Русские псы литературы

      Всё равно мало времени у меня осталось, так можно считать, что проиграл Дазаю в этой игре, придуманной Гоголем. Это унизительно. Но мне хочется жить после всего, что мне пришлось пройти. Я колебаюсь насчёт демонической сделки с Булгаковым, мне не внушает ни капли доверии ему, так как он является демоническим существом. И не жду надежду, что Толстой спасёт меня. Не знаю, как он поступит. Его мысли и идеи для меня были загадочные, непонятные, иные, как будто он из другого мира. Трудно предугадать его мотивы и планы. Раньше, когда начал думать, как поступил бы Лев, старался понять его замысел, но в итоге вышло не так, как я думал, — действительно наш ход мысли и взгляды не совпадают. Будто, мы стоя над числом, я вижу шестерку, а он девятку. Если бы Толстой был противником по уму против Дазая, то этого японскому ублюдку пришлось бы не легко. Лев не будет с ним играть в шахматы, на шахматной доске будет делать ходы, другими фигурами, шашками, или будет играть в карты, пока японец играет в шахматы, сидя навстречу ему. Если вправду мы оба, с Дазаем думаем одинаково, то это значит он не сумеет предугадать мысли и план действии Толстого. Мало вероятно, что так будет, что они встретятся. Но если я исчезну из этого гнилого, грешного мира вместе с своей способностью, уверен, что те преступники, которые меня проклинают давно, что отнял их свободу, будут рады, что не лишиться жизни, если переступят закон, который я им установил. Отлично, это будет моей послесмертной победой или, правильно сказать, подложить свинью. Мне эти мысли успокаивает. Чёрт возьми, какой же я мерзавец.       Почему именно я стал таким мерзавцем? Озлобленным на мир, особенно на эсперов.       В моей семье было восемь детей, я был втором ребенком, и поэтому я с старшим братом Михаилом следили за младшими, были ответственными. Но всё же. Я не подозревал, что так будет, что произойдет нечто ужасное и трагичное в моей жизни.       «Преступление и наказание», убив своего хозяина, а именно нашего отца, не пощадила моих братьев и сестёр, прямо у меня на глазах она жестоко отнимала жизнь у каждого. Я один остался невредимым — она выбрала меня как своего хозяина. Не мог осознать, что происходит, почему я остался жив, почему все мертвы. Я не мог отходить от шока, был в ужасе, глядя на окровавленные трупы родных передо мной. Отец, Михаил, Андрей, Николай, Варвара, Александра, Любовь и Вера. Они все были мертвы. Я был испачкан кровью тех, кого дорожил и любил, не знал, куда бежать, хотел верить, что это лишь ужасный сон, кошмар, которого прямо сейчас вижу. Моя больная мать, в шоке от увиденного, что я весь в крови, остановила меня, хотела успокоить и узнать, что случилось, но её тоже потерял, она упала намертво, когда прикоснулась ко мне. В этот момент во мне сломалось то, что не мог выразить словами. Моя душа разрывалась на части. Я винил себя в смерти родных, ненавидел себя. Не мог простить себя. От стрессов начал грызть пальцы и ногти до крови и боли, так наказывал себя, что это вошло в привычку. Мне было всего тринадцать лет, мой мир перевернулся и стал для меня не таким, как прежде.       В детдоме, похожий на монастырь, все от меня шарахались не только сироты, но и взрослые. Ощущал на себе неприятный и осуждающий взгляд со спины, они шепча тихо между собой, что я как будто зверски расправился с своими родителями, братьями и сестрами. Я был в их глазах монстром и убийцей. Они боялись меня и сторонились, и я тоже не хотел ничего общего с ними имеет. Бывало, среди сирот глупые смельчаки, борцы за добро, они твердо шли против меня, назвав меня великим грешником(наверно, подслушивали разговор старших), который должен исчезнуть с земли, оскорбляли меня и несли травлю. А я ничего им не говорил в ответ, а просто ушел, как будто не слышал их слов, но всё равно в душе было больно, как ножём режут мои раны. Мой уход — они приняли за трусость, и уверенностью набросились на меня с кулаком, зная, что я слабый физически и ещё болен. А их предупреждал не подходить ко мне и не трогать меня, то, мол, умрёте. Эти идиоты расплатились мгновенной смертью, когда прикоснулись ко мне. Но я не хотел им смерти. Не найдя место в душе, что мои руки дрожали, я спрятал трупы обидчиков кое-где, так как не хотел проблем. Я не знал, как этой способностью управлять, она всегда у меня активирована, не получалось отключить её. Может это наше родовое проклятие? Почему именно я должен страдать?       Когда я стал совершеннолетним и ушел из детдома, где научился к манипуляции над людьми, чтобы выжить в жестоком обществе, переехал в Петербург, поступив в училище, стал студентом. Но всё равно не научился контролировать свой проклятый дар. Те, которых я знал не так близко и с кем вообще не был знаком, погибали из-за меня, когда случайно они задели, или схватили, или трогал меня. Их прикосновение ко мне заканчивался смертельным исходом. Поэтом старался часто, особенно дневное время, не выходит из съёмной квартиры, когда много людей кишат на улице, но мне не легче, чуть крыша не поехала. Мне никакого спокойствие в душе не было и быть не может после того, когда потерял семью и когда продолжаю накапливать грехи. Страдаю, злюсь, и так же часто болею. Мне не с кем поговорить откровенно, делить душевую боль. Страдание. Одиночество. Грехи. Всегда они за мной, как верные спутники.       Но однажды, в белые ночи, когда гулял в безлюдной улице около реки, рядом с мостом, я собирался совершить самоубийство, было тяжело носить грехи на своих плечах, никого у меня нет, чтобы искать моральную поддержку. И так я познакомился с одной девушкой. Она кричала на меня, чтобы я остановился, и сказала, что самоубийство — это самый большой грех, что какая жизнь не была тяжёлая надо продолжать жить, что каждый человек носит за собой тяжёлый крест, что жизнь — это божий дар. В её словах был смысл. Потом её голос стал мягким и тихим, и её смелость куда-то испарилась, когда она успокоилась, когда я передумал совершить суицид. Эту девушку звали Софья Мармеладова. Она была такая маленькая и худенькая чуть не как девочка, со светлыми волосами, восемнадцатилетняя блондиночка с добродушными, тихими голубыми глазами, что привлекло меня больше всего. До знакомства, впервые я увидел ее однажды, в ярком уличном платье, шляпой с огненным пером, сразу догадался, кем она работает. Четко запоминаю людей и всяких мелочей с первого взгляда. Она была в общении со мной робкая, тихая, пугливая, что ее добрые голубые глаза постоянно опускались вниз, что я редко рассмотривал на их, наклонив голову. Я понимаю её поведение, ей стыдно заниматься такой работой. Она была вынуждена заниматься проституцией, чтобы прокормить свою семью, состоящая из безработного пьяного отца, больной чахоткой мачеху и ее детей. Это объясняет, почему она ведёт себя застенчиво и боязливо, не может спокойно смотреть на чужие глаза. Об этом она сразу не рассказала мне. Узнал о её истории лично, когда мой придуманный план сработал, как с ней встретиться на её "работе". Одного человека накрутил, заставил его подойти к Соне, чтобы купить её, и дать ей адрес квартиры, где я буду ждать. Так все пошло, как надо. Соня пришла, потом её голубые глаза были, как у помешанного, она не ожидала увидеть меня, не ожидала, что я буду её клиентом, и затем её виноватый взгляд опять опустился. Но у меня не было намерения купить ее тело для удовольствия, а просто хотел поговорить с ней. Она заинтересовала меня, — видел в ней свою родственную душу, которая меня поймет. Мы похожи, ведь мы грешники.