Ромашки цвета крови.

Вот она, Большая Пушкинская улица. По коже пробежали мурашки, то ли от холода, то ли от одного вида состояния улиц, зданий и ковыляющих людей по разбитым тротуарам. -Приехали. Вы дальше сами или точный адрес какой-то подсказать? -Нет, дальше я сам, спасибо лейтенант, больше мне помощь не нужна... Вы свободны. Московский как можно медленнее вылезал из машины, ему ничего не мешало и было дело даже не в слабости тела, он относительно доедал, ведь в Москве с едой было чуть лучше, чем в до этого закрытом кольцом Блокадном Ленинграде... Его что-то тормозило, но что же? Всë же выйдя из машины и захлопнув дверь, он огляделся по сторонам. -Ленинград... Он хотел бы вспомнить каким красивым и царственным была Северная столица до Гражданской войны, трёх революций, Второй Мировой войны и в следствии Великой Отечественной войны, но голова настолько была забита диктатурой пролетариата, что воспоминаний почти и не было. Хотя, где-то там, далеко в подсознании был их первый поцелуй с Сашей, учëба ещë маленького тогда Романова; всë было совершено другое. Проковыляя чуть по улице, ища хоть какое-то напоминание или подобие вывесок с номерами зданий. Миша замечал, что вокруг были дома, разрушенные, наполовину живые с остатками бомб, от краски или какой-либо лепнины почти и не осталось и напоминания... О творениях французских и других европейских архитекторов можно было и не говорить, ведь было даже и не понятно, те ли это архитектурные творения. Он нашëл тот самый дом, адрес которого был указан на одном из последних писем города на Неве. Большая Пушкинская улица, дом 37... Это был дом, где располагалась квартира известного композитора Шостаковича, которого силком эвакуировали ещë в 43 году... В свою же очередь, Дмитрий Дмитриевич в час эвакуации отдал ключи нашему Сашке, чтобы тот присмотрел за апартаментами, да и это был один из немногих домов, который начали отапливать спустя долгое время, так что, эту просьбу можно было рассматривать не как просьбу, а как знак заботы от старого друга... Войдя в открытую дверь подъезда, перед ним открылось подобие когда-то шикарной каменной огромной лестницы. Почему подобие? Да потому что большинство ступеней было разрушено и заменено полу прогнившими досками, которые не сожгли из-за их состояния. Поднимался он по этим недоступеням настолько медленно, что можно было подумать, что у него отнимаются ноги... Это было не из-за страха провалиться под них, а самое настоящее нежелание видеть Александра. Может быть и не его окутывали эти мысли, а хорошо промытый и наточенный на идеологию Сталина разум Михаила. Но суть одна, он не хотел. На втором этаже была всего одна дверь, так что ему даже и не пришлось думать куда идти. Три медленных, но уверенных и оттого громких стука осуществились в дверь. Какого-то ответного приглашения не последовало, дверь и не спешила открываться. Миша постучал снова, но уже ногой, более настойчиво. В ответ молчание. Ударив ногой по двери последний раз, она приоткрылась... Всë это время она была открыта... Войдя в пустую прихожую, он увидел, впереди, такую же полуоткрытую дверь, еле державшуюся на ржавых петлях, ведущую, видимо, в другую комнату. Оттуда доносилась игра рояля, такого расстроенного и тихого. Распахнув с противным, пронизывающим уши скрипом перед ним стоял рояль, за роялем Саша... Его Саша, он играл Сонату номер 14, Бетховена; играл не останавливаясь, как будто показывал полное безразличие к тому, кто мог к нему зайти, хоть фашист, хоть свой, он играл, играл так, будто в последний раз вспоминал того самого Романова Александра Петровича. Глаза, на пришедшего гостя, он поднял лишь, доиграв композицию. Предстал его лик, такого бледно-сероватого оттенка, глаза были большие и впалые в череп, из-за недостатка жиров в организме, но при этом всë так же закрыты круглыми очками для коррекции зрения, одежда еле-еле висела на его костлявом теле, а тонкие пальцы, которые только закончили перебирать клавиши тихо скатились на точно такие же костлявые ноги. -Миша... Ты ли? - голос был тихим и хриплым, а зрачки забегали по силуэту впереди- Миша! Вскочив с табурета, он чуть ли не полетел в объятья парня... Скорее нет, он действительно полетел, ведь из-за отсутствия сил, он еле передвигался из-за чего ноги очень часто заплетались, а чаще всего то и дело подкашивались. Он упал в его объятья, надеясь согреться в них и хоть на минуту злых времëн окунуться в чувства любви и ласки любимого человека. Но... Он этого не почувствовал. Было лишь подобие дружеских объятий, от которых кроме физического контакта ты не получаешь ничего. -Миш... Это не ты... Был еле слышен его шепот в комнатушке, но он точно попал в сердце солдата, поймавшего его несколько секунд назад. -Бред это, Саш, бред. Но пришёл я не за этим. Он сам был не уверен в своëм утверждении, но он знал, что так сказать правильнее, но правильнее для кого, он не знал, да и, наверное, никогда не узнает. Романов отодвинулся от него в тот же миг... - А зачем? ЗАЧЕМ? Хочешь снова обшманать половину моего города, чтобы найти запрещенную литературу? Или проверить выучил ли я диктаторские взгляды вождей Союза? У МЕНЯ НИЧЕГО НЕТ, ЗРЯ ПРИЕХАЛ! -Успокойся, Петровское отродье, ты и так полуживой, мне не зачем проверять тебя. Я приехал по приказу проверки ситуации, от Вас давно не приходило писем. -Ха... -Что смешного было сказано мной? - красные, холодные до безумия глаза взглянули на когда-то красочную и полную юности столицу. - Я отправлял письма по уставу, в положенный день, час, минуту и с точностью до секунды. Раз они не дошли, значит... Где-то под Великим Новгородом или в Твери, есть разбомблëнные машины с не дошедшими письмами... Увы, но мëртвые не могут доставлять письма. Война с "мëртвыми" была всего лишь раз в истории... -Снова язвишь? Ты думаешь нам не важна ситуация, происходящая в Ленинграде? -Да, я язвлю, имею на это полное право. Ты...- Что-то заставило его переосмыслить и на секунду заткнуться. - Вы знаете, я не приверженец идеологии и не скрывают этого. Могу сказать по шаблону, чтобы Вы меня не застрелили на месте за "неверность" Родине... После Сталинградской и особенно Курской битв Сталин поднялся до вершин стратегического руководства. Теперь Он мыслит категориями современной войны, хорошо разбирается во всех вопросах подготовки и проведения операций. Он думает о том, как бы спасти свой народ! -Достаточно! -Правда? А я только начал... Сил у Александра и так не было, максимум на что он был способен, так это тратить эмоции на игру за роялем, а теперь, на спор с человеком, который раньше был для него святым... -Я... То есть... Мне надо за хлебом и водой, так что, Вы можете остаться здесь, а можете поехать в Смольный и больше не утруждать себя видеть меня.. Там, есть копии моих докладных. А ситуацию здесь, Вы и сами видите. Блокадный Ленинград... Он... Да, наверное, перегнул палку, но он считал это правильной защитой перед тем, кто предстал сегодня в квартире его хорошего друга... В тот момент он не думал, он чувствовал, что это не тот, кого он когда-то полюбил. Это была хладнокровная кукла в руках правительства, без чувств, эмоций и собственных мыслей. Саша медленно ушёл за дверь квартиры оставив Московского в гробовой тишине, в освещении света пьяного и мрачного солнца из оклеенного окна. Парень вернётся домой ближе к ночи... Наверное, он потом об этом пожалеет, но сейчас, он был только рад, что ушëл от того, кого так долго ждал...