Игра Богов

      Сегодня должна оборваться его жизнь. Он в который раз пытается зажечь свечу дрожащими грязными пальцами в кромешной тьме, чтобы немного согреться, пока лёгкий сквозняк уничтожает одну спичку за другой. Пытаясь прикрыть огонёк ладонями, он лишь терпит очередное поражение. Едва ли понимает: дрожит от ночной прохлады в сыром помещении, или от страха? Снаружи что днём, что ночью жара стоит просто адская. Однако сейчас, в развалинах, среди трупов, ощущается сковывающий лёд. Сильный резкий контраст температур выбивает из колеи. За разбитыми рамами окон слышатся крики людей и залпы бесконечных выстрелов военных винтовок. «Да, — подумалось ему, Может, оно и к лучшему, что фитиль не хочет загораться». Прошло двадцать шесть столетий с первого дня отсчёта. Пять великих материков замерли в одном положении, словно зверь, нашедший удобную для себя позу, чтобы окунуться в вечный сон. Пять людей из легенд — основателей и первенцев, пять первых юношей и дев, что дали начало всей жизни. Наверное, Миланта — женщина, в чью честь назван его материк, была сумасшедшим фриком, не преклоняемой перед всеми существующими законами планеты. Чего стоит одна её аномальность. Длинные костлявые пальцы слегка дрожат, пока он ползёт по полу, усеянному осколками от разбитых окон. Нащупав уже остывшую кожу человека, он никак не реагирует, лишь приподнимается, продолжая свой путь к углу комнаты. Первое правило в Миланте для коренных жителей, чтобы оставаться в живых: «Умей притворяться мёртвым так, чтобы даже ты сам начал верить в это» Второе — «Не верь никому, а себе — в первую очередь» Девятнадцать лет он придерживается этих правил, исключая несколько лет, проведённых во младенчестве. Что это был за период? Он не помнил. Наверняка нежный и практически невинный, когда тебе не нужно разбираться в калибрах пистолета или точить лезвия. Время, когда ты не ходишь сам, когда самые крупные твои планы — поесть, покричать, поспать. А сейчас он просто кричит. Без сна и без еды, один в комнате, пронизанной страхом, пропитанной запахом чего-то острого и будто бы холодного, мертвого. Колени не спасает даже плотная помятая ткань широких штанов-бананов. Ботинки на ногах настолько потрепались, что подошва держится разве что на неведомой никому силе. Шнурки обвивают в несколько слоёв худые щиколотки, ведь часто снимать их не приходится. Ещё одна полезная деталь: «Если окажешься в Миланте, лучше надевай такую обувь, которая словно срастётся с твоими ногами. Здесь нужно бежать. Всегда. Каждую секунду, минуту, час, день. Движение есть воздух, если не полезнее его» Он наконец-то добирается до угла, заваливается практически бесшумно на остаточные осколки и почти не ощущает боли в спине. Маленькие острые кусочки сильно порезали и без того усеянную шрамами спину, хрупкие плечи и ладони. —Проверь район и добей этих крыс, -хриплый голос послышался где-то снаружи. Он не понимал их значения, ведь не знал никакого другого языка кроме своего родного. Акцент человека был резким, грубым и ледяным. В голове сразу же начала вырисовываться картина, как очередной генерал из Теодороса строгой тяжёлой походкой идёт по разбитой дороге, перезаряжая свои пистолеты. Они на удивление очень похожи. Женщины и мужчины в чёрной форме, которая надёжно защищает тело от пуль. Высокий рост, кожа бледнее, чем у трупа, острое лицо и светлые волосы, обритые почти под ноль. Безликие, идентичные. Так выглядит сам Страх для всех оставшихся людей Миланты. Для людей, чья кровь лечит любые внутренние болезни. Дверь резко распахивается и на пороге покосившейся хижины появляется высокий человек, чей пол даже не разобрать. Силуэт идеальным ботинком без шнурков переворачивает мёртвое тело на спину. Бах — в бледном лбу пожилой старушки появляется ещё одна аккуратная дырка от пули. Солдат зачем-то делает вид, будто действительно добивает оставшихся людей. Он затихает. Не двигается, не дышит. Даже его сердце, кажется, перестаёт биться, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он слышит, как скрипят гнилые половицы под тяжёлой обувью, но его голова вывернута сейчас настолько под неправильным углом, что без преувеличения могло показаться: ему сломали шею. Часы на стене мирно тикают: тик-так. Секунда растворяется в последующей секунде, мир исчезает и вновь обретает фокус, когда нос ботинка небрежно поворачивает его голову к себе лицом. Тик-так. Готов ли он встретить смерть? Всегда готов. Страх перед смертью означает наличие хорошей жизни, думалось ему. —В следующий раз не позволяй пролиться слезам. Трупы обычно не проявляют страха перед смертью. Неужели он правда не заметил такой колоссальной ошибки? Тик-так. Хриплый женский голос на родном языке кажется таким далёким, а холодное дуло пистолета скользит по виску так ласково, словно пальцы матери в детстве. Ему не страшно, но почему-то слёзы всё равно безостановочно текут. Он открывает глаза медленно, устало. Солдат смотрит на него, сидя на корточках рядом, а её форма даже не шуршит при движении, настолько она неощутима. «Вторая кожа, почти как у змей», -единственная мысль, скользнувшая у него в голове перед лицом самой смерти. Он так и не узнает, почему солдат не убила его тогда. Они вряд ли когда-нибудь встретятся, да и это к лучшему. Теодорос ведёт пассивную войну в Меланте много лет, внедрив сюда свои войска и создав колонии, но почему-то каждый день гибнут тысячи милантийцев. И ведь это даже не Айэра — главная центральная страна материка, а самый малонаселённый Дэхо. Восток континента, где война проходит в самых меньших проявлениях. Теодоросовцы забирают тела молодых — кровь пожилых людей не используют. Либо из чувства уважения (хотя о каких чувствах может идти речь), либо, просто потому что боятся, что их кровь непригодна. Лабораторные исследования по большей части проводятся в Калисте, а они не торопятся делиться результатами исследований. Такие ситуации, как эта, происходят с ним уже не впервые. Первый раз ему было двенадцать или одиннадцать лет, и дедушка с мамой были живы. Тогда на Дэхо обрушили шквал химических бомб. По всей стране распространился ядовитый смертельный газ, от которого с людей полностью слезала кожа и высыхали глаза. Его спасло только местоположение. В этот момент он плавал в подземном озере, в одной из своих любимых пещер. Вода была ледяной, воздух тяжёлым, словно сталь. Для жаркой Миланты подобные пещеры — подземные оазисы. Тогда он провёл там пару дней. Писал стихи, выразительно читал их по слогам, ведь начал учиться лишь в девять. Срисовывал красивые сталактиты и минеральные глыбы серо-фиолетовых камней. Придумывал различные вариации травяных настоек, какие обычно готовит дедушка. Весь день и ночь кутался в плед, погрызенный молью, мечтал о чём-то, о чём сам не знал, а утром, как обычно, шёл назад. В тот день он почувствовал себя мёртвым. Идя по деревне, где на каждой дороге и тропинке валялись трупы, он молчал. Из пальцев медленно выпадали старые пожелтевшие листы с неаккуратным почерком. Те стихи хранили в себе его детскую невинность, его мечтания, любовь и счастье. Их сдуло ветром, а его самого несло вперёд, к собственному дому. Дедушка так и остался сидеть в кресле-качалке, а мать, пытаясь убежать, свалилась уже на пороге с вытянутыми руками, будто ещё какое-то расстояние ползла, борясь за жизнь. «Хотела ли она сказать мне что-то на прощание?» — этот вопрос появлялся в его голове уже несколько лет, и не планировал исчезать. Кто знает, что увидела эта женщина-солдат сегодня ночью в его глазах. Теодоросовцы безжалостны и жестоки — значит, этот человек неправильный. Ей ничего не стоило спустить курок и подарить пулю его бренной голове. Ничего не стоило нажать ему ботинком на горло, лишить кислорода и убить, сломав кости. Но она просто ушла, отчитавшись командиру, что эта территория полностью зачищена. Рано утром, как только появляется первый свет солнца, мир предстаёт с другой стороны. Вокруг всё тихо. Кажется, словно сама война решила чуточку передохнуть и поспать. Всем нужен отдых, в конце концов. Он убежал из того города сразу, как только отряд армии исчез. По пути ему попадались новые трупы, незнакомые смуглые лица. Но все они похожи одной важной деталью: если веки у них были открыты, можно было увидеть боль и страх, застывший в невидящих мертвых глазах. После опустевшего города пошли поляны вымерших фиников и гранатов, несколько огромных кратеров от бомб и высохшее болотце с мёртвыми лягушками. Природа не должна страдать от рук человека, но люди не были бы людьми, если бы своими же руками не уничтожали то, что даёт им возможность жить и дышать. Ноги горели огнём, пока он нёсся по светлому песку, смешанному с грязью. Кудрявые чёрные волосы спутались, в них даже без очков можно было рассмотреть листочки и осколки, которые остались после ночи. Уши резала мёртвая тишина и редкий шорох песка. Свободная белая рубашка со шнурками на груди уже была скорее цвета асфальта с примесью кровавых разводов. Разорванные клочья у спины и плеч прилипали к мокрому от пота стройному юношескому телу. Он бежал несколько часов, но бежал бы днями, если бы мог. Куда он бежит? Кажется, куда-то к югу, но точно сказать нельзя. От жары пульсирует всё тело, сердце стучит уже у самого горла, а пульс бьётся в бешеном ритме. Он падает в первую же тень скопления пальм и кустов цветов, скулит от боли и ползёт подальше, чтобы с дороги его не было видно. Чёрные глаза, в которых почти не заметны зрачки, устремились ввысь, к небу, на котором не было сейчас, как, впрочем, и обычно, ни одной тучки. Сухие потрескавшиеся губы едва разлепились, из-за чего кожица немного оторвалась. Он смакует кровавые капельки, словно капли воды, разделяет губы и шершавыми от сухости ладонями вытирает с лица град пота. У него нет цели. Он бежит уже столько лет без конкретного направления. Вначале к югу, потом к северу, потом по кругу. Несколько раз получалось достигнуть моря. Подумать только — весь континент объят водой, но внутри такой сухой и мёртвый. Некогда мягкие волосы сделались ломкими, но чёрные кудри, доставшиеся от мамы, никуда не делись. Его голова грязная, как и всё тело, но волосы остаются красивыми даже в такие моменты. Он лежит здесь до самой ночи. Хрипло дышит моментами, гладит тонкими пальцами свои выпирающие под кожей рёбра, балуется с травинками и листьями или просто спит. В момент сна ему ничего не представляется. Просто приятная чернота, во время которой тело отдыхает и набирается сил. Ночью становится невыносимо. Он еле поднимается на ноги, пару минут падает, не сумев удерживать равновесие. В глазах темнеет, а все мышцы сводит до скрежета. Но здесь есть третье правило: «Если хочешь жить — беги и не останавливайся надолго. Забудь, что тебе нужны лишние вещи, не пользуйся тяжёлыми рюкзаками. У тебя есть ты, и этого тебе должно хватать сполна.» Кто придумал эти правила — наверняка знал толк в выживании. Или наоборот, это был наиглупейший человек, который в итоге скончался от обезвоживания. Тем не менее, он вновь бежит. Ночью солнце не палит и это выходит чуточку проще. Первая пещера ему встречается только под утро. Изнурённый и почти неживой, он почти волочит себя к воде, падая вместе с мелкими камнями, пока разгребает проход. Видя воду, он не жалел ногти и пальцы, откидывая породу чуть твёрже угля в сторону. Хоть правило 'ничего с собой не таскать' и звучит убедительно, но он всё равно продумал всё до мелочей. Поэтому, стягивая с себя рубашку, напоминавшую больше грязную тряпку, слышится тихое бряцанье, когда ткань спадает на камень. Рядом, до этого привязанные нитью, падают коробки из-под спичек, укрытые от влаги твёрдым футляром. Он снимает свои широкие штаны, достаёт из кармана длинный кинжал дедушки и фонарик, оставшийся после рейда солдат, и несётся в воду. Ледяная, она остужает разгорячённое хрупкое тело, пока то погружается ко дну. В пещере была бы кромешная тьма, если бы не такие нежные и ласковые лучи начинавшегося рассвета. Они попадали в пещеру через проход, который он разгрёб. Под ледяной водой лишь острые камни и метров двадцать глубины. Чем глубже тело погружается вниз, тем становится холоднее. Грязь смывается с кожи красивого бронзового оттенка, кудри очищаются от мелких листочков, а пухлые раненые губы медленно раскрываются, выпуская пузыри кислорода. Он открывает глаза. Перед ним синева воды и тёмные камни, никакой жизни в виде рыб или водорослей. Глотая воду, он начинает невольно набирать её в лёгкие и захлёбывается, стремительно выплывая обратно наверх. Тяжело дыша, он хрипло кашляет, пока тело трясётся от холода. Плечи мелко содрогаются, а ладони и цепкие пальцы пытаются схватиться за каменную глыбу, чтобы выйти на сушу. Голое тело настолько расслабилось сейчас, что он потерял самоконтроль и свою самую важную привычку, благодаря которой жив до сих пор — внимательность. Поэтому, подняв лицо наверх и наткнувшись на вытянутое чёрное дуло пистолета, он замирает от неожиданности, сковавшей всё его тело с кончиков ног до самой макушки. —Медленно выходи и иди за мной.