Ромашки цвета крови.

Саша действительно вернулся где-то в начале ночи. В руках было ведро с водой и два бумажных свëртка, а в голове всего одна мысль: "Хоть бы он ушёл, хоть бы ушёл...". Он дотащил это всё чудом, а в голове одна мысль из-за которой чувство вины будет мучать совесть ещë долго. Дверь открылась тихим протяжным скрипом, ведро, которое опустилось на пол, немного расплескало воду. Саша направился на кухню чуть шаркая ногами и читая наизусть стихи Анны Ахматовой:

"Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне... "

Память немного подводила, поэтому парень носил с собой небольшую тетрадочку, куда выписал самые любимые стихотворения поэтов Серебряного века.

"Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова, —

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, и от плена спасем

Навеки!"

Закончив читать, он закрыл тетрадь с помятыми желтоватыми листками, положил еë на стол, но с каким-то не детским трепетом, взглянув на это можно было подумать, что его жизнь лежит в ней. На кухне стояла почерневшая, жутко уродливая по меркам Романова буржуйка, но она настолько спасала ему жизнь, что он свыкся. Как говорится: "В семье не без урода"; хотя опять же, если кто-нибудь бы сказал эту фразу перед Сашей, он бы начал умничать, что фразу используют не по назначению и у неë совершенно другой смысл. Но мы с вами чутка ушли от мысли повествования... На буржуйку он поставил железную маленькую кастрюльку, чтобы сварить себе отвар из аптечной ромашки. Да, вот он парадокс... Сейчас, Миша ненавидел ромашки, а Саша, наоборот, считал их спасением, как и большинство людей Ленинграда. Не успел Саша дойти с водой до кухни, оказывается Миша остался у него... -Это что?! - На повышенном тоне спросил солдат у стоящего исхудалого силуэта в дверном проёме. -Не видишь? Тетрадь. Положи на место и не трогай! Забыл? Сам же учил, когда-то, что чужое трогать нельзя. Настолько исхудалого парня я не могу назвать Александром, не могу сказать о том, что когда-то он был сам окутан идеями императоров и сам был жесток... Сейчас перед нами был просто Сашка. Бедный, измученный, но всё так же мечтательный и интеллигентный Сашка... -Нет... Ты не понял вопрос... ЧТО ЭТО ТАКОЕ?! - Яркие и ярые красные глаза пробежались по строчкам, записанным на одном из листов. - Совсем одурел? Тебе кто позволил такое хранить? Под трибунал захотел? Саша старался его игнорировать. Ведро с водой было тяжёлым, он старался не разливать воду мимо кастрюльки. У него это получилось. Он знал, что хоть Миша и окутан всем этим политическим бредом, но он его не ударит, не сдаст... Скорее, он в это верил, поэтому терпел. -Ты будешь отвар из ромашек? - Худощавое лицо совсем чуть-чуть повернулось на Михаила, дабы не показывать разочарование и обиду в глазах. -Что? - Послышалась мягкость в его голосе, а удивлённое лицо уставилось на парня впереди. Саша знал, что Миша сейчас вернется к допросу о стихах, но у него уже не было сил с ним спорить, это было бессмысленно. Высоким и красивым блондином руководила уже давно не его душа, а идеи и мотивы пролетариата... Будь он хоть сотни раз проклят. -От болей в желудке помогает, ну, скорее так солдаты рассказывали... Хотя, мне как снотворное помогает. Будешь? -Пф... Ты принципиально игнорируешь? -Блондин смял блокнот со всей силой, да так, что у Саши пробежали мурашки от одного звука. - Ненавижу ромашки, ничего не хочу. И да, ещë раз увижу подобное у тебя, пойдëшь под суд... Миша больше не сказал ни слова, но смятая тетрадочка полетела в открытое окно. А ведь там дождь... Наш бледный исхудалый герой сидел на коленях у буржуйки и смотрел в окно, куда была выкинута тетрадь. Он не простит этого Мише и будет долго помнить. Ведь Миша знает о его любви к искусству, творчеству людей и всему духовному. Ни одной слезы не обронил он, пока солдат наш беспощадный не ушёл в другую комнату, громко хлопнув дверью. Даже потом слов не было, было ужасное скрежещее чувство боли и обиды на душе. - Вот зачем он приехал? Уморить меня? Измотать? Для чего? Чего он добивается? Тихие вопросы слышались на кухне, пока варилась ромашка... Миша сам всë прекрасно слышал, особенно в тот момент, пока в соседней комнате курил в открытое окно. Он знал, что Саша истощён и надо было его увозить поскорей отсюда, но он знал, что те кто выше не дадут ему этого сделать. Приходилось врать себе, что так правильнее, что так нужно! До часу дня, они не пересекались. Саша ночью спал и сильно ворочался, а Миша сначала писал докладные, потом чутка поспал, потом проснулся и покурил... Ему было беспокойно, но не понятно от чего? Наверное, это было беспокойно тому самому Мише, с которого и началась любовь к Саше. Но он был в тумане, из которого он не мог выбраться, но как же он хотел... Как раз-таки к часу дня проснулся Саша и куда-то торопливо засобирался. Тихо встал, надел какой-то китель, брюки, сапоги... Зашёл на кухню, взял вчерашний хлеб, глотнул отвар ромашек и подошёл к солдату... -Ты будешь здесь, уйдëшь или пойдëшь со мной? -Что за вопрос? Мне три недели здесь торчать, из-за тебя, поэтому пойду с тобой. А то не знаю, вдруг что произойдëт, ещë отчитываться придëтся. -Вот ты сейчас серьёзно? Ты думаешь я не способен дойти от дома до дома? -Способен, но не... Допустим, но мне делать нечего здесь, поэтому пойду с тобой. -Иди куда хочешь, мне не важно. Эта фраза сильно зацепила высокого и обезумевшего солдатика. И вот снова, они шли молча. Видать весь Ленинград окутан тишиной. Они пришли в библиотеку, там работал наш Сашка... Книг почти не было, большинство сожгли во время изъятия " запрещëнных", ещë половину сожгли зимой, а то что стоит в библиотеке было лучшим, что поднимало дух людей. Приходили люди редко, чаще это были женщины и дети, но они были, и Саша их всех знал в лицо, а иногда и лично... Наверное, сейчас, когда он зашёл с Мишей в библиотеку, до него дошла мысль, что до конца этого ужаса, тот парень, что накричал на него ночью, не будет ему родным... Теперь он сам этого желал... Теперь он сам это осознал... Теперь, он не сожалел и совесть не грызла его за ночные мысли...