле “Шарман” или другом месте, в котором принято знакомиться. Фрэнсис настолько увлекся, что даже не сразу осознал: джентльмен, с которым он играет в гляделки на лужайке в дедушкином парке, среди ни о чем не подозревающих гостей, — не кто иной, как граф Розбери, министр иностранных дел. “О боже мой, — подумал Фрэнсис, когда до него дошло. — Ну и дела”. Лорд Розбери совершенно не был героем его романа. По возрасту он годился Фрэнсису в отцы и не имел ничего общего с хрупкими женственными мальчиками, которых предпочитали братья Дугласы. Но этот неожиданный флирт был так забавен и увлекателен, что Фрэнсис продолжал. К тому же, ему было лестно, что он заинтересовал такую видную персону. Когда он подошел к дедушке намекнуть, что уже полдень и не пора ли начинать, лорд Розбери тоже приблизился будто по случайности, и Альфред Монтгомери не упустил возможность представить важному гостю своего старшего внука. Лорд Розбери, разумеется, не позволил себе ничего лишнего и благосклонно, но без особой заинтересованности уронил несколько пустых фраз, принятых при знакомстве. У него был звучный, мелодичный баритон. Его лучистые голубые глаза имели магнетический блеск, свойственный тем, кто ощущает власть над людьми и привык вести их за собой. Несмотря на ауру значительности и силы, он был большим шармером и сразу располагал к себе. На охоте, когда она наконец началась, им представилась не одна возможность перемолвиться словом без свидетелей. Лорд Розбери вел себя очень тактично, поэтому его внимание не было противно Фрэнсису. — У вас не найдется сигареты? — обратился к нему Розбери на привале. — Похоже, я потерял свои в пылу охоты. — О, конечно. — Из озорства Фрэнсис не ограничился тем, что протянул ему раскрытый портсигар, но сделал так, как было принято среди эстетов: сам достал сигарету, прикурил и изысканным и интимным жестом вставил министру в рот. Тот остолбенел, но Фрэнсису не показалось, что эта вольность его рассердила. В другой раз Розбери направил лошадь к нему и поехал рядом по узкой тропинке. — Я все время думаю, — заговорил он, — об одном случае на охоте, который произошел в первом столетии после Рождества Христова. Император Адриан охотился на льва в Ливии. Вдруг загнанный зверь бросился на юного охотника из свиты цезаря. Адриан сам устремился на помощь и, рискуя своей жизнью, убил льва и спас юношу... которого звали Антиноем. — Розбери меланхолически вздохнул. — Даже не знаю, почему этот эпизод из античной истории прямо-таки преследует меня сегодня. — У меня тоже бывают странные мысли, — улыбнулся Фрэнсис. — Вот как? Поделитесь ими со мной? — Может быть, может быть… Со временем Фрэнсис настолько преисполнился к Розбери симпатии и доверия и так свободно почувствовал себя в его компании, что в какой-то момент вдруг опомнился и обнаружил, что увлеченно рассказывает ему историю с накладными усами и другие байки из своей не слишком блистательной полковой жизни. Розбери от души хохотал. — Однако, — сказал он, когда приступ веселья улегся, — похоже, вы не слишком дорожите своей службой. — Я ее ненавижу, — страстно признался Фрэнсис. — Мы с армией совершенно несовместимы. Каждый день в полку для меня хуже каторги. — Как же вас угораздило туда попасть? В детстве грезили о военной романтике, подвигах и славе, но проза жизни, как водится, убила мечты? — Если бы! Меня заставил отец. Поскольку у меня нет своего состояния и я полностью завишу от него, выбора у меня тоже нет. Розбери кивнул с видом сочувствия. — А что думает об этом ваш дед? Мне показалось, он вас любит. — Он тоже считает, что мне нужно чем-то заниматься, — поморщился Фрэнсис. — Чем-то заниматься нужно всем, но с каких пор это “что-то” свелось к военной службе? Есть же и гражданская. — Бумажная работа? Фу, терпеть не могу! Уж лучше армия — вы хотя бы на свежем воздухе, а не в пыльном кабинете. Розбери снова засмеялся и принялся рассказывать о жизни своего министерства и дипломатического корпуса: о переговорах и конгрессах, о приемах, банкетах и балах, о подковерных интригах, тайных сговорах и шпионаже, о блестящих дворах Европы и самых экзотических уголках мира с совершенно безумным этикетом и обычаями. Зачарованно слушая его, Фрэнсис понял, что больше всего на свете хочет быть дипломатом. Никогда раньше он не думал о своем призвании и не имел никаких амбиций. Если Бози считал себя поэтом, то Фрэнсис ни к чему не стремился и просто существовал в ожидании счастливого дня, когда отец сыграет в ящик и они с братом наконец-то смогут зажить в свое удовольствие. И вдруг все изменилось, и он представил себя, умного, искушенного, светского, на переговорах или на придворном торжестве в раззолоченных покоях Шенбрунна или Зимнего дворца... Вот для какой жизни он был рожден. Но, конечно, для такой карьеры нужен Оксфорд или Кембридж, а не военная академия, в которой его дотащили за уши до выпускных экзаменов исключительно из жалости. — А что до бумажной работы, то я и сам ее ненавижу, — закончил Розбери. — К счастью, мне обычно есть, на кого ее свалить. Кстати! Мне как раз нужен секретарь. Мой драгоценный Гилмур давно заслужил повышение и не получил его до сих пор только потому, что мне некем его заменить. По его выжидательному взгляду Фрэнсис догадался, что это деловое предложение. — Вы хотите, чтобы я… — растерянно сказал он. — Но я ведь ничего не умею. — Это самая первая ступень, на которой не надо ничего уметь, — успокоил его Розбери. — Вы владеете иностранными языками? — Французским. — Для начала сойдет, но будет неплохо, если выучите еще, например, немецкий. В остальном вы кажетесь сообразительным и способным юношей. Место секретаря — хорошая возможность для вас разобраться, как все устроено в моем ведомстве. Если проявите себя хорошо, я вас со временем продвину. В любом случае, это спасет вас от армии и необходимости отращивать усы. Не уверен насчет вашего отца, но у вашего деда точно не будет сомнений в том, что вы действительно заняты делом. Лорд Розбери уехал сразу после охоты и не остался на ужин, потому что его призывали дела. Прощаясь, он велел Фрэнсису подумать и сообщить ему о принятом решении письмом, и Фрэнсис сразу же отправился за советом к дедушке. Тот удивился и растерялся еще сильнее, чем сам Фрэнсис. — Ты уверен, что лорд Розбери не шутил? — уточнил он осторожно. — Я и сам подумал так поначалу, — ответил Фрэнсис, — но он был серьезнее некуда. — Что ж, он не стал бы так долго беседовать с тобой, если бы ты не показался ему заслуживающим внимания, перспективным молодым человеком, — изрек дедушка с гордостью. — Стало быть, он разглядел в тебе нечто такое, чего до сих пор не замечали мы, твои родные. Фрэнсис отвернулся, чтобы скрыть неуместную шаловливую улыбочку. — С лордом Розбери ты не пропадешь, — продолжал Альфред Монтгомери. — Он славится своим умением выбирать толковых молодых людей. Сколько их уже сделало карьеру при нем! Фрэнсис прикусил щеку изнутри. — На твоем месте я ухватился бы за эту возможность обеими руками, — заключил дедушка. — Тебе несказанно повезло. На следующий же день Фрэнсис написал лорду Розбери о своем согласии. Спрашивать позволения у отца он не стал, понимая, что вряд ли его получит. Маркиз Куинсберри, по счастью, находился в то время в Монте-Карло. Когда он приедет, узнает и начнет выражать недовольство, Фрэнсис объяснит, что не имел времени связаться с ним, ведь лорд Розбери ждал ответа в кратчайшие сроки. Хорошо, что дедушка на его стороне. Конечно, у него не было иллюзий насчет того, какие именно качества разглядел в нем министр иностранных дел, но его это не смущало. Наоборот, он был намерен извлечь из его симпатии все возможные выгоды. Разумеется, спать с Розбери Фрэнсис не собирался, ни за что. Но он был уверен, что ему не придется даже рассматривать такую возможность. Они оба были джентльменами, и Фрэнсис не ожидал от будущего патрона никаких бесчестных поступков. Прежний Фрэнсис в жизни бы не поверил, что способен по доброй воле просыпаться засветло и являться на службу, еще когда дверь отпирал не швейцар, а ночной сторож. Эти часы, самые тихие и спокойные, он посвящал делам, требующим наибольшей сосредоточенности, — составлению важных писем, резюме, справок, чтению проектов договоров, нот и меморандумов, которые надо было изучить на предмет того, внесены ли в них правки министра и учтены ли его комментарии. Не раз ему приходилось возвращать эти документы их составителям. — Простите, сэр, но я не могу предложить лорду Розбери этот договор для визирования до тех пор, пока в нем не появится пункт о статусе земель к северу от озера Джордж. Это пожелание было высказано лордом Розбери в комментариях к предыдущему проекту. Заместитель министра, молодой и талантливый мистер Эдвард Грей смотрел на Фрэнсиса, с трудом скрывая раздражение: “Какое твое дело, скажи на милость? Кто ты вообще такой?” Но он, разумеется, не мог заявить такое доверенному лицу шефа, и ему пришлось снизойти до объяснений: — Бельгийцы не подпишут это соглашение, если на них давить прямо сейчас по поводу чертова озера Джордж. Как только я включу этот пункт, переговоры можно считать завершенными — и не в нашу пользу. Я готов объяснить все это лорду Розбери, если вы устроите нам рандеву. Фрэнсис покачал головой. — Боюсь, вы только вызовете его раздражение. Лорд Розбери считает, что вам следует проконсультироваться по этому вопросу с мистером Фредериком Лугардом и, возможно, привлечь его к переговорам. Пока этот способ не испробован, нам лучше не беспокоить шефа, не находите? Мистер Эдвард Грей с бесконечно усталым видом протянул руку за папкой с документами. — Ладно, я посмотрю, что можно сделать. — Благодарю за понимание, сэр, — светски улыбнулся Фрэнсис. — Если лорд Розбери спросит, где проект договора, скажу ему, что консультации затянулись. — Не сомневаюсь, Дуглас, вы всегда найдете, что сказать, вы ведь такой умный, — не удержался мистер Грей, но Фрэнсис легко простил ему сарказм и удалился мягкой поступью, спокойно улыбаясь. Неужели сам мистер Грей вел себя иначе, когда был просто перспективным молодым человеком, которого открыл Розбери и пригрел у себя на груди? Теперь он заместитель министра в тридцать лет. Фрэнсис собирался к его годам подняться еще выше. Он научился расшифровывать пометки, которые Розбери оставлял на полях документов, даже если они сводились к риторическим фигурам вроде: “Какого черта?!” или вовсе вопросительным и восклицательным знакам, и переводить их на общечеловеческий язык: “Мы не давали таких гарантий” или “Этот пункт требований нуждается в уточнении”. Он быстро усваивал правила игры, даже если поначалу они казались ему дикими. — Вы, конечно же, все слышали и запомнили? — спросил его Розбери, проведя встречу наедине с министром колоний лордом Рипоном. — Слышал, сэр? — опешил Фрэнсис. — Вы же разговаривали за закрытыми дверями. Розбери застонал от отчаяния. — Только не говорите мне, что вы не подслушивали. — Я никогда не посмел бы, сэр, — заверил его Фрэнсис с честными глазами. Это была правда. Хотя он с первого дня в министерстве вошел во вкус тайн и интриг, шпионаж за шефом представлялся ему самоубийством. — Послушайте, дитя мое, — серьезно сказал Розбери, — я не собираюсь тратить время на то, чтобы вводить вас в курс дела. Потрудитесь впредь добывать информацию сами. Не беспокойтесь, если она не предназначена для ваших ушей, я позабочусь о том, чтобы вы ее не услышали. В остальных случаях подслушивайте смело, только постарайтесь не попадаться. И Фрэнсис в кратчайшие сроки стал мастером подслушивания, наловчившись использовать для этой цели любые подручные средства — от стакана, приставленного к стене, до каминных труб. Розбери был большим любителем поработать из дома, и ладно бы речь шла только о его лондонском особняке, но в сезон охоты его с большей вероятностью можно было застать в одном из шотландских замков. Не счесть, сколько раз Фрэнсису приходилось кататься к нему для решения неотложных вопросов. Случалось, что он находил министра в лесу или в поле, и тот подписывал бумаги где-нибудь под кустом, перчаткой стряхивая с листа опавшие листья и дождевые капли. Однажды Розбери нежданно-негаданно объявился в министерстве. — Я думал, вы охотитесь сэр, — растерянно сказал Фрэнсис, когда открылась дверь и шеф как ни в чем не бывало прошествовал через секретарскую в свой кабинет. — Сезон охоты для меня завершился, Дуглас, — объяснил Розбери. — Я сломал ключицу. Приглядевшись, Фрэнсис убедился, что у него под визиткой в самом деле угадываются очертания лубков. В правительстве, парламенте и прессе такую манеру вести дела порицали, но Фрэнсис восхищался шефом и собирался брать с него пример, когда тоже займет какой-нибудь важный пост. Это была не скучная кабинетная работа, как в других ведомствах, а насыщенная, увлекательная жизнь, и Фрэнсис наслаждался каждой ее минутой. Ему нравилось само здание министерства в стиле итальянского Ренессанса. Оно было построено относительно недавно, поэтому было новеньким, современным и удобным (в частности, полностью электрифицированным — роскошь, которой не могла похвастаться даже резиденция премьер-министра на Даунинг-стрит). Служащие, вплоть до низших клерков, были рафинированные и светские, под стать главе ведомства. В таком обществе было просто приятно находиться. Фрэнсис сопровождал Розбери на заседания Кабинета ее величества и видел своими глазами это средоточие высшей власти, этот стол, за которым решалась судьба Империи, а значит, половины мира. У него захватывало дух от близости к небожителям, несмотря на то, что он ясно видел: они — просто люди, такие же, как все. Мистер Гладстон усталый и немощный, его руки в старческих пятнах жалко трясутся. Говорят, он скоро должен уйти и уступить место шефу Фрэнсиса. Канцлер казначейства сэр Уильям Харкорт люто ненавидит шефа Фрэнсиса, и с полной взаимностью, и именно поэтому они так любезны и сердечны друг с другом, прямо лучшие друзья. Остальные к Розбери довольно прохладны. Они, конечно же, завидуют его богатству, лоску, харизме, популярности, блестящим ораторским способностям, а также тому, что он скоро станет здесь хозяином, и тому, как легко ему далось это возвышение. Они не знают, как много Розбери на самом деле работает, просто он делает это по-своему, не просиживая штаны за столом, как они. Он встречается с иностранными послами в опере и обольщает их за ужинами у себя дома. Его ум все время работает на решением задач. Сколько раз посреди бала или званого вечера он отзывал Фрэнсиса в сторону и диктовал ему письмо или оставлял распоряжения. Канцлер Харкорт и его сынок Льюис, которого все фамильярно называли Лулу, попытались привлечь Фрэнсиса на свою сторону, и тот с согласия Розбери сделал вид, будто готов предать благодетеля, и заманил обоих в небольшую, но эффектную ловушку. Конечно, правительство это не потрясло до основания, это была лишь одна из бесчисленных интриг, которые разыгрывались в Уайтхолле каждый день, но Фрэнсис получил от нее невероятное удовольствие. Интриги, начатые в правительственных кулуарах, обычно продолжались в светских салонах, и Фрэнсис полюбил бывать в обществе. Ему даже стала нравиться компания женщин — не барышень на выданье, разумеется, а зрелых, умных, элегантных леди. На балах от него, как от всякого молодого человека, ожидали, что он будет танцевать, и он стал танцевать, и это ему неожиданно тоже пришлось по душе. Он был легок, грациозен и музыкален. Ему нравилось, проносясь стремительными глиссадами, улавливать в зеркалах свой стройный силуэт в превосходном фраке и свою красивую партнершу. Все, что он так сильно презирал по неведению, на деле оказалось просто восхитительным, и иногда он сам себе удивлялся и спрашивал себя: “Неужели это действительно я?” Он встретил на охоте лорда Розбери и улыбнулся ему, и это все решило, будто кто-то невидимый взмахнул волшебной палочкой. Разве так бывает? Разве можно вдруг переродиться в совершенно другого человека? Маркиз Куинсберри отнесся к переменам в жизни наследника без восторга, но был вынужден смириться, когда убедился, что тот с первых дней на новой службе делает успехи. Однажды Фрэнсис встретил отца в клубе. Делать было нечего, пришлось подойти. Маркиз был в обществе своего приятеля, мистера Генри Лабушера[4], и тот приветствовал Фрэнсиса, имея в виду его недавнее вступление в Либеральную партию: — А, вот и мой молодой соратник! Вы, конечно же, знаете, маркиз, что виконт Драмланриг теперь принадлежит нам? — До сих пор сам не свой от стыда, — буркнул родитель. — Мой родной сын в той самой шайке, которая тащит Англию в пропасть. Лабушер дружески потрепал его по рукаву. — Не будьте вы таким твердолобым тори! Признайте, что за нами будущее. — Ага, как же. Я не понимаю, что вы делаете среди этих людей, дружище. Особенно после того, как они поступили с вами. Фрэнсис понял, о чем говорит отец: мистер Лабушер должен был войти в состав правительства, но его кандидатура была заблокирована Розбери, который пригрозил, что подаст в отставку сам, если этому идиоту дадут хоть самый завалящий портфель. Тогда “Лабби” в утешение пообещали место посла в Вашингтоне, но беда была в том, что назначение послов находилось в тех же самых руках. “Ну нет, великий законодатель нужен нам здесь, — сказал Розбери, когда его снова стали просить за мистера Лабушера. — Подданные ее величества не вполне понимают, какой должна быть их половая жизнь, и взирают на него с надеждой. Столько важных аспектов еще не регламентировано, и без мистера Лабушера мы никак не обойдемся”. — Мне очень жаль, что соглашение по поводу вашей кандидатуры еще не достигнуто, мистер Лабушер, — вежливо солгал Фрэнсис. — Уверен, что лорд Розбери вскоре передумает. — Никогда он не передумает, — ответил Лабушер преувеличенно легким тоном, будто ему все равно. — Я староват, да и рожей, пожалуй, не вышел. Все мы знаем, кем надо быть, чтобы рассчитывать на какую-либо должность при нем. Я, разумеется, не имею в виду вас, виконт Драмланриг, — дипломатично прибавил он. — Уверен, вы просто еще не разобрались, к кому попали. — А к кому он попал? — заинтересовался маркиз. — Это наш секрет Полишинеля, — засмеялся Лабушер. — Лорд Розбери очень любит окружать себя цветущими юношами. — Лорд Розбери верит в молодость, — поспешно вмешался Фрэнсис, желая увести разговор от опасной темы. — Он ведь и сам своего рода вундеркинд. Я слышал, что первый пост в правительстве ему предложили, когда ему было всего двадцать четыре года. — И он отказался, — подхватил Лабушер. — Знаете, почему? — Не считал себя готовым? — Что вы! Чтобы он хоть раз в себе усомнился?! Нет, была другая причина — его слишком тесная дружба с юношей из очень хорошей семьи. О них уже начали поговаривать, и даже Розбери понимал, что с таким шилом в мешке лучше держаться в тени и не привлекать внимания. Родители отправили того юношу в заграничное путешествие, чтобы спасти от влияния Розбери, и там я не помню, что произошло, но, в общем, он неожиданно умер при каких-то странных обстоятельствах. Розбери убивался по нему совершенно открыто, надел траур — вообразите себе только — и обвешал все церкви мемориальными досками. Он попытался и в Оксфорде водрузить мемориальную доску, но там все слишком хорошо помнили эту парочку, они ведь там учились оба, и ему отказали. Жуткий был скандал. Я удивляюсь, что сегодня о нем почти не вспоминают. Все-таки, — заключил мистер Лабушер с сожалением, — у людей поразительно короткая память. Пока Лабушер рассказывал, Фрэнсис опасливо косился на отца, ожидая взрыва. Но маркиз молчал, лишь постукивал костяшками по подлокотнику кресла. — Это все вздор, отец, — заявил Фрэнсис, когда Лабушер наконец-то оставил их вдвоем и отошел, чтобы поздороваться со своим знакомым. — Мистер Лабушер просто ненавидит лорда Розбери. В чем-то его можно понять, но распускать такие ужасные и необоснованные слухи просто низко. Я не заметил ничего подобного и не слышал таких разговоров за все время работы в министерстве. Наоборот, все знают, что лорд Розбери очень любил свою жену. — Еще бы ему не любить свою еврейскую жену, которая принесла ему такие деньжищи, да, к тому же, так удачно померла, — хмыкнул маркиз. — У него и без нее было много денег, — горячо возразил Фрэнсис. — Этот брак не принес ему никаких выгод, только осложнения, если уж на то пошло. Он женился по любви. — Да у твоего Розбери прямо на лице написано, что он педераст. Мне надо было сразу догадаться, зачем ты ему понадобился. Фрэнсис поджал губы и холодно сказал: — Очень жаль, отец, если вы всерьез считаете, что я ни на что больше не гожусь. Но вообще-то в министерстве я на хорошем счету. Можете спросить у кого угодно. — И Розбери ни разу к тебе не лез? Фрэнсис заставил себя рассмеяться. — Какая дикая чушь! Нет, конечно. Я бы ни за что этого не потерпел. Фрэнсис не солгал отцу. Розбери в самом деле к нему не “лез”. Он постоянно давал понять, что секретарь ему небезразличен, но это было настолько невинно и даже забавно, что не вызывало у Фрэнсиса никаких неприятных чувств. — Мне нравятся ваши духи, Дуглас, — сообщил как-то Розбери и поманил его пальцем. Фрэнсис, который только что отошел от его стола, вернулся и послушно наклонился, позволив шефу вдохнуть воздух возле своей шеи. И это было все. Никакого физического контакта не произошло, и, ей-богу, даже мужчина с обычными вкусами не понес бы ни малейшего урона, а уж Фрэнсису и вовсе было не трудно. В другой раз Розбери проходил через секретарскую как раз в тот момент, когда Фрэнсис менял бутоньерку перед зеркалом. — Ага, Дуглас, — сказал он, — я вижу, вы наконец-то заняты по-настоящему важным делом. Фрэнсис положил цветок граната, который уже отслужил свое и начал увядать, на полочку перед зеркалом. Розбери приблизился, взял его и прижал к лицу с мечтательным видом, то ли нюхая, то ли касаясь губами пламенеющих лепестков. — Гранатовое дерево растет у меня в саду в Неаполе, — поведал он. — К Рождеству мне всегда присылают плоды. У них зерна великолепного цвета запекшейся крови и сладкие как… как самый лучший поцелуй. И он медленно и рассеянно удалился в свой кабинет, прихватив цветок, но Фрэнсис был не в претензии. Он для этого и отложил старую бутоньерку в сторону. Нужно время от времени радовать начальство. Все эти сцены, разумеется, происходили наедине, но надо понимать, что уединение всякий раз было очень условным. В секретарскую в любой момент мог войти кто угодно, а под дверью начальственного кабинета можно было подслушивать. Поэтому на службе между ними не могло произойти ничего, вопиюще нарушающего приличия. Но и домашняя обстановка не располагала к вольностям. Розбери частенько приглашал Фрэнсиса на обед, однако за столом также присутствовали другие гости, а если обед проходил в совсем интимной обстановке, то дети. Детей было четверо — поровну мальчиков и девочек. Старшей, леди Сибил Примроуз, было тринадцать, младшему, достопочтенному Нейлу Примроузу, — десять. Это были хорошие дети, благовоспитанные не благодаря муштре и страху, а из природной сознательности. Отец нежно любил их, а они его боготворили, но при этом ни капли не боялись. Фрэнсис до сих пор даже представить не мог, что возможны такие счастливые и гармоничные родительско-детские отношения. Не только в своей злосчастной семье, но и в других домах он не видел такой идиллии, установленной, судя по всему, покойной леди Розбери, и теперь все как один старательно и торжественно поддерживали, точно отправляли религиозный культ, заведенные ею порядки. Однажды Фрэнсис и Розбери работали в кабинете, и вдруг в пять часов к ним вошла младшая девочка, леди Маргарет, с любовно сервированным подносом. — Ваш чай, папа, — сообщила она. Судя по тому, что Розбери не удивился, это было у них в обычае. По-видимому, раньше их мать приносила чай заработавшемуся супругу. Фрэнсис представил себе, как две девочки, едва вышедшие из детской, делят между собой ее обязанности, и у него сжалось горло. У себя дома Розбери вел себя с Фрэнсисом еще более сдержанно, чем в министерстве, что было вполне понятно: как можно совершить что-то неприличное под той самой крышей, под которой живут твои обожаемые дети и где чуть ли не с каждой стены за тобой следят темные миндалевидные глаза дорогой усопшей? Леди Розбери была представлена в самых разных обличьях — от парадных портретов, написанных Винтерхальтером и Больдини, на которых она позировала в драгоценностях и пышных туалетах, до интимных фотографий в кругу семьи. Был один снимок супругов вдвоем. Они смотрели не в объектив, а друг на друга. Ее лицо светилось от нежности, а его глаза выражали всю гордость мужчины, обладающего величайшим сокровищем. Было, конечно, чертовски интересно, как несомненная любовь к жене совмещалась в Розбери с греческими устремлениями. Все-таки он был весьма загадочной личностью. Фрэнсис не рассказывал Бози о своих двусмысленных отношениях с шефом, чувствуя, что понят не будет. Бози мог разболтать этот секрет или сыграть над Розбери какую-нибудь из своих шуточек, а шеф такого совсем не заслуживал. Бози так и не осознал, какие важные перемены произошли в жизни его брата. Для него между армией и министерством иностранных дел не было никакой разницы. И то, и другое одинаково убивало душу, и Бози ничего не желал об этом знать. В его мире такой пошлости просто не существовало. Тем не менее, близость между братьями сохранялась, и когда Фрэнсис в кои-то веки получил короткий отпуск, то поехал к Бози в Оксфорд. Там они развлекались в своем духе, даже, пожалуй, еще более вызывающе, чем обычно, и их шумный кутеж в одной из оксфордских гостиниц с участием толпы продажных мальчишек, которых Фрэнсис по просьбе Бози привез из Лондона, чуть было не закончился приходом полиции, и хозяин их попросил. Затем Фрэнсис вернулся в Лондон, к своей прежней жизни, но через несколько дней Розбери вызвал его к себе. — Итак, — начал он, не предлагая секретарю сесть, — полагаю, можно подвести некоторые итоги вашего пребывания у меня. Вы прекрасно справляетесь, я вполне вами доволен, но есть одна проблема — лорд Альфред Дуглас. Буду говорить прямо: общение с ним для вас не полезно ни в каком отношении. — Но он мой брат, — напомнил Фрэнсис, слегка нахмурившись. — Чудесно. Встречайтесь с братом на семейных обедах, обменивайтесь открытками в праздники, предложите ему помощь, если он изъявит желание изменить свою жизнь в сторону большей серьезности и респектабельности, но избегайте любого сомнительного времяпрепровождения. Если брат желает вам добра, как и подобает брату, он сам должен это понять и прекратить вас компрометировать. Фрэнсис молчал и смотрел исподлобья. Он никак не ожидал, что от него потребуют таких жертв. Тем более, не ожидал этого от Розбери, который и сам был такой, как они с Бози. — Лично мне нет никакого дела до вашего нравственного облика, — прибавил Розбери, будто прочитав его мысли. — Но обстоятельства таковы, что мой секретарь должен быть как жена Цезаря[5]. За вами, как и за любым из нас, внимательно наблюдают бесчисленные доброжелатели, а потом доносят мне. Если мне еще раз сообщат о вас что-нибудь неблаговидное, я буду вынужден принять меры. Не вынуждайте же меня к этому. Вам все понятно? — Да, сэр, — упавшим голосом ответил Фрэнсис. — Можете идти. Фрэнсис вернулся в секретарскую, опустился за свой стол и долго смотрел в одну точку, пытаясь придумать, как сохранить и Бози, и службу. Согласится ли Бози быть осмотрительнее и скрытнее, хотя бы когда они вместе, или его бесполезно просить об этом? Можно ли развлекаться так, чтобы никто никогда не узнал? Другие как-то умудряются вести двойную жизнь и не попадаться. Вообще, тот факт, что Фрэнсис действительно искал компромисс, а не послал сразу Розбери к черту, сам по себе говорил о том, как сильно он изменился. Он даже не особенно возмущался лицемерием шефа. Конечно, Розбери надо быть особенно осмотрительным, ведь слухи о нем все-таки ходили, как он ни поддерживал образ примерного семьянина. Фрэнсис был благодарен ему и меньше всего желал, чтобы его коснулась хоть тень скандала. В итоге сама жизнь расставила все по местам. У Бози как раз в это время начался великий роман, и его постоянным спутником во всех эскападах стал Оскар. Право, если бы у Фрэнсиса не было своих занятий, которые поглощали все его время и силы, он чувствовал бы себя покинутым. Он прекрасно ладил с Оскаром (с ним вообще трудно было не поладить), но таскаться за сладкой парочкой третьим было бы слишком грустно. Теперь же он был только рад, что может уступить свое место рядом с Бози другому и отойти в тень. Разве это не естественно? Они оба стали взрослыми и отныне будут жить каждый своей жизнью. Разумеется, их любовь и особенная связь между ними никуда не денутся. Просто настало время каждому из них идти своим путем. Фрэнсис начал обходить стороной компанию, окружавшую Оскара и Бози. Кроме того, боясь за свою репутацию, он перестал ходить по злачным местам и покупать удовольствия на Пикадилли. Придется потерпеть, говорил он себе. Зато, когда он займет достойное место в этом мире, то первым делом сам обзаведется симпатичным секретарем. И вообще, станет общеизвестным покровителем талантливой молодежи, совсем как шеф. Тем не менее, его желания никуда не делись. Возможно, из-за постоянной неудовлетворенности он стал особенно чувствителен к знакам внимания со стороны Розбери. Да, он был не во вкусе Фрэнсиса, но, по крайней мере, он находился в пределах досягаемости. Когда особенно стараешься вести себя прилично, можно дойти до того, что даже простейшие действия начинают вызывать волнение и опасные мысли. Между министром и секретарем пробегали искорки, похожие на электрические, когда второй склонялся над столом первого, кладя бумаги на подпись, или когда их руки случайно соприкасаясь, передавая документ. Фрэнсис стал ловить себя на том, что ему нравятся двусмысленные замечания Розбери, все эти комплименты его духам, его прическам, его нежной коже и прекрасным рукам, и он даже начал сознательно провоцировать шефа на них при каждой возможности. Он очень тщательно одевался, собираясь на службу. Внимание своей внешности он уделял всегда, сколько себя помнил, но в министерстве отточил свой стиль до совершенства. Однажды Розбери пригласил Фрэнсиса на обед после собрания Либерального клуба. Фрэнсис охотно согласился и рассыпался в похвалах французскому повару шефа. — Когда я обедаю у вас, — признался он, — то наедаюсь до того, что не могу даже дышать. Розбери сделал вид, будто испугался. — О нет, Дуглас, берегите талию, иначе мне придется вас уволить. Фрэнсис, в свою очередь, притворился разочарованным. — А я-то думал, что вы держите меня ради моих деловых качеств… — Ну конечно! Чтоб вы знали, тонкий стан — одно из сильнейших ваших деловых качеств. С ним может поспорить только необыкновенная красота ваших глаз, вроде бы светлых, но сумрачных, цветом напоминающих грозовые облака… — Розбери вдруг сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, — ...и вашего рта, такого яркого, капризного и чувственного. — Еще шаг. — В изгибе вашей верхней губы скрыто все сладострастие этого мира. Фрэнсис отступил, но уперся спиной в стену между двумя стеллажами. Розбери был так близко, что чувствовалось его дыхание. “Он что, собирается меня поцеловать?” — подумал Фрэнсис в смятении. Распахнулась дверь, и Розбери отпрянул от Фрэнсиса и с полнейшим хладнокровием повернулся к посетителю, которым, к счастью, оказался свой человек — сэр Эдвард Гамильтон, правительственный чиновник и близкий друг Розбери еще по Итону. Его можно было не опасаться, даже если бы он что-то заметил, но момент для поцелуев в любом случае был упущен. — Арчи, — сказал Гамильтон укоризненно, — мы опаздываем. — О, без нас не начнут, — беззаботно повел плечами Розбери. — Догоняйте, Дуглас! — И он взял Гамильтона под руку и увлек из кабинета. Оставшись в одиночестве, Фрэнсис снова привалился к стене. Его щеки горели огнем, сердце тяжело и беспорядочно колотилось о грудную клетку, о ребра, даже где-то в лопатках и позвоночнике отдавалось. Выдающимся самообладанием Розбери можно было лишь восхищаться. Не исключено, что ему уже доводилось попадать в такие ситуации, и с опытом он научился держать себя в руках. Впрочем, Розбери в принципе производил впечатление человека с железными нервами. Все висело на волоске, а он знай себе улыбался, ел с аппетитом, бывал в свете, покупал лошадей и картины. Но это была только видимость, и подавленное нервное напряжение все равно прорывалось. Разыграв очередную рискованную комбинацию на международной арене или кабинетную интригу, Розбери мучился мигренями и продолжительной бессонницей, о чем, впрочем, знали только самые близкие к нему люди. После этого случая между министром и его секретарем вновь установилась пристойная дистанция. Тем временем осень сменилась зимой, и Розбери пригласил Фрэнсиса на рождественский прием к себе в Ментмор. Это было блестящее празднество с чудесной иллюминацией в припорошенном снегом парке, великолепным ужином и балом. Вызывал восхищение сам дом — огромный и роскошный, наполненный произведениями искусства и всяческими сокровищами, — и общество в нем: государственные мужи высшего ранга, знатные иностранцы, светские красавицы, умнейшие, обольстительнейшие, влиятельнейшие, словом, crème de la crème. Ночь пролетела незаметно под звон бокалов и звуки вальсов, среди улыбок, любезностей и нестерпимого сияния бриллиантов на обнаженных женских шеях и руках. Ложась спать под утро, Фрэнсис сказал себе с усмешкой: “Что ж, вот я и ночую у шефа”. Когда камердинер, как всегда перед сном, принялся накручивать его волосы на папильотки, Фрэнсис задумался, стоит ли это делать в данных обстоятельствах. Вдруг хозяин не откажет себе в удовольствии заявиться к нему в комнату под каким-нибудь предлогом, а у него такой глупый вид. Но он достаточно изучил характер Розбери и в конце концов решил, что тот никогда этого не сделает, особенно в такую ночь, когда у него полный дом гостей. Поэтому Фатреллу было позволено довести дело с папильотками до конца. Расчет Фрэнсиса оказался верен, и ночью его никто не потревожил. Он проснулся около полудня, кажется, одним из первых среди гостей, отправился бродить по дому и стал свидетелем милой семейной сцены: дети Розбери распаковывали подарки. Стоя на галерее, опоясывающей грандиозный холл Ментмора, он наблюдал за тем, как они копошатся под елкой, вытаскивают все новые свертки и коробки в нарядных обертках, разворачивают и вопят от восторга. Счастливые детские голоса звенели под высокими сводами. — Настоящий телескоп! Папа, как вы узнали, что я хочу телескоп? Вы просто волшебник! Понимали ли дети, что самый лучший подарок для них — это возможность с разбега броситься отцу на шею и повиснуть, болтая ногами? Знали ли они, что вовсе не всем знакомо такое счастье? Когда дети убежали, унося свои сокровища, Розбери вдруг взглянул наверх и сказал: — А вы, Дуглас, не хотите посмотреть под елкой? Мне кажется, там должно быть кое-что для вас. Фрэнсис удивился, но послушно сошел вниз. Когда он одолел последние ступени лестницы, Розбери уже испарился из холла. Предоставленный сам себе, Фрэнсис подошел к елке, опустился на колени и пошарил в груде растерзанной упаковочной бумаги и разорванных лент. Там в самом деле отыскался запечатанный конверт, подписанный просто: “Фрэнсис”. Внутри лежала инструкция, написанная рукой Розбери: “Выйдите из дома через главный вход. Пройдите до центральной аллеи. Поверните налево. Следуйте до первой развилки, там возьмите левее. Идите вдоль живой изгороди…” Удивившись еще сильнее, Фрэнсис приступил к выполнению. Он добрался до каких-то хозяйственных построек и решил, что где-то свернул не туда, поэтому вернулся и начал сначала, но снова оказался в том же месте. “Войдите в одноэтажное строение с остроконечной крышей из серой черепицы”, — гласил последний пункт инструкции. Этим строением оказалась конюшня, в которой растерянного Фрэнсиса встретил грум, державший под уздцы изящную лошадку горностаевой масти[6]. — Вот и вы, милорд. Меня предупредили, что вы захотите посмотреть ее. Не правда ли, красавица? — Прекрасная лошадь, — согласился Фрэнсис. — Но… зачем мне на нее смотреть? — Это же ваша лошадь, милорд. Ее зовут Зигрун, ей год и четыре месяца. Прикажете оседлать ее? — Да, конечно… Я сейчас вернусь. Фрэнсис почти бегом поспешил в дом. Розбери нашелся в библиотеке, к счастью, в полном одиночестве. — Я вижу, — констатировал он, захлопнув том, который листал до того, как к нему ворвался запыхавшийся Фрэнсис, — вы нашли свой подарок. — Я не уверен, что имею право принять его от вас. Розбери аккуратно поставил книгу на полку. — А почему нет? Если вы боитесь пересудов, то пусть этот подарок будет тайной, известной только нам двоим. Я бы, собственно, даже просил вас об этом, потому что мне разговоры нужны не больше, чем вам. — Но даже если все останется между нами, — с сожалением ответил Фрэнсис, — это слишком ценный подарок, который обошелся вам очень дорого, и я не смею пользоваться вашей щедростью. — Бросьте, Дуглас. Я давно уже мечтаю подарить вам что-нибудь красивое и достойное вас, и Рождество показалось мне прекрасным поводом. Мне будет приятно, если вы станете владеть моей маленькой принцессой Зигрун. Мне кажется, вы идеально подходите друг другу. Я ее будто для вас растил. Если же вы опасаетесь, что вас это к чему-то обязывает, то оставьте сомнения. Нет, вы ничего мне не должны. Совсем. Фрэнсис неуверенно улыбнулся. Разумеется, все эти полные достоинства речи он произносил только ради приличия, а на самом деле вовсе не хотел расставаться с лошадью. Она была поистине прекрасна, и он уже успел вообразить себя в самом авантажном виде на верховых прогулках в Гайд-парке. К тому же, было безумно лестно получить такой роскошный подарок. — Не знаю, как благодарить вас, — признался он. — Ваш чудесный румянец — вполне красноречивая благодарность. — Глаза Розбери в самом деле сияли от неприкрытого удовольствия, когда он внимательно следил за лицом Фрэнсиса. — Впрочем, если вам это кажется недостаточным, можете взять пример с моих детей. — И он раскрыл объятия. Фрэнсис пылко бросился ему на шею, как это делали маленькие Примроузы, а Розбери поцеловал его, но не в лоб, не в макушку, не в щеку, как своих отпрысков, но прямо в губы и сразу крепко захватил их своим ртом, продлевая лобзание. В первую секунду Фрэнсис был слишком ошеломлен, чтобы сопротивляться, а потом поплыл, повинуясь гипнотическим огонькам в голубых глазах, которые были так близко. Он беспомощно приоткрыл рот и впустил чужой язык. Гладко выбритый подбородок касался его подбородка. Прохладный аромат кельнской воды смешался с богатым декадентским запахом духов Фрэнсиса. Им опять помешали: в библиотеку вошли леди Десборо и Марго Асквит. Счастье, что Розбери услышал их болтовню, шаги и шелест юбок еще из-за двери (Фрэнсис-то ничего не услышал — его будто оглушило), выпустил из объятий впавшего в оцепенение секретаря и даже успел поправить воротничок и галстук. Чары развеялись, и Фрэнсис пришел в себя достаточно, чтобы отползти и спрятаться за стеллажами, пока спокойный и преисполненный довольства хозяин показывал гостьям сокровища своей библиотеки. И снова у него колотилось сердце, в голове стоял туман, ноги дрожали. Он пребывал под впечатлением от мастерского поцелуя — глубокого, основательного и весьма страстного. Были довольно приятны и объятия Розбери. Его руки держали уверенно, но вместе с тем бережно. В кульминационный момент поцелуя они сжались вокруг стана Фрэнсиса, пожалуй, чуточку сильно, но это было уместно. Ничего общего с жадными и судорожными хватаниями юнцов из окружения Бози или с нескрываемым безразличием продажных мальчишек. Пожалуй, Розбери действительно знал в этом толк. Чуть позже Фрэнсис отправился кататься на Зигрун. Ему нужно было проветрить голову и поразмыслить о происходящем наедине с собой. “Он меня соблазняет, — думал Фрэнсис, пока скакал по безлюдному зимнему парку. — И, надо сказать, пока у него выходит как по нотам. Сколько раз он уже играл в эту игру? Опыт у него, должно быть, ого-го. Сколько же всяких штучек он знает?” От этих мыслей он краснел, но не мог их прогнать. Розбери был величайшим гедонистом, какого только видел свет. Он знал все о самых разнообразных удовольствиях, начиная с тех, которые относились к высшему порядку, вроде чтения или умных бесед, до удовольствия от еды или от азарта на скачках. Надо думать, и о любви он тоже знал все. Фрэнсис и на этот раз ничего не рассказал Бози. После Рождества в Ментморе снова наступила долгая пауза, и это было неудивительно: у Фрэнсиса и Розбери не было ни малейшей возможности пойти дальше или хотя бы повторить то, что уже было. Поцелуй в библиотеке, как начал понимать Фрэнсис на трезвую голову, был предприятием настолько рискованным, что оставалось только диву даваться: как Розбери вообще на это решился? Они нигде не могли чувствовать себя достаточно свободно. Если бы Фрэнсис пришел к Розбери домой и остался у него на ночь или хоть на полчаса заглянул к нему в спальню, это было бы замечено слугами и вызвало бы удивление и разговоры. Работая в кабинете, они были одни, но и туда мог в любой момент постучаться кто-то из детей или дворецкий с докладом о посетителе, а какая-нибудь горничная, натирая пол в коридоре, могла услышать из-за двери подозрительный звук. В министерстве они и вовсе были окружены сотнями любопытных глаз и ушей. О том, чтобы встретиться в меблированных комнатах или в доме свиданий не могло быть и речи: лорда Розбери знала в лицо, без преувеличения, вся Англия, и надеяться на инкогнито в его положении было просто смешно. Они даже намеками не обсуждали случившееся в библиотеке: что толку в объяснениях, которые все равно ни к чему не приведут? Но однажды Фрэнсис вошел в начальственный кабинет с совершенно невинным деловым вопросом: — Сэр, вы не прочли еще донесение сэра Джорджа Тревельяна? Полагаю, он ждет дальнейших указаний. — И, поскольку Розбери ничего не отвечал, только с отсутствующим видом смотрел в пространство, Фрэнсис подождал немного и нерешительно окликнул его: — Сэр?.. Розбери встряхнулся, возвращаясь к реальности. — Простите, Дуглас. Я засмотрелся на ваши губы и не услышал, что вы говорили. Фрэнсис вздохнул и ответил тихо, будто про себя: — Мы только мучаем друг друга напрасно. — Друг друга? — переспросил Розбери. — Хотите сказать, вы тоже… мучаетесь? — Я ведь не из железа сделан, — Фрэнсис коротко улыбнулся. Розбери вернул ему улыбку. — Что ж, если так, то я возлагаю большие надежды на грядущую конференцию в Вене. Она может положить конец нашим мучениям. Фрэнсис понял, при чем тут конференция в Вене, когда они пересекли Ла-Манш и сели в поезд, специально поданный для британской делегации. В распоряжение министра был отведен целый вагон с салоном, рабочим кабинетом и спальней — отдельный вагон, где можно было не опасаться нежданных визитеров, по крайней мере, ночью. В спальном купе обнаружилась довольно широкая кровать с мягким изголовьем, обитым бордовым плюшем. К этой кровати Фрэнсис, оставив церемонии, подтолкнул шефа, едва они наконец-то остались вдвоем в мягко покачивающемся вагоне. Фрэнсис всегда действовал именно так — с места в карьер. Зачем тратить время, если оба понимают, чего хотят? Розбери, кажется, не ожидал от него такой решительности, но, конечно же, не возражал. Они упали на кровать, целуясь как сумасшедшие. Фрэнсис нетерпеливо расстегивал брюки шефа. Розбери, напротив, начал сверху — развязал на нем галстук, сорвал воротничок и жадно припал ртом к обнаженной шее, заставив Фрэнсиса сдавленно вскрикнуть от этого поцелуя-укуса. — Надеюсь, Дуглас, — сказал он, — у вас найдется достаточно высокий воротничок? В отличие от Фрэнсиса, который уже орудовал у него в штанах обеими руками, он действовал постепенно, не снимал с Фрэнсиса одежду совсем, а отодвигал слой за слоем, неторопливо и уверенно гладил грудь, ребра, живот под рубашкой. Фрэнсис возбудился как никогда раньше, все-таки у него так давно этого не было. Из-за этого его тело стало невероятно отзывчивым и чувствительным. Легчайшие прикосновения сводили с ума. Со временем он оставил попытки что-то делать самому и просто позволил себя ласкать, тем более, что Розбери действительно знал в этом толк. Повинуясь его мягко направляющим рукам, Фрэнсис опрокинулся на спину. Розбери раздел его ловко и почти незаметно, не совершив ни одного лишнего движения. Целовал его всего, даже на внутренней стороне бедер оставил яркие засосы. Фрэнсис хватал его голову, его руки, возвращал туда, где ему хотелось их чувствовать, но Розбери только улыбался его нетерпению и делал то, что считал нужным. Несколько раз он доводил Фрэнсиса почти до самого края и неизменно останавливался, шепча в покрытое испариной, порозовевшее ухо: — Еще не время. Фрэнсис едва осознавал себя. Он был весь заласкан, зацелован, его кожа горела огнем. И вдруг Розбери приподнялся над ним на вытянутых руках и оповестил: — Я хочу войти в тебя. Это сразу отрезвило Фрэнсиса. Он почему-то был уверен, что они ограничатся ручной работой, и к такому совсем не готовился. Возможно, эта иллюзия зародилась у него благодаря опыту Бози, у которого тоже была связь с мужчиной намного старше. Бози по-прежнему не имел секретов от любимого брата, и Фрэнсис знал из первых уст обо всем, что происходило между ним и Оскаром в постели. После первой же ночи Бози составил подробнейший мемуар, из которого следовало, что никаких жертв ему приносить не пришлось. То же положение вещей сохранялось по сей день. Оскар даже не заикался об этом. “Он знает, что если хотя бы намекнет, то это будет последний раз, когда он вообще меня видит, — говорил Бози. — Впрочем, я думаю, он и не хочет. У него для этого есть всякая шваль, которую ему подсовывает Тейлор[7], а я — совсем другое дело. Я — его любовь”. Наслушавшись этих речей, Фрэнсис и от Розбери ждал такой же деликатности и благородства. У него, как и у Бози, никогда не было подобного опыта. Одна мысль об этом была ему глубоко отвратительна и оскорбительна. — Что такое? — спросил Розбери, заметив, что он застыл. — Я… никогда этого не делал, — пробормотал Фрэнсис, отворачивая лицо. Ответ был вопиюще неполным, но он не знал, как сказать “нет” Розбери. Это и раньше было сложно, а уж теперь-то, после того, как Фрэнсис позволял ему ложится сверху, целовать себя, ласкать себя, после того, как он сам раскидывал ноги во всю ширь, позволяя касаться самых потайных мест (и получая от этого просто невероятное удовольствие), — отступать было поздно. Фрэнсис представил самого себя на месте Розбери. Его бы отказ в таких обстоятельствах привел в настоящее бешенство. — Ты невинен? — обрадовался Розбери. — Что за подарок! Фрэнсис прикусил губу, не зная, как объяснить, что не собирается дарить этот подарок ни ему, ни кому-либо другому. Розбери нежно погладил его щеку и шею. — Я знаю, как обращаться с такими мальчиками, как ты. “Кто бы сомневался?” — подумал Фрэнсис, чувствуя себя в ловушке. Розбери вдруг поднялся с кровати, порылся в своем несессере и достал какие-то склянки. — Я ни за что не сделаю тебе больно, — сказал он, вернувшись к Фрэнсису, — но ты сам можешь слишком зажиматься. Поэтому вот. — Он плеснул содержимое одной из склянок на носовой платок и поднес Фрэнсису, и тот ощутил сладковатый эфирный запах хлороформа. — Это поможет тебе расслабиться. Фрэнсис вдохнул холоформ, подумав, что это в самом деле поможет пережить неизбежное. Вдох вышел неглубоким, потому что Розбери в ту же секунду отнял платок, но тело все равно стало наполняться приятной истомой. Ум тоже успокоился. Ничего страшного ведь пока еще не происходило. Розбери просто ласкал Фрэнсиса рукой, возрождая угасший пыл. Это не поддавалось никакому объяснению, но даже этим простейшим действием он мог вознести вас на небеса. Невозможно было не подчиниться его умелым, уверенным пальцам. Фрэнсис извивался, отчаянно терся спиной о простыни, раздвинул ноги, приподнял бедра, потому что там, дальше тоже было очень приятно. — Боже мой, — ахнул он и удивленно распахнул глаза. — Почему это так хорошо? Как так может быть? — Бывает так, что красивых мальчиков природа наделяет очень чувствительными телами, — объяснил Розбери, смазывая пальцы вазелином. — Ты даже не догадываешься, какие еще волшебные местечки у тебя есть. Пробираясь внутрь, он в самом деле безошибочно находил потайные точки, и Фрэнсиса бросало то в жар, то в холод. Он извивался, сжимался, подавался навстречу, пытаясь направлять движения пальцев внутри себя и показать, где ему особенно хорошо. Потом вдруг понял, что творит, остановился и в ужасном смущении зажмурился. — Ты все делаешь правильно, — тотчас услышал он над собой мягкий голос. — Помогай мне. Пальцы размеренно двигались вперед-назад, сначала два, потом три. Члену Фрэнсиса Розбери уделял немного внимания. Иногда брался за него, но отпускал сразу, если видел, что ответная реакция слишком сильна. Сам он был почти спокоен, и казалось, что он может продолжать в том же духе до бесконечности или пока Фрэнсис не умрет, не выдержав нарастающего, но лишенного кульминации наслаждения. — Так нравится? — ровным голосом и очень заботливо уточнил Розбери, слегка изменив угол проникновения. — Не знаю… Не знаю… Я… — Ты хочешь большего? — Да! — Перевернись. Фрэнсис неуклюже, как пьяный, перекатился на живот и спрятал лицо в складки одеяла. От хлороформа голова приятно кружилась, и настроение было легким, почти эйфорическим. Фрэнсис уселся на бедра Розбери и возвышался над ним, совершенно не стесняясь своей наготы. Наоборот, ему нравилось, с каким восхищением смотрит на него Розбери. Фрэнсис грациозно потянулся, рассчитывая на то, что это еще больше понравится его любовнику. — Итак, сэр, — сказал он, строго взирая на Розбери сверху вниз, — признавайтесь, сколько ваших подчиненных побывало на моем месте? Розбери даже удивился вопросу. — Нисколько, — ответил он. — Ты шутишь? — Это вы, похоже, шутите. Думаете, я поверю, что вы ни с кем, ни с кем не спали? Даже с этим… как его?.. Гилмуром? Томас Гилмур был предыдущим секретарем Розбери, и Фрэнсис познакомился с ним во время передачи дел. Насчет этого красивого и элегантного молодого человека с необыкновенно изысканными манерами у него с самого начала возникли устойчивые подозрения. Он даже попытался сам закинуть удочку, но Гилмур как будто не понял. — Нет, конечно! — Розбери обнял Фрэнсиса и привлек к себе на грудь. — Гилмур появился у меня, когда еще была жива моя жена. — Он произнес это так, будто эти слова все объясняли, будто при жизни жены он и не думал о мальчиках, и это было очевидно. — Откуда у тебя такие мысли? — Оттого, что вы так умело затащили меня в постель, как будто у вас большой опыт в таких делах. — О, неужели? Ты заставляешь меня прямо-таки гордиться собой. — А на вопрос вы так и не ответили… — Но я ответил, — невнятно проговорил Розбери, целуя шею Фрэнсиса. — Я не спал ни с Гилмуром, ни с кем-либо еще. У меня даже желания такого не возникало. Ты первый и единственный из служащих министерства, с кем я вступил в недозволенные отношения. Он целовал Фрэнсиса, а его руки поглаживали спину, неторопливо спускаясь к пояснице и ниже, и они оба снова начали возбуждаться. Но за окном уже было светло, и Фрэнсис опомнился и испуганно привстал. — Вы же сказали камердинеру, чтобы он пришел разбудить вас в девять. Уже девятый час, сэр, пустите меня. — Когда в постели к тебе обращаются “сэр”, в этом есть своя прелесть, — Розбери еще крепче прижал Фрэнсиса к себе, даже перекатился сверху, придавив его к постели своим весом. — Но все же наедине мы могли бы отбросить формальности, ты не находишь? — А что, если я забудусь и обращусь к вам неформально, когда мы не одни? Лучше даже не начинать это. — Просто будь внимательнее. Это полезный навык для дипломата. Не упускай возможности поупражняться в нем. Или, может, ты просто не знаешь, как меня зовут? Фрэнсис улыбнулся и прошептал едва слышно: — Арчи. Розбери приподнялся на локте и потянулся, чтобы поцеловать его, но сделал неловкое движение, и локоть соскользнул. — Какой ужас: я совершенно без сил. Как пережить сегодняшний день? Австрияки будут вить из меня веревки. Что у нас, кстати, намечено после прибытия? — Боюсь, я оставил твое расписание у себя в купе. Но, насколько я помню, там ничего важного, кроме встречи с Кальноки[8]. Вечером придворный бал, но я надеюсь, что перед ним у нас еще будет время побыть наедине… — Фрэнсис многозначительно ухмыльнулся. Розбери нахмурился. — О нет, забудь об этом. То есть, я с превеликим удовольствием побуду наедине с тобой, твоя компания для меня всегда радость, но мы будем вести себя как паиньки. Любая большая международная конференция — жуткий гадючник, шпионы и интриганы всех сортов кишат на каждом шагу. Не место и не время потакать своим маленьким слабостям. Фрэнсис, обещай мне, что будешь очень осторожен. — Ты не жалеешь о том, что мы сделали? — помрачнел Фрэнсис, подумав о том, что завести интрижку в их положении и впрямь было чистым самоубийством. Это опасно для него самого, но Розбери, если все откроется, ждет просто-напросто ужасный, позорный конец. — Жалею? Я? — Розбери искренне удивился. — Если бы ты знал, на что была похожа моя жизнь в последние два года. Я держался только ради детей, просто существовал изо дня в день как механизм. Все вокруг было серым, размытым и выцветшим, как на старом дагерротипе. И вдруг в этом тусклом сером мире вспыхнуло яркое пятно. Благодаря тебе я снова живу. И ты еще спрашиваешь, жалею ли я?! — А я думал, ты живешь для того, чтобы стать однажды премьер-министром… — Да пропади оно все пропадом! В молодости мы чертовски амбициозны, радостно впрягаемся в эту колесницу, а потом были бы рады остановиться или хоть притормозить, но уже не можем, иначе затопчут. А между тем, никакие удовлетворенные амбиции не стоят счастья в частной жизни. Я это понял, когда не стало Ханны и ничто на свете не могло меня утешить, а меньше всего — эта золотая лестница, по которой я столько лет взбирался, выбиваясь из сил. Поэтому, если мне придется выбирать между креслом премьера и тобой, я выберу тебя и даже на мгновение не задумаюсь. — На губах Розбери заиграла мечтательная улыбка. — Знаешь, я иногда представляю, как Гладстон в самом деле уходит, я переезжаю на Даунинг-стрит и на следующий же день созываю всех и говорю: “Джентльмены, катитесь к черту. Харкорт будет мне прекрасной заменой”. И в тот же день я уезжаю в Италию, чтобы никогда больше не возвращаться. Буду читать книги, писать книги, делать все, что пожелаю. Ты сбежал бы со мной в Италию, Фрэнсис? — Звучит соблазнительно, — пробормотал Фрэнсис, легко касаясь губами его груди. Он, конечно, ни на секунду не поверил, что это предложение делается всерьез. Просто у шефа лирическое настроение после приятно проведенной ночи. Относиться к этим планам следует так же, как к жалобам Розбери на то, что на Даунинг-стрит нет электричества и устаревшие уборные, поэтому он туда ни за что не хочет. После возвращения из Вены Розбери организовал представление Фрэнсиса ко двору. “Виконт Драмланриг вовсе не похож на своего отца”, — с одобрением констатировала ее величество, и вскоре Фрэнсиса назначили камергером. В награду за выполнение довольно необременительных обязанностей (разве что во время придворных торжеств можно было проклясть все на свете) он получал существенные выплаты из цивильного листа. Это дало ему возможность наконец-то съехать из отцовского дома и зажить отдельно. Он присмотрел прекрасную квартиру на Честерфилд Хилл. Розбери горячо одобрил этот план и вызвался оплатить обстановку. Однако, когда дошло до дела, Фрэнсис не осмелился воспользоваться его щедростью. Дело в том, что обставлять его квартиру принялись Бози и Оскар и, разумеется, дали полную волю своему изысканному вкусу, заказывая вся самое редкое, дорогое и удивительное и совершенно не думая о том, как Фрэнсис будет платить по счетам. Фрэнсис и сам старался не думать об этом. В одном он был уверен: когда Розбери предлагал свое участие, он явно имел в виду сумму раз в десять меньше, и если сказать ему правду, то он решит, что Фрэнсис потерял рассудок, или совесть, или все сразу. Поэтому он молчал, однако Розбери сам вспомнил о своем обещании и попросил прислать счета. Фрэнсис долго отнекивался, уверял, что счета еще не выставлены, потом делал вид, что забыл, но наконец сдался и показал один-единственный счет — за обивку и драпировки, уповая на то, что вечно занятой Розбери подмахнет, не вникая, и решит, что это все. Но тот внимательно прочитал и сказал с некоторым недоумением: — Насколько я знаю, обстановка квартиры состоит не только из обоев, мебельной обивки и гардин. Где все остальное? Фрэнсис, в свою очередь, удивился, что это — вся реакция на его безумную расточительность, и спросил осторожно: — Разве я не слишком много трачу? — Дорогое дитя, я очень рад, что ты не стал себя ограничивать. “Дамаскет серый, затканный серебряный нитью, — прочел Розбери вслух, с выражением, будто стихотворение, — брокат темно-зеленый с узором в виде скарабеев, туаль цвета “зеленый шартрез”, ручная вышивка золотой нитью “виноградные листья и плющ”…” Этот счет читается как глава из декадентского романа. У тебя весьма изысканный вкус. “Это у мистера Оскара Уайльда изысканный вкус”, — чуть не ответил Фрэнсис, но прикусил язык, подумав, что знакомства с Оскаром Розбери не одобрит. — Пришли остальные счета, — велел Розбери. — Не волнуйся из-за расходов. Мне нравятся твои задумки. Красота должна стремиться к красоте, разве это не естественно? Не могу дождаться, когда увижу тебя в этой восхитительной обстановке. Он в самом деле оплатил даже самые безумные придумки Фрэнсиса, вернее, Бози и Оскара. Правда, когда он увидел счет за барельеф из Геркуланума, которому предстояло превратиться в каминную доску, его брови поползли вверх, но он и тут оказался на высоте и не сказал ни слова упрека. Щедрые подарки, а также всяческая протекция долгое время оставались чуть ли не единственными материальными выражениями любви, которые получал Фрэнсис. Вернувшись из Вены, они с Розбери соблюдали величайшую осторожность и едва осмеливались подержаться за руки. Это было просто невыносимо, и однажды Фрэнсис не выдержал и устроил легкую сцену. — Кем мы теперь приходимся друг другу?! — вопрошал он, повысив голос. — Может быть, по дороге в Вену и обратно я успел тебе надоесть? Я не понравился тебе, и ты больше меня не хочешь? — Что за вздор?! — возмутился Розбери. — Ты прекрасно знаешь, что я не принадлежу себе и не всегда могу делать то, что пожелаю. — Не всегда? А когда сможешь? Надо дождаться очередной конференции? — Фрэнсис, пожалуйста, тише. — Зачем ты затащил меня в постель, если не можешь быть со мной по-настоящему? Розбери не нашелся с ответом. Приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, и снова сомкнул губы. Задумался и наконец мягко вздохнул. — Прости меня, мальчик. Я должен был предвидеть, как тяжело для тебя будет такое положение. Обещаю, я что-нибудь придумаю. Придумал он поездку на уик-энд в свой загородный дом Дурданс. Фрэнсис приехал в качестве гостя и ночью с величайшими предосторожностями пробрался темными коридорами в хозяйскую спальню. Розбери нетерпеливо сжал его в объятиях. — Неужели ты в самом деле думал, что я нисколько не страдаю? Я вижу тебя каждый день и не могу даже прикоснуться. Ты мне ночами снишься. Я забыл покой. Они провели сказочную ночь, и на несколько дней наступило умиротворение, но, конечно же, оно было недолгим. Розбери время от времени устраивал для них свидания в отдаленных замках, но это происходило слишком редко. Фрэнсис возлагал большие надежды на свою новую квартиру. Однако Розбери побывал там всего два раза: если бы он стал слишком часто посещать секретаря на дому, это не прошло бы незамеченным. Настоящим праздником стал летний отпуск, который они провели на вилле Розбери близ Неаполя. Само собой, дети поехали с ними, так что о полном уединении не приходилось мечтать, но все равно они чувствовали себя гораздо свободнее, чем дома. В Неаполь их доставила яхта, арендованная у какого-то богатого американца. Под предлогом нехватки места на борт не взяли никого из английских слуг, и даже гувернеру и гувернантке было предписано добраться до Неаполя своим ходом и воссоединиться с воспитанниками там. Таким образом, все, кто мог бы удивиться короткости между министром и секретарем, были устранены. Американская же команда очень плохо представляла себе, кого они имеют честь везти и кем все эти люди друг другу приходятся. Возник даже конфуз, когда капитан назвал Фрэнсиса лордом Далмени, приняв за старшего сына Розбери. — Этот осел даже не догадывается, как жестоко и бестактно то, что он сказал, — меланхолически промолвил Розбери, когда они с Фрэнсисом остались вдвоем. — Впрочем, есть и преимущества в том, что я так стар по сравнению с тобой. — Он с нежностью взял лицо Фрэнсиса в ладони. — Я испытываю эгоистическое удовлетворение при мысли, что тебя-то я точно не переживу. Фрэнсис понял, что он имеет в виду: он имел несчастье пережить свою жену и еще юношу, которого любил в молодости и о котором Фрэнсис до сих пор не знал ничего сверх того, что поведал мистер Лабушер. Розбери о нем молчал, а если бы Фрэнсис принялся расспрашивать, ему пришлось бы рассказать, как он об этом узнал, а ему не хотелось огорчать Розбери. Усугублять его паранойю и осторожность не хотелось тоже. Первый день плавания прошел идиллически. Изучали устройство судна и навигацию, по очереди читали вслух, принимали солнечные ванны на палубе, пытались ловить рыбу, бросали хлебные корки алчным чайкам и следили за тем, как ловко они хватают еду прямо в воздухе. Вечером в кают-компании Фрэнсис учил детей, с которыми к тому времени совершенно подружился, играть в бильярд. Розбери утонул в кресле, положил ноги на пуф и углубился в какую-то брошюру, подозрительно напоминавшую правительственный бюллетень. Фрэнсис молча указал детям на эту картину. — Папа! — возмутилась Сибил. — Вы обещали, что не будете работать, по крайней мере, пока мы не доберемся до Неаполя! — Я вовсе не работаю, дорогая, — Розбери продемонстрировал обложку брошюры, оказавшейся каталогом аукциона. Дети были настолько дисциплинированы и сознательны, что в отстутствие гувернера и гувернантки сами поддерживали режим дня. Ровно в девять они пожелали отцу и Фрэнсису спокойной ночи и разошлись по каютам, даже не попытавшись воспользоваться тем, что старшие не следят за временем, и задержаться хоть немного. Фрэнсис налил два бокала бренди и подал один Розбери. — Что, если нам тоже лечь пораньше? — Тот обнял Фрэнсиса за талию и усадил в свое кресло. — Дадим детям время уснуть покрепче, — улыбнулся Фрэнсис. — Переборки тут чертовски тонкие. Арчи! — воскликнул он укоризненно, когда Розбери принялся расстегивать его пиджак. — Ты же сам учил меня осторожности! — Кажется, я был слишком усердным учителем, — вздохнул Розбери, однако послушно убрал руки. — Ладно, посидим еще немного. Кстати, хотел показать тебе один лот. — Он раскрыл перед Фрэнсисом каталог и указал нужное место на странице. “Бюст Антиноя, — прочитал Фрэнсис, — из коллекции Фарнезе. Мрамор. 127-130 г.г.”. Розбери очень интересовался Адрианом и Антиноем, без труда усмотрев сходство между их историей и собственной личной жизнью, и скупал все, что имело или предположительно могло иметь отношение к ним. — Напиши, пожалуйста, Гарфилду, что я интересуюсь этой вещью и готов ее приобрести, если она стоит того, — велел он. Фрэнсис достал объемистый блокнот, с которым не расставался и в который записывал многочисленные и разнообразные поручения шефа, и пометил: “Антиной. Написать агенту”. — Почему он умер? — вдруг пришел ему в голову вопрос. — Кто? — удивился Розбери. — Антиной. Я знаю, он бросился в Нил, но из-за чего? Розбери слегка пожал плечами. — Скорее всего, эта смерть так и останется загадкой. По легенде, египетские жрецы предсказали Адриану ужасную гибель, и Антиной принес себя в жертву, чтобы отвести от него беду. Но, возможно, его просто убили. — Кто? — Кто-нибудь, недовольный его близостью к императору, например, его ревнивая жена и ее партия. Мы не можем знать всего о дворцовых интригах почти двухтысячелетней давности, однако не приходится сомневаться, что двор владыки полумира был подобен террариуму с ядовитыми змеями, и своей смертью там умирали лишь очень немногие счастливцы. Фрэнсису вдруг стало немного грустно. Он жалел Антиноя, которого погубила связь с Адрианом, какую из версий не прими на веру. — Ладно, — сказал он, прогоняя эту странную невеселую мысль, — пойдем, в самом деле, в постель, мой цезарь. Они еще даже не вошли в каюту, а Фрэнсис уже чувствовал знакомую покалывающую дрожь нетерпения при мысли о том, что сейчас произойдет. Он до сих пор не мог поверить до конца, что ему это действительно нравится. Никто из тех, с кем он сам делал это раньше, не получал ни малейшего удовольствия. Те, кому он за это просто платил, выносили его по обязанности. Те, кого он соблазнял, страдали и жаловались, что им больно и неприятно. С некоторыми нужно было еще постараться, чтобы уговорить их потерпеть до конца. Конечно, Фрэнсис не догадался в свое время никому из них предложить хлороформ, но вряд ли дело было только в хлороформе. Просто Розбери действительно умел обращаться с мальчиками. Он знал Фрэнсиса, как музыкант знает свой инструмент, и безошибочно находил местечки, из которых можно было извлечь удовольствие нужной интенсивности: шея и ключицы подходили для того, чтобы подразнить и разжечь аппетит, соски, живот и внутренняя сторона бедер — это уже серьезнее, но самое взрывоопасное — это член и восхитительные точки, скрытые внутри, тут придется зажимать Фрэнсису рот, чтобы не стонал слишком громко. По воле Розбери Фрэнсис превращался в сплошной обнаженный нерв, в один сгусток слепого желания. Это был настоящий пожар, долгое, страстное действо, лишавшее последних сил. Фрэнсис потом даже разговаривал с трудом и едва мог пошевелиться. Наверное, он должен был себя стыдиться. В постели он вел себя как женщина, хуже того — как женщина с бешенством матки. Но Розбери уверял его, что все хорошо. По его уверениям, Фрэнсис был прекрасен всегда, но в моменты близости — особенно. Такой юный и непосредственный, говорил он. Такой чудесный, невероятно чувствительный мальчик. Жизнь в Неаполе была легкой и приятной и состояла преимущественно из купаний, морских прогулок и осмотра достопримечательностей. Изредка на вилле бывали гости, но чаще всего Розбери удавалось отделаться от путешественников, стремящихся нанести ему визит вежливости. Они жили в относительном уединении и могли чувствовать себя вполне свободно. Каждую ночь, дождавшись, когда все обитатели виллы уснут, Фрэнсис через балкон пробирался в спальню хозяина. Благослови бог итальянскую архитектуру с большим количеством балконов, открытых лестниц и галерей, по которым можно с легкостью, лазить, а также непроглядно темные ночи и буйную, вьющуюся по стенам растительность, в тени которой можно укрыться в случае опасности! Уходил к себе он тем же путем, обычно до того, как начинало светать. Но однажды жара и любовные утехи утомили его так, что он сам не заметил, как провалился в сон… А проснулся, когда солнце уже стояло высоко и вовсю палило, и из разных уголков дома и сада слышались шаги и голоса слуг (итальянская прислуга была абсолютно неспособна делать свою работу тихо и незаметно). Розбери в парчовом халате сидел на краю кровати. — Почему ты не разбудил меня? — воскликнул Фрэнсис и одним движением сел на постели, будто подброшенный пружиной. — У меня не хватило решимости, — признался Розбери. — Я смотрел на тебя, спящего, и думал: еще пять минут… и еще пять минут… и еще. И сам не заметил, как ночь прошла. — Это очень трогательно, но как мне теперь выбраться из твоей спальни? — Фрэнсис встал, обнаженный и пятнистый из-за фрагментарного загара (на его теле были четко прорисованы очертания купального костюма), и принялся собирать свою одежду, разбросанную повсюду. — Если я полезу из окна, то попадусь садовнику. — Не будет большой беды, если один раз ты просто выйдешь через дверь. Кстати, раз уж мы оказались беспечны, давай пойдем в своей беспечности до конца. Иди ко мне. — Ты совсем с ума сошел, — пожаловался Фрэнсис, однако послушно скользнул в объятия Розбери и позволил уложить себя на кровать. — Это ты сводишь меня с ума, — Розбери перекатился сверху. — Боже мой, как же мне повезло. Если бы ты был хоть вполовину так же счастлив, как и я!.. Ведь ты счастлив, мальчик? — Пожалуй… — отозвался Фрэнсис задумчиво. — Ты не уверен? — недоверчиво улыбнулся Розбери. — Что же мне сделать, чтобы ты стал по-настоящему и несомненно счастливым? Фрэнсис ничего не ответил, потому что сам не знал. По всему, он был счастлив или, во всяком случае, счастливее, чем раньше. Но в прошлом он совсем не так представлял себе счастье, и оттого нынешняя идиллия временами начинала казаться ему фальшивой. Так, мог ли он быть счастлив без Бози? А между тем, они расходились все дальше, у Фрэнсиса появлялось все больше секретов. В самую важную, самую сокровенную часть его жизни Бози не мог быть допущен ни под каким видом. Фрэнсис надеялся, что Розбери потеплеет к Бози теперь, когда они стали любовниками, но нет, шеф оставался непреклонным в своей неприязни к тому, с кем не был даже знаком и категорически отказывался познакомиться. Теперь у Розбери было еще больше возможностей контролировать частную жизнь Фрэнсиса, а у Фрэнсиса — еще меньше воли для сопротивления. Еще до идиллических неаполитанских каникул Фрэнсис узнал, что Бози вляпался в очередную неприятность из-за несовершеннолетнего мальчика. Несчастье состояло в том, что на этот раз мальчик происходил из обеспеченной семьи. Его отец был офицером со всеми сопутствующими понятиями о чести. Если раньше разгневанных родителей удавалось успокоить, откупившись от них, то теперь о деньгах не могло быть и речи. Больше того, офицер поднял страшный шум и всерьез обдумывал возможность пойти в полицию. Положение было настолько отчаянным, что даже сам Бози проявил признаки беспокойства, а Фрэнсис и вовсе был сам не свой и дурно спал ночами, пытаясь найти выход. Казалось бы, его со всех сторон окружали могущественные лица, весьма к нему расположенные, но он ни к кому из них не смел обратиться за протекцией в таком скандальном деле. Даже с Розбери он не решался заговорить об этом, понимая, что вместо помощи получит только нотации и напоминания: “Я всегда говорил, что твой брат — пропащее существо!” Однако Розбери сам как-то узнал о злоключениях Бози и вызвал Фрэнсиса на откровенный разговор. — Почему ты не сказал мне, что твой никчемный братец опять отличился? — Потому что заранее знал, как ты к этому отнесешься, — буркнул Фрэнсис. — А ты сам как к этому относишься?! Ты — будущий глава семьи. Тебе все это нравится?! Розбери смотрел на Фрэнсиса в упор. Его глаза светились от гнева белым огнем. — Не мне осуждать Альфреда, — тихо ответил Фрэнсис. Он не добавил: “И не тебе тоже”, но невысказанное повисло в воздухе. — Нет! Именно тебе! Ты себе не позволяешь подобного. — Похоже, ты плохо меня знаешь. — Я знаю тебя вдоль и поперек! Вся твоя жизнь проходит у меня на глазах. Ты — серьезный молодой человек с безупречной репутацией. Не вздумай равнять себя с этим типом! “Бога ради, Арчи, к чему этот разговор? — едва не вырвалось у Фрэнсиса. — Какое тебе дело до моей семьи? Много толку от твоего морализаторства! Если не собираешься ничем помочь, хотя бы помолчи”. Но тут Розбери добавил: — Для всех будет лучше, если твой брат уедет за границу, чтобы не мозолить глаза тем, кому причинил столько зла, и не вернется как можно дольше. Я готов отправить его почетным атташе в Константинополь. Фрэнсис широко распахнул глаза, решив, что ослышался. — Ты знаешь, как описал Константинополь Байрон? — Розбери неожиданно улыбнулся. — “Мраморный рай щербета и содомии”. Твоему брату там самое место. Лорд Карри, посол, будет смотреть сквозь пальцы. Европейцев там мало, и слухи о похождениях лорда Альфреда Дугласа вряд ли станут достигать родных краев. Местных же он не удивит ничем. — Ты так добр, — Фрэнсис быстро обнял Розбери и сразу же отстранился, но постарался, чтобы это вышло достаточно тепло. — Это действительно прекрасный выход для Бози. Я был бы уверен, что он согласится, если бы не… если бы не мистер Уайльд. — Для них обоих будет благом расстаться на какое-то время, — сухо сказал Розбери. — Это не мое дело, но, между нами, они играют с огнем. — Да, но очень непросто решиться на расставание, даже на время. Представь хотя бы нас с тобой на их месте. — Я не могу представить нас на их месте, потому что мы делаем все для того, чтобы нам ничто не угрожало. Я надеюсь, мы будем жить долго и счастливо — ты и я. — Розбери мимолетно коснулся щеки Фрэнсиса. — А теперь иди и наведи порядок в своей семье. Фрэнсис передал великодушное предложение шефа сначала матушке. До сих пор он сам же делал все для того, чтобы она оставалась в неведении насчет Бози и его дел. Не то чтобы леди Куинсберри особенно стремилась знать правду, но настал момент, когда даже ей стало трудно ничего не замечать, и она начала осторожно расспрашивать Фрэнсиса о том, есть ли у Бози девушка, в которую он влюблен, и на что идут крупные суммы денег, которые он периодически у нее выпрашивает сверх своего содержания, и его отношения с мистером Уайльдом — не находит ли Фрэнсис, что это как-то странно, когда два джентльмена с такой разницей в возрасте настолько крепко дружат? Оберегая матушкин душевный покой, Фрэнсис отвечал, что девушек толпа, а молодые джентльмены часто влезают в долги (карточные проигрыши — это же обычное дело) и Бози в этом вопросе даже умерен, достаточно посмотреть на лорда Х или младшего сына сэра Y. Что касается отношений с мистером Уайльдом, то все совсем просто: Бози пишет стихи и собирается стать признанным поэтом, вот он и заводит знакомства в литературных кругах, а мистер Уайльд, как и подобает мэтру, просто опекает молодого автора, который кажется ему талантливым. Леди Куинсберри с облегчением позволяла себя успокоить, ведь иначе ей пришлось бы принимать какие-то меры, а ей этого совсем не хотелось, особенно против Оскара, который был главным украшением ее салона, и в случае ссоры с ним хозяйка рисковала лишиться, по меньшей мере, половины своих постоянных посетителей. В этот раз Фрэнсис осторожно намекнул матушке, что Бози немного оскандалился. Ничего особенного, обычные юношеские шалости. Волноваться не о чем, все непременно разрешится. Но все же Бози лучше уехать за границу, пока страсти не улягутся, и дипломатическая служба — отличная возможность для этого: никто не подумает, что Бози просто сбежал от скандала. Леди Куинсберри с радостью согласилась и пообещала свое содействие в том, чтобы убедить Бози воспользоваться добротой лорда Розбери. Бози зазвали на чаепитие втроем. Фрэнсис готовился к тяжелому разговору, но даже он не ожидал такого непрошибаемого упрямства и враждебности. — Хотите от меня избавиться? — осведомился Бози, едва выслушав до конца обеспокоенных родственников. — Как ты можешь так говорить? — укоризненно воскликнула леди Куинсберри. — Фрэнсис хочет тебе помочь. Ему было вовсе не просто добиться этого места для тебя. Прояви хотя бы немного благодарности. — Ах, так это идея Фрэнсиса! — Бози перевел на брата гневный взгляд. — Не ожидал от тебя. От кого угодно, но не от тебя. Фрэнсис почувствовал, как стали нагреваться щеки и уши, но заставил себя быть твердым: — Бози, тебе лучше сейчас уехать, ты сам это знаешь. Тебя никто не ссылает в Константинополь на веки вечные… — Вот спасибо! — …Если ты захочешь, то сможешь вернуться, скажем, через год. — Сам езжай в свой Константинополь. — Бози!.. — воскликнула леди Куинсберри еще более укоризненным тоном. — Неужели и вы, мама, хотите отправить меня в ссылку?! Они долго препирались и ссорились, и наконец нервы леди Куинсберри не выдержали, и она в слезах бросилась к себе, призывая горничную с ландышевыми каплями. Ее сыновья остались один на один. — Какое же ты жалкое зрелище, — констатировал Бози, разглядывая Фрэнсиса с удивлением, будто только что сделал неожиданное открытие. — Ты тоже будешь жалким зрелищем, когда окажешься за решеткой. — И это говоришь мне ты? Фрэнсис, что с тобой стало? — Или, может, ты хочешь, чтобы отец узнал, как ты проводишь время? Бози только надул щеки и выпустил воздух с неприличным трескучим звуком. — Я беспокоюсь за тебя, — сказал Фрэнсис. — Какое совпадение! Я тоже за тебя беспокоюсь. Ты на глазах превращаешься в филистера и ханжу. Кстати, когда ты в последний раз с кем-то спал? — Не так давно, как ты думаешь! — запальчиво ответил задетый за живое Фрэнсис. — А я думаю, это было в прошлой жизни, — рассмеялся Бози. — Тебя уже сто лет не видели ни в “Короне”, ни в “Шарман”, ни у Тейлора. Зато, как говорят, ты частенько показываешься в театре в ложах всяких великосветских куриц. Может, ты надумал жениться? Знаешь, что, Фрэнсис? Лучше уж я отправлюсь в тюрьму, чем стану таким, как ты, а если я приму пост в Константинополе, это будет первый шаг на пути к тому, чтобы стать таким, как ты. Поэтому даже не думай. К тому же, я ни за что не расстанусь с Оскаром. — Это сущее безумие, но Бози отказался, — доложил Фрэнсис Розбери. Он надеялся, что тот предложит еще какую-нибудь помощь. Раз уж он включился в операцию по спасению Бози, то должен пойти до конца. Но Розбери равнодушно пожал плечами. — Значит, ты можешь с чистой совестью забыть о нем. Он сам выбрал свой путь. В конце концов Бози увез за границу Оскар. Вряд ли надолго, ведь он не мог оставить свою семью, но все же это была хоть какая-то передышка. Однажды Фрэнсис и Розбери сделали перерыв в работе. Пользуясь относительным уединением за закрытой дверью кабинета, они расположились на диване. Фрэнсис прилег и удобно устроил голову на коленях шефа. Вдруг после короткого стука заглянул старший из мальчиков: — Папа, можно к вам на минутку? Фрэнсис в испуге подскочил и хотел принять более приличную позу, но Розбери его удержал. — Не нужно создавать впечатление, будто мы делаем что-то дурное, — сказал он тихо и прибавил громче, обращаясь к сыну: — Конечно, Гарри. Мы с Фрэнсисом как раз решили отдохнуть. Посиди с нами. Фрэнсис сел и спустил ноги на пол, чтобы уступить краешек дивана Гарри. Он бы встал совсем, но Розбери тут же обнял его и прислонил к себе. Гарри бросил на них удивленный взгляд, озадаченный столь короткими отношениями между отцом и его секретарем, но гораздо большее впечатление на него явно произвело приглашение посидеть в родительском кабинете, что было в их семье привилегией. Он степенно сел и изложил свое дело: брат и сестры отправили его парламентером, чтобы попросить разрешения поехать на уик-энд к кузенам Леконфилдам, которые устраивали у себя детский праздник. Гувернер мальчиков, доктор Робертсон был против. — Что смущает доктора Робертсона? — спросил Розбери. — Он считает, что мы слишком любим развлечения, — признался Гарри. — Смотри-ка, да вы пошли в меня. Ладно, мне надо обсудить это с ним. Когда заканчивается ваш последний урок сегодня? — В четыре, сэр. — Я зайду к вам после. Когда Гарри был отпущен, Розбери снова уложил Фрэнсиса к себе на колени. — Ну вот, — сказал он, — они уедут на два дня к моей сестре, а это значит, что мы с тобой можем отправиться в Дурданс только вдвоем. Разве не чудесно? По своей воле Розбери ни за что не уехал бы с Фрэнсисом, оставив в Лондоне детей. Его преследовало чувство вины из-за того, что он не уделяет им достаточно внимания, хотя, видит бог, Фрэнсис никогда не встречал другого отца, который проводил бы со своими детьми столько времени. Про Розбери рассказывали невероятную, однако совершенно правдивую историю: как-то раз он не явился на высочайшую аудиенцию, потому что его младший сын тяжело заболел гриппом, и обеспокоенный родитель не мог отойти от его постели. Надо сказать, ее величество, сама образцовая мать, отнеслась с полным пониманием к лорду Розбери, когда ей объяснили причину его возмутительного отсутствия. — Ты не боишься, — вдруг спросил Фрэнсис, — что дети рано или поздно догадаются… ну, насчет нас? Они не так уж и невинны и гораздо наблюдательнее, чем мы о них думаем. Он вспомнил, в каком нежном возрасте уже был прекрасно осведомлен об отцовских любовницах, хотя ему и слова-то такого не полагалось знать. И это при том, что он не был близок с отцом и даже видел его редко. — Я думаю, это неизбежно, — согласился Розбери. — Надеюсь лишь на то, что они полюбят тебя раньше, чем догадаются. Я вижу, вы уже неплохо ладите. Почему бы тебе не проводить с ними больше времени? Играй с ними, бери их погулять. Я понимаю, ты слишком молод, чтобы испытывать к ним родительские чувства, но я буду рад, если ты станешь им братом. Поверь, они очень нуждаются в любви и внимании: у них нет матери, а меня они почти не видят. — О, опять ты за свое, — с досадой воскликнул Фрэнсис. — Твой квартет получает больше любви, чем все дети в Англии, вместе взятые. Знал бы ты, что это это такое — не иметь матери, хотя она вроде бы жива. Просто ты ей безразличен, она к своей комнатной собачонке относится нежнее, чем к тебе. — Я прекрасно знаю, каково это, — мягко сказал Розбери. — Мой отец умер, когда мне было три года. Я его совсем не помню. Моя мать вышла замуж второй раз, а мы с сестрами в ее новом доме были на положении приемышей из милости. Я не могу пожаловаться, что обо мне совсем не заботились. Я рос в роскоши, мне ни в чем не отказывали. Герцог Кливленд, мой отчим, не стеснял меня строгостью и запретами — из безразличия, разумеется. Рядом со мной было немало людей, которые меня любили. Но родительскую любовь не заменит ничто, и я вспоминаю свое детство как одинокое и несчастное, хотя прекрасно знаю, что во всех классах общества полно куда более несчастных детей. Когда я сам стал отцом, то поклялся себе, что мои дети будут расти только в счастье и любви… — Розбери на время погрузился в мрачные раздумья и наконец закончил: — Увы, не все на свете в нашей власти. “И все-таки, — подумал Фрэнсис, — я не могу быть братом твоим детям, Арчи. У меня есть свой брат, хоть тебе это не нравится”. Тем не менее, спустя несколько дней он застал детей, когда они маялись от скуки в четырех стенах, потому что стояла холодная, дождливая погода. Повинуясь внезапному порыву, Фрэнсис развлек их, показав несколько приемов из арсенала карточных шулеров, которым научился в армии. В другой раз он сходил с ними в зоопарк. Потом он катался с ними верхом. Розбери тем временем увяз в чудовищно тяжелых переговорах с Германией и Австрией, одновременно противостоя попыткам оппозиции расстроить эти переговоры. Он совсем не спал и настолько обессилел от нервного истощения, что ему понадобилась инъекция раствора кокаина, чтобы произнести в Палате общин речь, которая убедила бы большинство поддержать его внешнеполитический курс. Когда кризис разрешился (разумеется, блистательной победой министра иностранных дел и над внутренними, и над внешними противниками), он отчаянно нуждался хотя бы в одном дне полного покоя и уединения, чтобы восстановить силы, поэтому Фрэнсис придумал увезти детей в Торки на морскую прогулку. Он помнил, сколько удовольствия доставляли эти прогулки Бози, когда тот был ребенком, и не сомневался, что отпрыски Розбери тоже не останутся равнодушными. Парусная лодка Фрэнсиса была совсем маленькой, поэтому на прогулку не взяли ни гувернантку с гувернером, ни слуг. Фрэнсис даже немного заволновался, осознав, что на его попечении вдруг оказалось аж четверо детей. Справится ли он с ними? Однако беспокоился он напрасно. Дети как всегда вели себя идеально и не доставили ему ни малейших хлопот. С ними было даже весело. Мальчики быстро научились управляться с парусом. Девочки стойко переносили тяготы морского путешествия, не пищали, когда палубу захлестывало волной или происходила иная неприятность, и были хорошими товарищами, а еще — прекрасными хозяйками, когда настало время пикника. Они подкрепились на песчаной отмели и уже хотели плыть дальше, и тут на пустынном берегу показались двое отдыхающих — два элегантных силуэта в свободных фланелевых брюках, полосатых блейзерах и канотье, один высокий и массивный, а второй — изящный как статуэтка. Приглядевшись, Фрэнсис разинул рот в изумлении, потом чертыхнулся про себя и принялся толкать лодку на глубину с удвоенной энергией. Он молился про себя, чтобы эти двое не обратили на него внимания и просто прошли мимо, но, конечно, напрасно. — Фрэнсис! — Бози подбежал к нему по песку со всех ног, оставив спутника позади. — Неужели это ты?! — А вы что здесь делаете? — не слишком находчиво спросил Фрэнсис. — Мы? — прыснул Бози. — Мы здесь живем. Позднее Фрэнсис узнал, что Оскар, не имея возможности долго удерживать Бози за границей, постарался сделать так, чтобы его возвращение, по крайней мере, как можно дольше оставалось незамеченным. Для этого нужно было не допустить, чтобы Бози появлялся в Лондоне, и так был снят дом в Торки под тем предлогом, что Оскару нужно уединение, чтобы писать. Торки выбрал сам Бози — не иначе как из сентиментальности, вспомнив, как они проводили тут время с Фрэнсисом. — Что за счастье жить у моря! — воскликнул Оскар, подойдя следом. — Какие драгоценности выносит на наш берег волнами! — Рад вас видеть, Оскар, — сказал Фрэнсис, но из-за величайшего смущения и панических мыслей о том, как бы им сейчас разойтись, никого не обидев, это прозвучало без должного энтузиазма, и Бози поморщился: — Фу, какая бездарная ложь! Не дав Фрэнсису времени возразить, он бесцеремонно оглядел молчащих детей и спросил: — А это еще кто? Твоя тайная семья? — Что-то подсказывает мне, — вмешался Оскар, — что это дети лорда Розбери. — Вы совершенно правы, сэр, — с достоинством подтвердил Гарри. — Это мои сестры, леди Сибил и леди Маргарет Примроуз, и мой брат достопочтенный Нейл Примроуз. И я сам — лорд Далмени. Бози с выражением бесподобной иронии приподнял бровь, но Оскар продолжал беседу с Гарри в самом серьезном тоне: — Где же ваш отец, милорд? Надеюсь, вы не оставили его на необитаемом острове? — Он в Лондоне, — хихикнул Нейл. — Поистине ужасная участь. В такую чудную погоду необитаемый остров выглядит более привлекательно. Впрочем, отцов и нужно держать в строгости, иначе они совсем распускаются. Мои дети меня избаловали, и полюбуйтесь только, что из меня получилось. Пока Оскар болтал с детьми, Фрэнсис и Бози поглядывали друг на друга в молчании, которое со стороны Фрэнсиса было смущенным, а со стороны Бози — насмешливым и недоброжелательным. Фрэнсис вспомнил, что при последней встрече они поссорились из-за Константинополя и так и не помирились до сих пор. Он надеялся, что со временем они перестанут друг на друга злиться, как это неизменно бывало в прошлом. Но, похоже, для Бози прошло недостаточно времени. — Я не знал, что ты вернулся в Англию, — заговорил наконец Фрэнсис, только чтобы нарушить тягостное молчание. Бози неприятно улыбнулся, быстро показав мелкие белоснежные зубки. — Если хочешь, мы можем притвориться, будто я до сих пор не вернулся и ты меня не видел. — Я не это имел в виду… — О, ну конечно. Я заметил, как тебя перекосило, едва ты увидел нас с Оскаром. Признаю, с моей стороны было ужасно бестактно подойти и заговорить с тобой, но я просто не смог удержаться. Ты ведь знаешь, как я люблю ставить людей в неловкое положение. — Бози, прошу тебя… — Мальчики, — окликнул их Оскар, — мы посовещались и согласились, что сейчас самое время отведать мороженого. Вы с нами? Фрэнсис замер. Розбери его убьет, когда узнает. Но отказаться было бы ужасной грубостью, тем более что его подопечные, не спрашивая у него разрешения, потянулись по песчаной полосе за Оскаром как за крысоловом с дудочкой, а тот уже принялся рассказывать историю. Братьям Дугласам оставалось только следовать за ними. Бози то и дело весело косился на Фрэнсиса и кусал губы, будто старался удержаться от смеха, и наконец спросил: — Так ты нянчишься с детьми лорда Розбери, я правильно понимаю? — Я просто один раз взял их на море, — сухо ответил Фрэнсис. — Что в этом такого? — А что еще ты делаешь для своего шефа? Выгуливаешь его собак? Ботинки чистишь? — Бози, мне нравятся эти дети, и я с удовольствием провожу с ними время. Это не превращает меня в лакея. Я в самом деле должен этого стыдиться? — Конечно, должен. Невозможно пасть ниже. Лучше б ты хрен сосал своему лорду Розбери! — Бози!.. — ахнул Фрэнсис, мгновенно залившись густой краской. — О, да ты покраснел. Мой брат стал такой стыдливой маргариткой… — Бози, бога ради, следи за языком! Дети услышат. — Боюсь, что невинные ушки этих крошек — последнее, что меня заботит. Ты у нас в гостях, и не нужно тут устанавливать свои правила приличия. С этими словами Бози ускорил шаг, догнал Оскара и взял его под руку, отстранив Гарри. Фрэнсис так и плелся в арьергарде. В Торки сдавалось множество очаровательных новеньких, еще пахнущих краской вилл с балконами, террасами и полосатыми маркизами, но Оскар и Бози поселились на старинной ферме. В доме с толстыми каменными стенами и маленькими окнами, которые, вдобавок, оплетал разросшийся плющ, было темно и прохладно. Некоторую мрачность этого места смягчал чудесный сад, полный цветов. Глубокий холодный погреб позволил разместить чудо из чудес — машину, которая делала мороженое. Навстречу их процессии, растянувшейся по узкой заросшей садовой дорожке, вышли два маленьких сына Оскара. Тот сразу же перезнакомил детей. — Отец наших гостей, — сказал он Сирилу и Вивиану, — имеет почти столько же заслуг перед Англией, сколько и ваш. Напомните-ка мне, — Оскар повернулся к подопечным Фрэнсиса, — чем занимается лорд Розбери в свободное от скачек время? — Он министр иностранных дел, — ответили дети хором, неудержимо хихикая. Их должно было шокировать недостаточно почтительное отношение к священной особе отца, но ирония Оскара была такой милой, что никому не было обидно. — Итак, — объявил Оскар, — сейчас нас ждет мороженое и увлекательная беседа, а затем — безудержное веселье в саду. Как вам такое расписание? Не слишком утомительное? Они расположились на террасе, и каждый получил по огромной порции мороженого: дети — с сиропами, фруктами, ягодами, крошкой из печенья и взбитыми сливками, взрослые — с ликерами. Все это время Бози сидел надутый и молчаливый, злобно косился на Фрэнсиса и едва отвечал, когда тот пытался заговорить. Худшей пытки невозможно было вообразить. После пира дети отправились в сад, где сразу изобрели игру с двумя садовыми шлангами: один качал воду с помощью насоса, а остальные разделились на два враждующих лагеря и обливали друг друга, укрывшись за кустами по обе стороны дорожки. Скоро лорд Далмени, его леди сестры и достопочтенный младший брат были мокрые, грязные, растрепанные. Чулки спустились до щиколоток, локоны девочек раскрутились. Фрэнсис был готов биться об заклад, что никто и никогда еще не видел этих четверых ангелочков в таком жутком обличье. Но он уже смирился с мыслью, что ему в любом случае влетит от Розбери, поэтому не слишком волновался и не вмешивался в эти дикие забавы. По крайней мере, его подопечные действительно хорошо проводили время, как и Сирил и Вивиан. Они так бесились, вопили, визжали и хохотали во все горло, что Бози с трагическим видом встал и удалился куда-то в глубину дома со словами: — У меня мигрень от этих звуков ада. Детей что, больше не учат вести себя тихо и никому не мешать? Фрэнсис и Оскар остались сидеть на террасе, причем Оскар не последовал за милым другом явно только потому, что оставить гостя было бы невежливо. — Кажется, он ненавидит меня, — тоскливо сказал Фрэнсис. — Неужели это только из-за того, что я предложил ему должность в Константинополе? Это ведь было для его же блага. — Он чувствует, что вы его покинули, — объяснил Оскар. — Вы редко встречаетесь с ним, давно уже не навещаете его в Оксфорде, ничего не рассказываете о себе, не открываетесь ему — и это после того, как вы оба с детства существовали, подобно сиамским близнецам. Да, физически вы разделены, но все же до недавних пор вы производили впечатление единой сущности. — Я даже не думал, что Бози не хватает меня, — признался Фрэнсис. — Мне казалось, теперь, когда у него есть вы, ему никто больше не нужен. — Я готов быть для Бози всем, чем он пожелает меня видеть. Но я ему не брат. Фрэнсис встал и придвинул свой шезлонг поближе к Оскару. — Вы ведь не думаете, что я в самом деле разлюбил Бози? Нет! Просто у меня остается мало свободного времени после службы. И потом… — Фрэнсис заколебался, но решил быть честным. — Вы с Бози ведете себя так, что если я буду тесно общаться с вами, это меня скомпрометирует. Простите, Оскар. Сам я ничего не имею против вас, вы это понимаете, я надеюсь. Но мне строго приказано держаться подальше от вас обоих. Оскар тоскливо закатил глаза. — Общественная мораль — это Баал-Хаммон[9], который требует все больше человеческих жертв. Раньше во славу его уничтожали преимущественно любовников, но теперь я с прискорбием вижу, что и братские узы тоже под угрозой. Мне сложно судить, Фрэнсис, я ведь никогда не имел отношения ни к одному министерству. Я, собственно, и близко к ним не подхожу. Поэтому я не исключаю, что одобрение тамошнего начальства действительно стоит того, чтобы ради него избегать тех, кто вам дорог. Однако заметьте, что сейчас мы находимся, можно сказать, на лоне природы. Свидетелями вашего общения с нами являются лишь чайки, горлицы, травы и цветы. И дети, разумеется. Все эти создания даже не догадываются, что на их глазах происходит нечто возмутительное и безнравственное. Следовательно, вы можете чувствовать себя вполне свободно. “Дети, — мрачно подумал Фрэнсис, — как раз могут все разболтать”. Но беспокоиться об этом было поздно. — Почему бы вам не пойти сейчас к Бози и не рассказать ему все, что вы рассказали мне? — предложил Оскар. — Что вы любите его по-прежнему, что ваша магическая связь не прервалась, что вы просто вынуждены быть осторожнее. Фрэнсис нервно рассмеялся. — Я боюсь, что он наговорит мне ужасных вещей, если я попытаюсь. Он так злится на меня! Оскар успокаивающе погладил его по руке. — Бози из тех божеств, которые сильнее всего мучают и испытывают тех, кого любят. Закончив метать громы и молнии, он становится ангелом и просто купает вас в нежности. Сколько оскорблений он выкрикнет в ваш адрес, столько вы потом получите поцелуев. Эта формула ни разу меня не подвела. Думайте о ней в самые невыносимые моменты вашей ссоры, и вам станет легче. Вы начнете даже радоваться “ужасным вещам”, которые он говорит, и хотеть еще. — Ну хорошо, уговорили, — Фрэнсис засмеялся и поднялся с шезлонга. — Я попытаюсь. Он нашел Бози в кабинете на втором этаже. Тот писал что-то, сидя за столом спиной к двери, и никак не отреагировал ни на стук, ни на появление брата, будто ничего не слышал. Фрэнсис подошел к нему сзади, положил руки ему на плечи и, наклонившись, нежно коснулся губами светловолосой макушки. — Я страшно скучал по тебе, — признался Фрэнсис. — Я тоже скучаю по моему брату Фрэнсису, — отозвался Бози. — Но по трусливому ничтожеству, карьеристу и подхалиму, который выдает себя за него в последнее время, я не скучаю нисколько. — Это несправедливо, — Фрэнсис силой развернул его к себе. Он испытывал сильнейшее искушение признаться, что дорожит не только положением и карьерой, но и самим Розбери (пожалуй, Розбери даже в большей степени, чем всем остальным). Но он не имел права. — У каждого из нас есть призвание в этой жизни. Мне не дано писать стихи, но я хочу быть дипломатом. Это моя мечта. Тебе она совершенно чужда, я понимаю, но поверь, я буду глубоко, кромешно несчастен, если этот путь окажется закрыт для меня. — Ты будешь несчастен, — страстно возразил Бози, — если потеряешь себя, если ради своей мечты начнешь вести лживую, осторожную, убогую жизнь! Однажды ты станешь послом где-нибудь в Брюсселе и тогда оглянешься по сторонам и спросишь себя, почему не чувствуешь никакой радости от этого? Постоянное притворство, страх, неудовлетворенность и одиночество — вот на что ты себя обрекаешь. — Вовсе нет, Бози, у меня все по-прежнему, просто более… скрытно. В министерстве я не один такой, — решился признаться Фрэнсис. — Мы делаем то, что хотим, просто соблюдаем осторожность. — Да ты врешь! — Нет! — Тогда почему я никогда не слышал ни об одном из вас? — Я же тебе сказал: мы держимся в тени и не привлекаем внимания, в отличие от вас с Оскаром. Но мы есть. — Но где вы встречаетесь? Где находите мальчиков? Фрэнсис только улыбнулся и покачал головой, давая понять, что не собирается ничего добавлять к сказанному. — Ну хорошо, — Бози, казалось, несколько смягчился. — Однако, если это все правда, то ты напрасно воображаешь, будто очень ловко устроился. Когда-нибудь тебя выведут на чистую воду. Это просто неизбежно происходит со всеми, кому есть, что скрывать, поэтому мы с Оскаром и не тратим на это время и силы. Запомни мои слова: не быть тебе послом в Брюсселе, скандал и позор на весь мир — вот все, что тебя ждет. Но если ты все-таки намерен сыграть в эту игру — дело твое. Фрэнсис нежно обнял его и прошептал ему на ухо: — Я буду счастлив, если мой брат мне подыграет. — Это скучно, — капризно поморщился Бози. — Ну да ладно. Обещаю всегда думать о твоем реноме. — Спасибо, — просиял Фрэнсис, и они поцеловались. Ссора была улажена, и Бози сразу превратился в очаровательного хозяина и захотел показать брату дом и сад. — Пойдем здесь, — сказал он, ведя Фрэнсиса через заднюю дверь. — Подальше от стада маленьких дьяволов. Дети все еще бесились в саду. Их ор, визг и смех достигал даже самых отдаленных уголков дома. Фрэнсис засмеялся. — Как же ты выносишь день за днем бедных Сирила и Вивиана? Кстати, почему они живут с вами? Где их мать? — Уехала на воды в Монтекатини, — объяснил Бози. — Ее недомогания в последнее время начали тревожить нас с Оскаром — разумеется, не потому, что нам приходится заботиться о мальчиках. Я ничего не имею против них, напротив! Они такие милашки! И вели себя, между прочим, идеально, пока ты не притащил сюда своих невоспитанных, крикливых монстров. — Только я хотел сказать, что дети лорда Розбери вели себя идеально, пока не встретили Сирила и Вивиана… — Ладно, сойдемся на том, что все они идеальны, пока их не становится слишком много в одном месте и они не начинают влиять друг на друга. Они прогулялись, и наконец Бози проводил Фрэнсиса к маленькому коттеджу в отдаленной части сада. — А здесь, — объявил он, открыв дверь ключом и пропуская Фрэнсиса внутрь, — наш Parc-aux-cerfs[10]. — То есть? — удивился Фрэнсис. В коттедже царила темнота из-за того, что окна были плотно закрыты ставнями, но можно было разглядеть очертания низких широких диванов, слишком фантазийных, чтобы быть принадлежностью этого непритязательного места и явно доставленных сюда богемными арендаторами. В спертом воздухе держался запах алкоголя, духов и чего-то мускусного и плотского. — Когда у нас бывают гости из Лондона, — Бози сделал многозначительное ударение на слове “гости”, — мы устраиваем их здесь. В доме же дети. — И часто они бывают? — ухмыльнулся Фрэнсис. — Только сегодня утром отправили восвояси одного милого мальчугана — Альфи Вуда. Ты его знаешь? Нет? О, Фрэнсис, ты ужасно много теряешь. Такой хорошенький и сладкий и столько всего знает и умеет… У меня к нему слабость. У Оскара, по-моему, тоже. — Он совсем тебя не ревнует? — Фрэнсис не мог представить, чтобы его собственный любовник в здравом уме согласился на такое положение вещей, и не только потому, что это было слишком рискованно. При всем своем гедонизме Розбери отличался прямо-таки лебединой верностью. Он никогда не изменял жене и даже после ее смерти ни о ком не помышлял до самой встречи с Фрэнсисом. Это, конечно, при условии, что он говорил правду, когда Фрэнсис устраивал ему шутливые допросы. — Это был бы верх глупости с его стороны, — фыркнул Бози. — При всех своих замечательных качествах, за которые я его обожаю, Оскар все же не является нежным мальчиком восемнадцати лет. Ему известно, к кому меня тянет, и он не хотел бы, чтобы я оставался неудовлетворенным или не вполне удовлетворенным. К тому же, он и сам ценит разнообразие. Фрэнсис завистливо вздохнул. Бози срывает цветы удовольствия, пусть и связанный ураническим подобием брачных уз, тогда как его брат даже с одним-единственным сердечным другом вынужден довольствоваться настолько редкими объятиями, что можно спятить от отчаяния. — Мы можем пригласить Альфи еще раз специально для тебя, — предложил Бози с каверзной улыбочкой. — Надо просто дать телеграмму Тейлору, и через пару часов он будет тут. А если не он, то кто-нибудь другой. Тейлор все устроит. Фрэнсис с сожалением покачал головой. — Никто не узнает, — Бози обнял его со спины. — Я понимаю, — вздохнул Фрэнсис. — Просто времени нет. Нам с детьми скоро возвращаться. Фрэнсис и дети оказались в Лондоне в одиннадцатом часу. К счастью, еще находясь в Торки, Фрэнсис заботливо отправил Розбери телеграмму, предупреждающую о позднем прибытии, и если тот и беспокоился, то никак не показал этого и вышел навстречу изнемогающим от усталости, но счастливым мореплавателям, облаченный в халат, домашний и расслабленный. То, что дети прибыли ужасно чумазые и растрепанные, его не рассердило. Он только засмеялся и предположил, что им, должно быть, пришлось ехать на подножке, потому что в вагон в таком виде не пускают. — А еще мы дико голодны, — признался Фрэнсис и сделал несчастное лицо. — Я это предвидел, — Розбери позвонил и велел появившемуся слуге подать холодный ужин. Дети бегом бросились к себе, чтобы наскоро умыться и переодеться в чистое. Фрэнсис прошел сразу в столовую. — Я, с твоего позволения, сяду за стол прямо в таком виде, — сказал он и плеснул себе виски из графина, стоявшего на полке у камина. Он, конечно, не валялся в траве и не обливался из шланга, но грубые ботинки, бриджи с гетрами и макинтош были, пожалуй, не лучшим выбором для ужина в таком шикарном доме. — Твой вид очарователен, — Розбери глядел на него сияющими глазами. — Ты загорел и кажешься совсем ребенком с этой растрепанной шевелюрой. Фрэнсис улыбнулся ему поверх бокала. Сейчас, пока Розбери в хорошем настроении и, похоже, во власти любовных чар, было самое время рассказать о встрече с Бози и Оскаром, но Фрэнсис так и не решился. — А ты как провел день? — спросил он. — Божественно: наедине с книгами и не вылезая из этого халата. Не передать словами, как я в этом нуждался. Спасибо, мой дорогой. Дети, похоже, счастливы, а меня ты просто воскресил из мертвых. Может быть, понадеялся Фрэнсис, дети не станут рассказывать об Оскаре. Просить об этом бесполезно: им покажется диким и подозрительным предложение завести какие-то секреты от отца. Но они сами могут просто забыть. Их день был таким насыщенным, и вполне вероятно, что знакомство с Оскаром Уайльдом было не самым ярким из всех событий. Дети, может, не представляют, кто это вообще такой. Просто симпатичный эксцентричный джентльмен, да и все. Поначалу все шло именно так, как он надеялся. Дети прибежали и накинулись на еду. Поглощая ростбиф и сырный пирог, они шумно и бестолково делились впечатлениями. — Папа, папа, я научился вязать четыре вида морских узлов! — Рассказывай! Фаловый у тебя ни разу не получился. — Мы видели гнезда чаек. И птенцов. Они учатся летать. — Я думал, все птенцы в это время года уже выросли, — удивился Розбери. — В благоприятных условиях у чаек может быть два периода гнездования за сезон. Так написано в ”Большом орнитологическом справочнике”. Я вам сейчас покажу. — Пегги, ешь, прошу тебя. Если в справочнике написано, значит, так и есть. — Представляете, папа, я один раз сам поставил парус. Фрэнсис мне только помогал выбирать грота-фал, а остальное я сам! И тут Сибил, старшая из детей, заявила: — Никто из вас не рассказал папе самого главного. Фрэнсис заозирался по сторонам, но так и не придумал, как можно срочно сменить тему. — И что было самым главным, дорогая? — спросил Розбери. — Фрэнсис познакомил нас с мистером Оскаром Уайльдом. Оказывается, он живет в Торки в удивительном старинном доме. Розбери никак не выдал неудовольствия, только на мгновение бросил в сторону Фрэнсиса тяжелый взгляд. — Да, точно, — подхватили остальные. — Мистер Уайльд такой славный! — У него дома машина, которое делает самое вкусное в мире мороженое! — Вы были у него дома? — уточнил Розбери. — Да-а-а, было ужасно весело! — Мистер Уайльд сказал, что мы можем еще раз навестить его вместе с Фрэнсисом. Можно нам поехать в следующее воскресенье, папа? — Фрэнсис собирается в гости к мистеру Уайльду и в следующее воскресенье? — Розбери пристально взглянул на секретаря. До этой минуты Фрэнсис мечтал только об одном — спрятаться под стол от стыда. Но неожиданно в нем вспыхнул протест. Почему он должен чувствовать себя виноватым? За время визита к Оскару и Бози не произошло ничего неприличного, ничего такого, что повредило бы детям, и Розбери, конечно, сам это знает. Он недоволен главным образом тем, что Фрэнсис нарушил его запрет на общение с Бози, Оскаром и их кругом. — Я еще не думал об этом, — ответил Фрэнсис безмятежно. — Но если дети хотят, то почему бы и нет? — Уж конечно, — Розбери поднял руку, заставив умолкнуть раскричавшихся от радости отпрысков, — мистер Уайльд пригласил вас просто из вежливости. Воспитанный человек не станет пользоваться этим и надоедать незнакомому и наверняка занятому джентльмену. Давайте займемся в следующее воскресенье чем-нибудь другим. Я думал устроить футбольный матч в Далмени. Фрэнсис, разумеется, волен ехать куда хочет, если уверен, что его действительно ждут. Фрэнсис ничего не ответил и до конца ужина не участвовал в разговоре. Ему кусок не лез в горло, и он сердился на себя за то, что настолько зависит от одобрения или неодобрения Розбери. Дети наелись и от сытости начали еще сильнее клевать носом. Гувернер и гувернантка спустились и увели их спать. — Не кажется ли тебе, — холодным жестким тоном заговорил Розбери, когда они с Фрэнсисом остались наедине, — что некоторые знакомства моим детям заводить рано? — Клянусь честью, — огрызнулся Фрэнсис, — что за весь день твои дети ни разу не столкнулись ни с чем, угрожающим их нравственности и чистоте. Я не идиот и не злонамеренный растлитель. Я прекрасно понимаю, в каком обществе им можно бывать, а в каком нельзя, и не отвел бы их к Оскару, если бы не был уверен, что все будет в порядке. Чтоб ты знал, под той же самой крышей живут его собственные дети, поэтому обстановка в его доме исключительно приличная. — И все-таки, — Розбери нисколько не смягчился, — я сам выбираю круг знакомств для своих детей. Затевать подобные интриги за моей спиной… — Не было никакой интриги! — гневно перебил Фрэнсис. — Я знать не знал, что Бози и Оскар, оказывается, живут в Торки. Мы встретились по чистой случайности, но раз эта встреча произошла, я, уж прости, не стал делать вид, будто мы не знакомы. И если мы встретимся еще раз, я снова не стану делать вид! Один из них мой брат, второй — мой друг. Я не собираюсь отталкивать их и относиться к ним как к прокаженным из-за твоих нелепых предубеждений. — Ступай домой, — велел Розбери холодно и устало. Таким тоном он мог бы сказать кому-то из детей: “Отправляйся в свою комнату и сиди там”. Впрочем, едва ли ему хоть раз приходилось так говорить. В отличие от Фрэнсиса, дети слушались его беспрекословно. Оскар был забыт сразу же, едва Розбери наложил вето на повторный визит в Торки, и можно было не сомневаться, что этот вопрос больше не поднимется не только в семейных разговорах, но и в мыслях детей. — Подумай на досуге обо всем, что я тебе уже не раз говорил по поводу твоего брата, Уайльда и всех прочих. — Очень хорошо! — выпалил Фрэнсис, взвился со стула и выбежал вон. При всей внешней браваде, чувствовал себя он отвратительно и, несмотря на усталость, всю ночь не мог сомкнуть глаз. В конце концов Розбери и сам встретил Оскара и Бози. Это произошло на премьере “Гедды Габлер” в Водевиль-театре, где по стечению обстоятельств две компании заняли ложи в одном ярусе, но на противоположных сторонах. Таким образом, сидя в ложе Розбери, Фрэнсис видел аккурат напротив Оскара, Бози и с ними еще пеструю компанию эстетов. Они все узнали Фрэнсиса и принялись махать ему, а самые отпетые посылали воздушные поцелуи. Но все, чем мог ответить Фрэнсис, — это слегка кивать и сдержанно улыбаться. Оскар и Бози жестами пригласили его к себе в ложу. Фрэнсис с виноватым видом покачал головой, и после этого Бози, явно недовольный, перестал обращать на брата внимание и принялся болтать с приятелями. Розбери, конечно же, не мог их не заметить, но не подал виду. Он не проявил ни малейшего интереса, даже когда его сестра, леди Констанс Леконфилд сказала, обращаясь к Фрэнсису: — Это, кажется, ваш брат в ложе напротив, не так ли? Фрэнсис подтвердил, что он самый, сверля взглядом затылок сидящего впереди Розбери. Если уж ему нельзя показываться в ложе Оскара, Розбери мог бы пригласить в свою ложу его брата. Это было бы вежливо, не говоря уж о том, что доставило бы удовольствие Фрэнсису. Будь они вдвоем, он прямо потребовал бы этого… Хотя нет, конечно же, не потребовал бы, побоялся. В любом случае, с ними были леди Леконфилд с мужем и близкий друг Розбери Реджинальд Бретт с женой, а для них Фрэнсис был всего только секретарем. Да, шеф ему благоволил, но субординация должна была соблюдаться. Он и сидел за спиной Розбери, в то время как Бози разместился в самом центре, у барьера ложи, рядом с Оскаром. Создавалось впечатление, что именно он, а не Оскар, был центром их кружка. Любой его каприз был там законом. До сих пор Фрэнсис не задумывался об этом, но в тот момент вдруг ощутил, что в отношениях с Розбери оценивает себя недостаточно высоко. Он сдался слишком быстро. Один дорогой подарок — и он уже позволяет целовать себя. Это была вовсе не корысть, просто Фрэнсис был настолько не избалован знаками внимания, настолько недолюблен, что сразу же растаял. Бози был совсем не такой. Оскар долго его добивался, и его ухаживания были столь красивыми и поэтичными (это не говоря о магии его имени и личности), что Фрэнсис не мог взять в толк, почему все это не имеет ни малейшего эффекта. Сам бы он давно уже капитулировал. Но когда он спросил об этом Бози, тот опешил, посмотрел удивленно, будто услышал несусветную дичь, и ответил: “Он же старый!” Бози был юн и красив, и это ставило его даже не на одну доску с Оскаром, а намного выше. Когда он наконец уступил, Оскар воспринял это как величайшую награду, и с тех пор его отношение не изменилось. Бози был кумиром, которому служили и чье расположение нужно было постоянно завоевывать. А ведь Розбери еще старше Оскара. Его волосы седеют, сам он грузнеет, красивые черты лица расплываются. С недавних пор он начал пользоваться очками для чтения и письма. Правда, он избегает делать это в присутствии Фрэнсиса, но довольно наивно с его стороны воображать, будто секретарь не замечает, как при его появлении шеф поспешно отворачивается, воровато снимает очки и прячет среди бумаг. А между тем, раз Розбери скрывает свою дальнозоркость — еще один унизительный признак подступающей старости, — значит, он и сам все понимает. Ему бы следовало еще больше, чем Оскару, ценить то, что его возлюбленный не только молод и хорош собой, но и знатен, образован и обладает прекрасными манерами. Он не какая-нибудь рыбонька, которая стоит три фунта за один раз. Он не имеет цены, и поэтому за него не жалко отдать все на свете. Почему же Фрэнсис так боится вызвать его неудовольствие? Почему позволяет диктовать себе, с кем можно общаться и чем заниматься в свободное время? Как так вышло, что любовник чуть не разлучил его с братом? Впрочем, нельзя было сказать, что Розбери совсем не заботился о том, чтобы привязать к себе молодого возлюбленного. Дать Фрэнсису больше свободы он не мог, и в ход по-прежнему шли подарки, подчас весьма экстравагантные и почти вызывающие. Однажды Фрэнсис гостил у него в Ментморе и ночью, как у них было заведено, пробрался в спальню хозяина. Он уже успел раздеться и забраться на кровать, когда Розбери велел ему: — Закрой глаза. Фрэнсис послушался, думая, что это какая-нибудь эротическая игра, и через мгновение почувствовал, как его нагое тело окутало нечто тяжелое, мягкое и теплое, похожее на одеяло. Открыв глаза, он обнаружил, что это — пурпурная мантия, отороченная горностаем. Мантия пэра. — Это твое? — удивленно улыбнулся Фрэнсис. — Это ваша мантия, барон Келхэм, — Розбери сел на кровать рядом с ним и взял его руки в свои. — Указ будет опубликован, скорее всего, завтра. Ее величество даровала тебе титул. Ты пэр Англии и войдешь в Палату лордов. Мантия тебе понадобится на церемонии вступления. — Зачем ты это сделал?.. — беспомощно пролепетал Фрэнсис, понимая, что это Розбери добился для него титула. — Совсем сумасшедший?.. Розбери снисходительно улыбнулся, позабавленный его потрясением. — Поверь мне, это малая часть того, что я могу для тебя сделать. И сделаю со временем. Потому что ты — мой драгоценный мальчик, моя радость и восторг моих очей. — Он распустил пояс на своем халате, затем потянулся вперед и опустился на Фрэнсиса, укладывая его прямо на расстеленную по кровати мантию. — Мой цезарь очень щедр… — выдохнул Фрэнсис, подставляя шею поцелуям. Жест был эффектный, что и говорить, но было ли из-за чего терять голову? Титул, возможно, произвел бы впечатление на кого-то другого, но Фрэнсис неизбежно унаследует собственный титул за отцом. А Палата лордов — такая докука! Конечно, это почетно и важно для будущего Фрэнсиса, но все же так утомительно и скучно! К тому же, возвышая его, Розбери явно решает и свои собственные задачи. В Палате лордов у либералов совсем мало поддержки, и он рассчитывает, что Фрэнсис будет голосовать по его указке. Весьма продуманное совмещение приятного с полезным. В этом весь Розбери.