Русские псы литературы

      Вчера у Лермонтова был продуктивный день, окончательно расформировал Крысы из мертвого дома, уволив всё людей, в том числе Веру Морозову, а одаренных оставил. Организацию разбил на кусочки, на осколки, а нужные, особенные подбирал. И в то же время наблюдал, как детективы спасали свою подругу из борделя. Не расстроился, что у них всё так закончилось благополучно. Позвонил владельцу Яма, чтобы он не пытался удержать пленницу, если та убежит. Деньги отдаст за то, что ему удалось поймать жертву. Фаталист не брал трубку, когда приступали звонки на телефон Анго. Звонил один и тот же человек несколько раз. Лермонтов, зевая на ходу, целый день копался в бумагах и в компьютере Достоевского, чтобы узнать чего-нибудь. Его позабавило тот факт, что у Достоевского есть питомцы. Он их обнаружил, когда перевел свой взгляд с одинокого стоящего виолончель на стуле в фиолетовом темном зале на стеклянный пол, где во полутьме двигалось нечто живое в воде. Лесков, стоящий рядом с ним, объяснил, что за эти существа. — Оказывается Достоевскому нравится крокодилы? — Михаил начал разгуляться по залу, разглядывая питомцев через стеклянный пол. — Их всего двое? — Их всего три. У них как-то странно собачьи имена: Культяпка, Белка, Шарик. Достоевский сказал, что ему нравится такие экзотические животные, не потому, что необычные на вид, а что от них есть польза. — Какая польза? — Он сказал, что если горы трупов спрятать некуда, можно просто их скормить крокодилам. Это гениально. Последний раз помню, мы одного подрывника похитители, ничего не узнав про Доппо, Достоевский бросил его на съедение крокадилам. Такие были мучительные крики, что я сто раз подумал ничего не делать против своего босса.       Лермонтов, погладив свой подбородок, улыбнулся своим мыслям, что эти очаровательные питомцы Достоевского ему когда-нибудь пригодятся.       В девять утра, вернувшись в квартиру, фаталист начал вести разговор с Булгаковым. Это было не ради пустой болтовни, а попросить кое-что у него сделать. Но начал сразу не с просьбы. Голая Тэффи мыла тряпкой белые стены. — Месье Воланд, вы очень талантливы в медицине, в хирурги. Мне интересно, как так получилось, что вас покойный господин Белинский уволил. — сидел за чашечкой кофе, Лермонтов, смотрел, как тот листал книгу по трансплантологии. — Неужели вы и вправду в прошлом занимались незаконным делом? Шли слухи, что вы проводили эксперименты вместе с немецким учёным Гёте, нелегально вынимали органы людей и пересаживали их в животных. И было наоборот, поменяли органы местами, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. И кстати, помните, я у вас спросил, почему Гоголь способен телепортироваться дальше тридцати метров, и даже в конце земного шара. Вы таки не дали объяснение, а только лишь загадочно улыбнулись, мол, попробуйте угадайте, как объяснить это чудо. Эксперы могут использовать свой дар на радиус тридцати метров. У меня ничего не вышло, никак не получалось остановить время на мировом масштабе, когда внутри меня сидел Бегемот. Я тут понял, что всё дело в другом. Вот почему у вас и у Гоголя разные глаза. Получается, вы отдали свой зелёный глаз своему любимчику? Сделал я вывод, что твой орган пересаженный в другого эспера, придаёт ему особый эффект, расширяет радиус его дара, безгранично.       Михаил Булгаков был ошарашен, что его кривые губы стали ещё кривлее, уронив книгу с дрожащих рук. — О, нет, вы меня раскусили! Как мне теперь дальше жить?... — фаталист не мог понять этого морфиниста, всерьез ли тот паникует или валяет дурака. Булгаков продолжал постепенно раздувать из мухи слона, обесценивая слова собеседника, доводил до абсурда. Лермонтов не принимал это близко к сердцу, демонстративно зевал, что ему это скучно и надоело. То, что сам сказал, не мог отвергать, уверен, что это чистая правда, что Булгаков был в прошлом нелегальным трансплантологом в Германии и отдал свой глаз Гоголю. Любой простачок на его месте мог бы растеряться от абсурда Булгакова. Но он не простачок. — Ну всё, закончил? Полегчало? Неужели морфий перестал действовать? — фаталист закончил пить остывшее кофе и слушать бред, — Теперь серьезно. Месье Воланд, как так мы друзья, не выполнишь ли мою маленькую просьбу? Прошу вас убрать главного детектива из Вооруженного детективного агентства, Эдогаву Рампо. Хочу, что вы убили его так, чтобы выглядело, как несчастный случай. — К сожелению вам, к счастью Рампо, нечего сказать мне, честное слово, не могу сделать это. — Почему? Жалко его? — Видишь ли, у меня нет теперь такой функции, как убивать, лишать жизни живых существ. Это как сбой системы, если там некая программа стёрта. — Неужто, смерть Достоевского повлияла на твою способность? Получается от вас никакого толка. Жаль. — потом Лермонтов в сторону повернул голову с мыслями:«Выкрутился. К чему я удивляюсь? Либо не способен на это, прикрываясь оправданием, либо действительно это так. Не до конца не могу разгадать, что он за существо такое. Всемогущая тёмная сущность или просто эспер-наркоман? Вспомнив про его биографию, начинаю сомневаться.»       Лермонтов, взломав базу данных тюрьмы Мерсо, искал местонахождение одного человека, в какой камере он сидит. Он позвал Гоголя и попросил его кое-что сделать.

***

      Его сильно бесил золотистый цвет, смешанный с тьмой, за четыре года ему становилось ещё противней постоянно его слушать. Никому это особо не волновало, никому не было дело до цвета в тюрьме Мерсо. Но ему одному не было всё равно. Это был красивый молодой человек двадцати семи лет, с прямыми белыми волосами, достигающие до лопатки с ровными концами. Он был как все заключённые одет в удобную белую одежду. Его длинная чёлка весела между красных глаз. Красные глаза — считалось предупреждающим знаком, что этот человек очень опасен. Этот человек сидел на кровати, опираясь спиной к стене, согнув ноги, листал энциклопедию про бабочек от а до я, какую картинку с нарисованной бабочкой не смотри, ему не нравился, что цвета с звуками не считались. Всё фальшиво. И ещё падает этот противный звучный золотистый свет на рисунок, что портит всю композицию звука. Он, захлопнув книгу, в отчаянной ярости кидает её на противоположную стену своей темницы. Он делает это не впервые, не один раз, что книга стала растрёпанная на вид. Он снова когда-нибудь возьмёт её с пола, чтобы опять посмотреть на бабочек. Ему нравится на них смотреть, на их красочные природные узоры, которые издают своеобразные звуки. Как ему хочется поймать их живых и любоваться ими, а не на рисунках, сделанные безвкусными художниками, пялиться в раздражении.       Молодой человек лег на кровать спиной, сложив свои руки за голову, проникая длинными пальцами в свои белые волосы. Ему было ужасно скучно сидеть в темнице, чтение не помогает уйти от скуки. Вдохнув, закрыл глаза, чтобы не слушать золотистый свет. Замечтавшись о чём-то, приоткрыв рот, он сам едва не заметил, как машинально, вынув язык, начал облизывать свои сухие губы, верх и вниз. Он раньше не баловался своим языком, лишь только, сидя в тюрьме, начал вытворять это от скуки. Мысленно проговаривая, двигал языком, вынимая его наружу. Это стало бесполезной привычкой.       Заключённый засыпал и видел сон:       Он видит себя маленьким, с короткими волосами, держит в руках сачок и банку с бабочками. Он, увидев старшую сестру, сидящая на поляне цветов, делающую венок из ромашки, побежал к ней. Она была красива, худенькая, у неё были длинные белые волосы до пояса. — Сестрица, смотри, сколько бабочек поймал. Думаю, Ада оценит мой улов, — он смеялся звонким смехом, показывая банку. — Володенька, послушай. Послушай меня внимательно, что я тебе сейчас скажу. — она обернулась и обняла его нежно, гладила рукой его голову, — Хочу признаться, что я ни тебе и ни Аде не являюсь сестрой. Я ваша мама. — Сестрица, твоя шутка не смешная... — Это не шутка. Понимаю, что тебе сложно в это поверить. Пусть выгляжу, как девочка-подросток, я все равно женщина, ваша мать и жена вашего отца. Кто-то скажет, что это дар, но для меня это проклятие. Прошу не говори об этом своей сестрёнке Аде, ей рано об этом знать. Она должна отпускать то, что мать не существовала в её жизни. Позаботься об Аде. — плаксивым голосом она говорила. Её венок из ромашки упал на траву. И тут на этом месте образовалась пропасть. Мальчик упал туда, в тьму.       Молодой человек очнулся от чувства падения. Но он продолжал падать в наяву, приземлился на диван. Приподнялся, приняв сидящее положение, чтобы посмотреть, что это вообще было и где находится. Сон ли это? Гоголь стоял неподалеку, Лермонтов подойдя обратился к человеку с белыми волосами. — Здравствуй, господин Набоков. Не желаешь ли, вступить к нам в новую преступную организацию?