Игра Богов

Мой Демон – близ меня, - повсюду, ночью, днём, Неосязаемый, как воздух, недоступный, Он плавает вокруг, он входит в грудь огнём, Он жаждой мучает, извечной и преступной. Шарль Бодлер

Теодорос обозначает "Подарок Бога", но, скорее всего, это просто чья-то неудачная, совершенно несмешная шутка. Находясь на самом юге аномальной планеты, где полюса света не подчиняются закону, а магнитное поле иногда даёт сбои, Теодорос является не менее аномальным континентом, откуда никогда, ни на одну секунду не сходит снег. Высокие горы надёжно оберегают границы, хотя даже без них этот материк надёжно стоял бы сотни веков. Несмотря на жесткий климат и правительство, которым только в радость избавляться от неугодных им людей, Теодорос является самым крупным во всех планах. Свыше миллиарда двухсот миллионов человек проживают в этом ледяном крае, разделённом на семь условных стран, которые все находятся под влиянием одной конкретной организации. Это целый свод из десяти людей, которым подчиняются, которых боятся и уважают, несмотря на все ужасы, что иногда происходят в глубине границ. Многие тайны так и никогда не станут известны людям извне. Что-то навсегда похоронено во льдах. Теодорос захватил практически все свободные острова, находящиеся поблизости, и даже некоторые те, которые ранее принадлежали другим материкам. Если в Калисте две условные страны служат чем-то вроде поля для испытаний, то у Теодороса целый остров выделен лишь для тюрьмы, разработкам оружия и незаконных на других материках дел вроде продажи людей. На материке во всю процветает проституция. Среди элиты разрешены такие вещи, которые многим «обычным» даже не снились. Строгость, дисциплина и порядок - вот неофициальный девиз каждого Теодоросовца. Живя в тоталитарном режиме сотни лет, люди начали считать такую жизнь нормальной и вполне идеальной, ведь сравнить не с чем: жизнь на других материках не обсуждалась публично и являлась лишь предположениями. Слухи порождались после возвращения разведчиков и торговцев, и изначально распространялись в кругу семьи. Затем, как заведено у людей, передавались дальше и дальше, пока не обходили каждый дом. Каждый обязан придерживаться целого ряда строжайших законов. Свод этих правил все знают наизусть с малых лет. С шестнадцати и девушки и мужчины бреют головы и идут в армию на пятилетнюю службу, и только после двадцати трёх могут вернуться к спокойной жизни, создавать свои семьи. Круговорот обыденной жизни приелся настолько, что каждый раз, когда появлялись 'неправильные' люди, которым хотелось сбежать, изменить что-то, поменять свои жизни и выйти из тленной обстановки нескончаемой обыденности, их быстро устраняли либо власти, либо собственные члены семьи. Для людей, кто никогда не видел ярких красок, неудивительны порой необъяснимые ничем жестокость и холодность. Было бы странно, если бы однажды по улице прошёл улыбающийся человек. Для каждой улыбки должен быть весомнейший повод – чьё-то рождение. Ну, или же чья-то смерть, кому как. Халис был неправильным. Отец ещё в детстве мальчика уловил, что им с женой не повезло, и родился человек с 'исключительным и творческим' началом. Вначале Халис противостоял ему, матери и вообще всей этой системе. Он упорно стоял на своём 'я' столько, сколько мог. Вначале он не слишком выделялся, лишь изредка выдавал такое, отчего отец крайне злился и порол его, пытаясь выгнать все дурные новаторские идеи. Но главные проблемы начались, когда Халис поступил в лицей для мальчиков. Его отец - обычный владелец собственного кабаре, который изредка, по выходным, выбирался с приятелями на охоту и брал сына с собой, чтобы тот смотрел, как нужно убивать и учился уже сейчас. Самое страшное чувство - беспомощность и невозможность ничего изменить. Халис рос в вечном страхе, апатии и непринятии себя. Абсурдность всей ситуации напрягала и пугала: приходилось прятать собственные рисунки, лишь бы отец не увидел, что он занимается девчачьим делом. Все когда-то придуманные в детстве стихи и рассказы служили хорошим подарком печи. Халис глотал слёзы, наблюдая, как мать сжигает его работы, пока стоял коленями прямо на остром сухом затвердевшем горохе по несколько часов, до тех пор, пока кожа не разрывалась, и его не начинало всего трясти от боли. Боль. Какое же это привычное слово для Халиса. Привычное, но довольно далёкое. Ежедневные избиения и нравоучения стали повседневностью и обыденным делом. Мальчик привык настолько, что когда услышал от кого-то о том, что на других континентах за такое родителей сажают в тюрьму - нервно и громко рассмеялся, не веря в этот бред. Ведь как может быть такое, когда его собственный отец хвалит его за каждую драку, но ругает и бьёт сам, если сын вновь взялся за бумаги в свободное от работ время? Это даже звучит смешно. —Принеси ящики с коньяком,-Халис сразу понимает, что отец обращается к нему, подрывается с места и тащит тяжёлые коробки, надрывая хрупкую детскую спину. Все пальцы покрыты мозолями, под глазами - глубокие чёрные синяки от недосыпа, ударов и вечной усталости, которая не проходит никогда. Даже если ему дадут поспать подольше, это противное чувство слабости никуда не денется. Липкое, оно поглотило его целиком, и Халис уже не уверен, что получится выбраться из этого тленного состояния. Халису двенадцать, он уже в среднем звене лицея и учится строго на средние показатели: не больше и не меньше. Отличник – тебя будут гонять старшие, словно беспородную псину. Двоечник – розги от отца, проблема с переходом в следующий класс обучения. Его повседневная рутина не меняется уже примерно пять лет. Ранним утром, когда за окном ещё темно, он поднимается с матраса на полу, зажигает тусклый свет и за пять минут полностью собирается. Далее почти до вечера находится в лицее, сидит на уроках и смотрит по большей части в никуда, даже не пытаясь вслушиваться в нудный строгий голос учителей. Их больше ругают, чем учат чему-то практически полезному. Есть и хорошие учителя, но они долго не выдерживают среди стада озлобленных, жестоких детей. После лицея Халис спешит в кабаре отца - помогает ему разгружать ящики алкоголя, в тайне ворует несколько бутылок и бежит домой, надеясь успеть сделать домашнюю работу. Перед ужином семья долго стоит за столом, тихо молясь. Халис тихо повторяет слова молитвы, прикрыв тяжёлые веки, пока желудок разрывается от желания поскорее поесть. Затем идёт долгожданный приём пищи, строго контролируемый отцом, работа по дому, помощь матери, и, наконец - сон длинною в несколько часов. Круг повторялся. В четырнадцать всё вроде бы настолько въедается под кожу, что даже отцу надоедает колотить сына. Он просто не обращает на него внимания, обращаясь исключительно по своим нуждам. Халис вроде как счастлив, хотя значение этого слова ему не понять, наверное, никогда. Но, оказывается, затишье бывает перед бурей. Такой сильной, какая обычно разрушает судна кораблей до мельчайших щепок, не подлежащих восстановлению. Когда Халис влюбляется в мальчика из своего лицея, начинается его персональный Ад. Вначале он просто следит, не подходит близко, а если они и разговаривают, ведёт себя "как нормальный": глупо неуместно шутит, обсуждает девчонок с улицы и новую армейскую форму солдат. Иногда – хоккей, тренера и его идиотскую бабью причёску – волосы чуть ниже плеч. Ему кажется, будто даже этот мальчик нацепил на себя маску, чтобы не выделяться, не привлекать внимания, и по правде он - очень интересный, удивительный и добрый человек. Халис не выбирал никогда, в кого влюбляться. Эта ужасная химия подвела его, а госпожа Удача обошла стороной и, наверное, даже плюнула сверху вдогонку. Ну не может ему так сильно не везти в этой жизни. Халис сначала действительно сопротивляется: отвлекается на девочку с соседнего лицея, пару раз провожает её до дома и даже радуется, когда отец, узнав о причинах его задумчивости, не ругает, а наоборот, хвалит. Хотя все прекрасно понимали, что будет на самом деле. Вопрос был лишь во времени. Два года. Ему нужно было потерпеть ровно столько, ведь потом он навсегда покинет семью: уйдёт в армию, а там - свободная жизнь, наследство и неограниченность ни в чём. Ему нужно было потерпеть всего два года, но он не смог. Зачем-то коснулся однажды руки того мальчика, посмотрел ему прямо в глаза почти отчаявшимся взглядом и признался в своих чувствах. Каким же он был глупым. Халис уже не помнит, что конкретно ему тогда сказал этот парень, но зато ясно помнит этот удар, негодование и повышенные крики. И свои слова за секунду до этого. —Мы могли бы сходить поиграть в хоккей вместе. Я наблюдал за тобой, и ты просто... Невероятный. Кулак за кулаком, пинки лакированными ботинками. Проклятия, дрогнувший от злобы и отвращения голос. Злость лилась от него во все стороны, он почти искрился ядом, отравляя каждым словом молодое загнивающее сердце Халиса. Конечно же, отец узнал обо всём, ведь, опять же, слухи в Теодоросе разносятся быстрее ледяных ветров. Два года смазываются в один затянувшийся момент. Его рутина меняется. Теперь ежедневно на завтрак обед и ужин он получает особое угощение - разряд тока. Пятнадцатый, шестнадцатый и семнадцатый день рождения проходят в ледяных гнилых стенах исправительного центра для таких 'неправильных', как он. К нему ежедневно заходит молодая женщина с красивой копной белых волос. Крепит его худые запястья и щиколотки ремнями, и начинается шоу. Впереди мелькает карусель изображений. На стене появляются портреты. Когда Халис видит женское изображение - ничего не происходит. Когда видит мужчину - его бьёт таким сильным разрядом тока, что зубы бьются друг о друга, волосы на руках и голове встают дыбом, а глаза - закатываются назад, отчего видно только белки с кровавыми подтёками и лопнувшими капиллярами. Вначале он много кричал и умолял простить его, сам не зная, за что. Потом боль ощущалась уже не так остро, а мысли путались в какую-то непонятную паутину. Когда мужчины охранники касались его кожи, Халис вздрагивал: его тело подсознательно получало такую же боль, как и от настоящего удара током. В армии из него продолжили делать настоящего мужчину и солдата. Он научился убивать людей разными способами, делать это без чувства вины и сожаления. Халис хорошо помнит один день. Ему было на тот момент уже двадцать лет, он получил звание генерала, что само по себе было практически невозможно: в таком юном возрасте раньше этого никто не добивался. И вот, отец приезжает, чтобы лично сказать: это он вырастил такого сына. Вначале Халис здоровается с ним, проводит по своему дому, который после армейской казармы сначала показался ему дворцом: огромный особняк на краю ледяного озера. Отец во всю распинается, каким мужчиной он вырос, как сильно он им гордится. Небо красиво переливается сине-голубым, сиреневым и белым - началась полярная ночь. Яркие звёзды мерцают, пленяя своей красотой. Халис, высокий мужчина чуть выше двух метров, с идеально прямой осанкой, в военной форме, стоит на краю террасы, держа в пальцах бокал тёмно-бордовой жидкости. —Ты, должно быть, благодарен мне, сын. Интересно, что было с тобой в детстве? Ладно, что думать об этом - ты поборол болезнь. И посмотри, чего ты добился! Я так город тобой. Халис молчит. В голове всплывают обрывки фраз, когда отец в порыве гнева, нанося ему один удар за другим кричит, что он ему больше не сын, и что лучше бы Халис сдох во младенчестве. Называл при всех его не сыном, а дочерью. Обвинял жену в том, что не оставила его в приюте. В том, что не смогла воспитать. Как же много противоречий было у этого отребья. Светлые пряди не развевает ледяной ветер: послушные локоны зачёсаны назад, из-за чего каждая острая деталь лица так отчётливо видна под светом ярких звёзд. Глаза Халиса - цвета пыли, дыма или выхлопов, тускло-серые, кажутся холоднее, чем лёд, плескающийся в бокале. —Когда ты умрёшь, я прослежу, чтобы в твой гроб положили тело дешёвого проститута. А на твоём надгробии ножом будет высечено что-нибудь крайне непристойное. Халис улыбается: уголки его бледных худых губ чуть изогнулись. Пока отец в шоке молча таращился на сына, тот уже поставил бокал на край стеклянного стола террасы, засыпанного снежным покровом, медленно надвигаясь на отца. Его чёрный мундир с золотыми эполетами опасно сверкает, а дикая ухмылка, застывшая на губах так сильно напрягает, что мужчина невольно делает шаг назад. —Что ты... —Я приведу на кладбище своего мужчину, и мы вместе подожжём там всё. Или взорвём – пока ещё не знаю. И я буду наслаждаться этим огненным шоу до последнего комка пепла. Его хриплый низкий голос вызывает мурашки. Мужчина, который до этого момента стоял с прямой спиной, сейчас невольно ссутулился, непонимающе смотря на сына. Халис никогда не врёт. И оба об этом знают. В тот день Халис сдержал самую важную, основную часть обещания: пустил пулю отцу в лоб, прямо между глаз. Ещё одну - вниз, в его пупок. Третью, в напоминание о любимой цифре Богов - прямо в правое плечо. И напоследок - левое. Отец будто бы крестился: четыре зияющие дыры теперь находятся на местах, куда обычно касались его три сложенных пальца.

***

—Война в Миланте успешно продвигается. Ликвидирована, по меньшей мере, половина населения. Экономика давно выведена из строя. Треть людей уже доставлена на остров, над ними проводятся хирургические и медицинские эксперименты. Молодые юноши и девушки уже во всю на ходу в продаже даже между континентами: всем охота приобрести себе экзотическую зверушку. Те, кто умер при перелётах или был случайно застрелен насмерть - разобраны на органы. В основном это мужчины и женщины в возрасте от двадцати до двадцати семи лет. Армия продолжает зачищать районы. Дела идут так успешно, что им осталось не больше полу года. Несколько месяцев - и материк будет пустым. Холодный ровный голос разносится по всему кабинету. Марло, помощник Халиса, ходит прямо у высоких на всю стену панорамных окон, рассматривая пейзаж за окном через чуть приоткрытые створки жалюзи. В помещении пахнет мятой, никотином и чем-то вроде пороха. Подумать только: сейчас, когда ему почти двадцать пять лет, он уже выслушивает доклады от других людей и отдаёт свои приказы. Он генерал, каким стал несколько лет назад. Втеревшись в доверие, собрав всю информацию, что была ему нужна, Халис благополучно подчинил себе почти все незаконные организации и бандитские группировки, стал их предводителем. Вести двойную войну было хорошей, выгодной, но безумной идеей. А вести войну с государством прямо в этом государстве - ещё безумнее. —Цели войны у государства снова размыты: раньше им нужно было вычистить материк от людей и сделать что-то вроде одного единого острова, который будет полностью в воле Теодороса. Калиста хочет использовать Миланту как мусорную утилизирующую корзину. Свозить туда остатки от роботов, кучи железа и химические урны с использованными жидкостями. —О Юто до сих пор ничего не слышно? Прошло столько лет, а они всё отказываются выходить на связь. —Без изменений. Элисса отказала Теодоросу и не дала добро. Ты знаешь, там правит старая карга Ван О. Она... Как же это называется?.. —Пацифист. —Да, именно,-Марло затягивается сигарой и вновь возвращается к бильярдному столу, наклоняясь, чтобы соотнести расстояние, сощурив левый глаз. Из самых азартных людей Марло – самый безбашенный. Женский искуситель с вечно включённым режимом соблазнения и грязного флирта. —Надо брать Элиссу на себя. Ну, напугать их. Только подумай, какой будет шум. Нам нужно привлечь к себе внимание других континентов. Именно к нам, а не к правящей верхушке. Как только наши люди будут готовы, выдвинемся в Миланту. Там правителей нет уже лет тридцать. Чего стоит взять это дело в зубы, уцепиться как следует..,-Марло бьёт по шарику кием, и когда тот улетает в сетку, вновь выпрямляется,-И сдержать обещание, данное народу. Халис усмехается - забавно, что Марло рассуждает так легко, будто это дело двух минут: освободить целый материк и закончить их план революции. Но они планируют это, основываясь на целых громадных факторах. В целом, всё может получиться. Правда, здесь козырь в руках у господина Времени. —Не торопись никуда. Каждый шаг нужно тщательно прорабатывать, не мне учить тебя. Крупица за крупицей - только так нас ждёт какой-то результат. Меня до сих пор напрягает Юто с их игнорирующим положением. Они не высказываются против, не встают на защиту. Обычно так делают лишь те, у кого либо есть какой-то план, либо кто в отчаянном положении,-Халис поднимается с кресла, расстёгивает пару пуговиц чёрной рубашки на груди и возвращается к огромному массивному столу, открывая широкую квадратную карту с изображением двух приплюснутых кругов,-Но ты прав - начать нужно с Элиссы.