Русские псы литературы

      Дазай провожал до дома милую студентку, с коричневыми волосами, одетую в простую одежду, какую носят обычные студенты, которые не могу себе позволить купить на свои карманы другую, лучшую на вид. Она скромно шагала рядом с ним. — Моя милая незнакомка, если отказались от предложения совершить со мной двойное самоубийство, то могу узнать ваше имя? — улыбаясь, шатен взял её руку, как джентльмен. — Зачем это вам? Я хочу остаться загадкой для вас. А вот мы пришли. Я здесь живу. — они уже пришли к подъезду, девушка собралась войти, но остановившись, обернулась к Дазаю с улыбкой, — Вы теперь вы знаете, где я живу, значит есть надежда, что сможете меня найти здесь. Знайте, я смогу исполнить ваше желание, если исполните мое в первую очередь. Увидимся, Осаму-сан. — кокетливо хихикая, она зашла внутрь. — Увидимся, моя прекрасная незнакомка, — Осаму понял, что она дала ему шанс. Закрыв глаза, улыбнулся.       Йокагами и Москва очень очень далеки друг от друга в расстоянии. Часовые пояса между ними шесть часов. В Японии восходит солнце и оно идёт в сторону запада. Россия крупная, много там часовых поясов. Если в Йокагами наступает ночь, то Москве начинается утро.       В этот третий день после смерти Достоевского, в день погребения пришедшие на похороны были приглашены на поминки. Это были члены организации «Воскресение», в которой были и бывшие подчинённые покойного Белинского. Максим Горький всегда тут как тут, Николай Страхов поправился и пришел.       На длинном столе у каждого участника были на тарелке каша из риса, заправленная медом и изюмом, стакан с водой, смешанная с медом, и кружка с киселём. На середине был несколько больших тарелок с блинами. Пить водку было строго запрещено. Выполнили строго по канону. Отец Сергей, давно знакомый, к которому всегда приходил Толстой за божьей помощью в церковь, проводил похоронный ритуал, читал молитву и освещал кутья.       Отец Сергей, как православный священник, просил присутствующих вспомнить добрые дела усопшего и пожелать ему моление об упокоения. Те, кто не был знаком с Фёдором, молчали, им нечего было сказать. А остальные вспоминали его, как коллегу, который помогал распутать многие дела и обезвредить опасных эсперов. Они старались в этот день игнорировать, пропустить его неприятные недобрые поступки, что творил после встречи с Грибоедовым. Толстой говорил: — Я не был знаком с Федором Михайловичем. Но он пожертвовал собой, чтобы вместо меня остановить Грибоедова...       Но один мужчина, от которого всегда пахнет табачным запахом, тридцати восьми лет, с взъерошенными темно-рыжими волосами, молчал, ему нечего было сказать, так как был злопамятный человеком. Все сказали, а ему нечего добавить. Иван Бунин Член организации «Воскресение» Способность: Тёмные аллеи       Бунин всегда носит черный галстук, купленный в Турции, с теневыми птицами, и никогда не снимает обручальное кольцо. Да, он женат на одной даме по имени Ида. Эта женщина никогда не любила его, вышла за него, чтобы вызвать реакцию у другого мужчины, которого она сильно любила и не могла отпустить его. А для неё Иван был как слуга, чем муж, подай-принеси, сделай то, скажи это кому-то. Бунин по натуре настоящий охотник за каждой юбкой, за спиной жены развлекался, изменял ей с кем попало, постоянно ходил в бардель. После того, когда Ида застукала в доме своего мужа с своей лучшей подругой, кувыркающихся в одной койке, она ни разу не намекнула на развод, ей было всё равно, что он делает, что он уехал путешествовать по миру один надолго.       Бунин на поминках сидел между Толстым и Чеховым, молча мрачнел, думая о своем бывшем ученике. Ему сегодня приснилось ужасный сон, в котором его ученик вышел из взорвавшейся большой тюрьмы Мерсо, с зловещим смехом. Иван до и после этого не мог остановиться, курил сигаретой за сигаретой от нервов.       После поминки Толстой просил у доктора Чехова кое-что сделать, пригласив его к себе домой, и не забыл пригласить Бунина, у которого пачка сигарет закончилась с утра и собрался купить новую. Антон просил его остановится, что таким темпом можно копыта откинуть.       Чехов, как врач, всё сделал стерильно, установил оборудование, вел иголку в руку, в вену, Толстого, чтобы переливать его кровь в стерильный пакет. Это занимало десять минут. Вели разговор. — С нашим российским посолом в Японии поговорил. Если здесь время часа три, то там девять утра. Прямо сейчас можно отправляться в Токио. Пред этим сначало посетим Казань, прихватим Тукая. Переводчик всегда пригодится. — говорил Лев, глядя на трубочку, по которой идёт кровь. — Если бы здесь был новичок, присоединившись к нам, спросил бы, как татарин нам поможет, как он будет перевести, что говорят японцы? Эх, шутка пропадет зря. — вдохнул Антон, — Правда, удивительная и редкая способность понимать иностранные языки мира, при этом не учить их. Он может спокойно путешествовать по всему свету, разговаривать с жителями как свой человек. — потом посмотрел на мрачного Ивана, который сидел на стуле, сложивший ногу на ногу, — Господин маркиз Букишон, да не расстраивайся ты так, что у тебя не такая способность, как у Тукая. — Нет. Я не об этом. Совсем не об этом. — спокойно произнес, смотря на пол, Бунин, потом помолчал немного, — Пускай ненавидел Достоевского, я не хотел желать ему зла. Я никак не могу его понять. То, что не понимаю, вот, что меня реально заставляет ненавидеть. Кажется, у меня плохое предчувствие, что тот мелкий мерзавец сбежит из Мерсо. Не надо успокаивать меня, что он ничего не узнает. Он непредсказуемый и извращённый монстр. Во второй раз поймать его будет сложнее, он никогда ничего не забывает, не повторяет ошибки, я прекрасно знаю это.       После того, когда пакет наполнился кровью, Толстой, оставив товарищей одних, ушел в одно тайное место. Он спустился в мрачный подвал своего дома, держа пакет с кровью. Знает, что товарищи не последуют за ним, что Чехов будет часами болтать с Бунином сверху, в зале. Кирпичный темный коридор. Сырость отсутствует, но немного грязно и пыльно, где-то паутины весят.       На полу, на матрасе, сидит человек, у которого руки были в кандалах на цепи. У него были длинные темные волосы до лопатки, с неопрятной челкой, бледная кожа. Он издавал звуки губами, словно высасывал мякоть из мандарина. Он постоянно это делал. — Ну, снова здравствуй, брат, — этот человек поднял свои глаза с красными радужками на Льва Толстого. Алексей Толстой Способность: Упырь       Никто не мог бы подумать, что они родственники, судя по цвету волос, но у обоих были те черты лица, которые доказывают, что они из рода из Толстых. Лев помнит, когда был маленьким, как Алексей так же таинственно и неожиданно приходил, как и исчезал. Он проводил с Львым время и учил его читать. Почему же он заслуживает сидеть как заключённый здесь? Алексея было трудно назвать человеком, он упырь, питающий человеческой кровью. Он безжалостен и ненасытен, ему было мало, убивал много невинных людей, чтобы утолить свою жажду и пробовать нечто новое на вкус. Только он может успокоиться на три месяца, выпив кровь у своих родственников из родов Толстых. У него были два прозвище, охарактеризующие его образ, — «прародитель вурдалаков», потому что он был способен превратить людей в разумных вампиров, и «Князь Серебряный», так как носил нечто похожие на недодоспехи из серебра, при этом имел власть над ним, и, когда захотел, пытал упырей, которых он сам их превратил. Ему нравилось смотреть на страдание, как новообращенный вампир кричит и мучиться от обжигающего кожу серебра. Или возможно он скрывал свой титул и настоящую фамилию. — Держи, тебе надолго хватит. — тот бросает пакет с кровью Алексею. А упырь поймал, издавая звуки губами, взял трубочку в рот и начал пить.       Лев, отвернувшись, собрался уйти. Вдруг ему пришла идея. Мысли были такие: — «А если попросить у Алексея превратить Фёдора Михайловича в вампира? Можно так поступить? Переродившись, вернётся к жизни. Но... однако будет ли он сам к этому рад, что превратился в бессмертного монстра, который пьет только кровь? Он, конечно, станет упырём, но обратно в человека не превратится, не возможно отменить. Это не выход. Почему именно такая идея ко мне пришла в голову? — ужаснулся своим мыслям, Лев, поднимаясь верх, из подвала. — Нельзя забывать бога. Мы христиане, конце-концов. Мы должны верить в бога.»