Невесомо Слово Божье

Уилл чистит перья и смотрит на то, как перекатываются на спине Ганнибала сильные мышцы, пока тот, скрывший крылья и согнувшийся почти вдвое, полоскает в реке дикое кислое яблоко. Уилл хочет провести между дикостью яблока и Ганнибала параллель, но решает, что это глупо. Земля ему не нравится. Она кишит ощущениями: физическими и психологическими — Уилл уходит в умственный отрыв совершенно не по собственной вине. Ангелы вообще в отличие от демонов к жизни внизу не приспособлены совершенно — даже крылья тяжелеют. Это в целом объяснимо, если прибегнуть к логике: в конце концов, ангелы спускаются, в то время как демоны поднимаются (и то не очень высоко). Уилл не слишком уважает логику. Она мешает следовать зову сердца и забивает голову ненужными мыслями. Уилл привык полагаться на чувства и интуицию, а для логических цепочек у него припасён Ганнибал. Ганнибал, полоскающий яблоки в ручье и демонстрирующий полнейшую незаинтересованность в их совместном времяпрепровождении. Самый лучший демон, думает Уилл. Был бы он глуп — цены бы ему не было. Ганнибал отличается от других демонов, и объясняется это не столько постом несколько выше, чем у большинства его собратьев (пост — скорее следствие, нежели причина), сколько самим Ганнибалом в целом. Обычных демонов презирают. Они неухоженные, грязные и воняют — детища Ада в самом явном их проявлении. Им больше и не нужно — эстетическая сторона вопроса демонам чужда так же, как моральная нравственность и некие кодексы общества. А еще они предпочитают бегать с голым торсом. Наверное, потому что в Аду жарко — Уилл не знает, он не был там ни разу и вполне доволен этим фактом. Ганнибал носит костюмы, пахнет лавандой, каштаном, костром и речи льёт такие, что дух захватывает даже у самых искушённых. В каком-то роде Уилл им восхищается: Ганнибал внушает страх одним своим видом, при этом ничего для этого не делая, крылья выпускает только ради чистки и почти никогда не берет с собой клинок. Воплощение силы и бесстрашия. Уилл хотел бы видеть его ангелом, но не уверен, что сам Ганнибал будет в восторге от этой идеи. — Костер в порядке? — Ганнибал разворачивается к нему лицом, выкладывая последнее вымытое яблоко на траву. — Да. — Уилл заканчивает с последним пером, прячет крылья и кивает на дрожащий огонь — ещё одна необходимая на Земле вещь. То, что ангелы могут мёрзнуть, стало для Уилла (вероятнее всего, для них обоих, но Ганнибал был вежлив) неприятной неожиданностью. — Я собираюсь приготовить яблоки с мёдом. — Ганнибал наконец легко поднимается и подхватывает в обе руки столько яблок, сколько помещается. — Запечь на костре, полить мёдом и… — Я бы съел что-то менее диетическое, откровенно говоря. — Уилл прерывает его не потому, что он не воспитан, но потому что разговоры о еде пробуждают в нем первобытные и абсолютно не возвышенные желания. — Например, кролика. Жареного жирного кролика. — Я советую тебе относиться к еде, как к искусству. Ганнибал морщится, явно недовольный чужими речами, и опускает яблоки в траву ближе к костру, подбирая там же какую-то длинную палку. Уилл заинтересованно следит за ним — весь процесс жизнедеятельности Ганнибала кажется ему преступно увлекательным. Ганнибал полоскает палку в воде и с демонической лёгкостью нанизывает на неё яблоко. — Не могу думать об искусстве, когда голоден, — признается Уилл, даже не стараясь скрыть собственное невежество. — Процессы человеческого организма меня смущают. Половина всего этого просто бессмысленна. — Например? — Ганнибал с интересом поднимает бровь. Это достоинство его мимики кажется Уиллу необъяснимо притягательным. — Мочеиспускание, — он морщится. — Человек потребляет жидкость и выпускает её наружу. Почему бы просто не прекратить пить? Это гораздо легче и куда менее энерго- и времязатратно, не находишь? Ганнибал глухо смеётся и встаёт у костра, возвышаясь над Уиллом обнажённым торсом. Уилл считает, что имеет право не отводить взгляд от его тела — крепкого, но не сухого — и пользуется этим правом вовсю. — Ты явно не знаком с тонкостями человеческой физиологии, — яблоки, с лёгкой руки Ганнибала, неспешно вращаются над огнём на импровизированном шампуре. — Здесь всё несколько сложнее, чем тебе кажется. — Охотно верю, — Уилл побарывает желание то ли зевнуть, то ли коснуться груди Ганнибала, и поднимается с сырой земли. — Но Бог мог бы постараться чуть лучше. — Зато люди могут заниматься сексом. — задумчиво говорит Ганнибал, но надолго на этой теме не задерживается. — Подай мне мёд, пожалуйста. Такая продолговатая баночка. Уилл исследует их временное пристанище на предмет наличия мёда и поначалу терпит провал — обнаруживаются только приправы в кожаных мешочках и какая-то весьма древняя бутыль с вином. Мёд оказывается погребённым под рубашкой Ганнибала. — Не думаю, что секс стоит того, чтобы терпеть всё это, — он обводит рукой уже обжитую поляну, захватывая увлечённого яблоками Ганнибала. — О, поверь мне, — Ганнибал улыбается ему и удерживает палку с яблоками подмышкой, двумя руками освобождая из плена мёд. — Секс определенно стоит того. Яблоко? Уилл молча берет яблоко и садится рядом с ним на траву. Трава пахнет странно — ежами и дождём, но это его уже не удивляет. В молчании проходит минут десять, и Уилл решается задать свой вопрос, когда «шампур» окончательно пустеет: — Ганнибал, — он дожидается чужого внимательного взгляда и вздыхает, собираясь с мыслями. — Почему я здесь? — То, что ты не помнишь, значит только то, что так и должно быть. Ответ звучит так, как Уилл и ожидал его услышать. Так же, как звучал пять раз до этого. Сейчас Уилл решается предпринять ещё одну попытку: двигается ближе к Ганнибалу и выпускает крылья. Те обволакивают его белоснежным покрывалом, не давая свободно двинуться. При желании Ганнибал, естественно, с лёгкостью может повредить их и выбраться из небесных объятий, но он этого не делает. Только скомкано дышит и замирает, окончательно закрепляя власть Уилла над одним из самых сильных демонов из всех существующих. — Я хочу знать, — с расстановкой шепчет он и гладит Ганнибала крылом по голой спине. Тот дёргается. — Как ангел оказался с демоном на одной земле, лишённый возможности вернуться. Почему демон холит и лелеет его вместо того, чтобы растерзать и продать на шкуру. Я имею на это право? Ганнибал сглатывает и с шорохом выпускает собственные крылья. Они больше, чем те, которыми обладает Уилл, и — неудивительно — сильнее. А ещё они отливают углём и свинцом — благородные оттенки, данные далеко не каждому. Они ему идут. Черные крылья аккуратно распахивают объятия Уилла — тот не чувствует и толики боли, только нежность — и заворачивают Ганнибала в плотный кокон, видимо, чтобы Уилл не добрался до него вновь. На Ганнибале даже это выглядит больше завораживающе, нежели жалко. Уилл старается запечатлеть зрелище в памяти, прежде чем спрятать крылья. Ганнибал тотчас же следует его примеру. — Если я скажу — нам придётся начать всё сначала, — наконец, подумав, отвечает он, поворачиваясь к Уиллу точёными скулами. — Не то чтобы я против, но не уверен, что ты за. — Ты не помогаешь. — Уилл сдвигает брови к переносице и вздрагивает от ещё не ушедшего рассветного холода. — Холодно. — Тебе не нужно было убирать крылья. — Ганнибал поднимается с места и отправляется за новой партией яблок, прихватив с собой уже проверенную палку. — Погрейся сейчас, пока я заканчиваю с завтраком. Позже пойдём искать тебе кролика. Я займусь им сам. Уилл следует его совету, на всякий случай отодвигаясь подальше от костра, чтобы не поджечь себе перья, и наблюдает за тем, как Ганнибал, так и не одевшийся, кружится по полянке. Зрелище это его эстетически удовлетворяет.

***

Ветка хрустит, когда Уилл нечаянно наступает на неё в разгар молчаливой погони. Кролик вздрагивает и немедленно исчезает в кустах — маленькая ушастая скотина. Уилл чувствует злость, и только секунду спустя вспоминает, что ангелам злиться не положено. Ганнибал ровно дышит ему в плечо, и руки его почти лежат на талии. Уилл старается не думать об этом, продираясь сквозь беспощадно острые кусты. Каждый шип оставляет на коже бледную кровящую царапинку. — Чувствую себя неандертальцем, — шепчет Уилл Ганнибалу на ухо, когда они оба в очередной раз замирают, ожидая подходящего момента. Для этого ему приходится повернуть подбородок, и в какой-то момент их лица оказываются так близко друг от друга, что Уилл почти физически может ощутить некую не злость, разумеется, но злобность, поднимающуюся от Ганнибала мягкими волнами. — Люди в своём развитии ушли от неандертальцев куда дальше, чем ангелы. — Ганнибал улыбается ему, и от этой улыбки по спине Уилла пробегают мурашки, никак не относящиеся к страху. — А о демонах и говорить не стоит. Он провожает глазами умостившегося под елью кролика и, помедлив мгновение, похлопывает Уилла по плечу, побуждая того обернуться на наконец застывшее на месте животное. Уиллу приходится заставить себя отвернуться. Ангельский клинок хрустит влажной листвой и врезается в кролика, едва не задевая древесный корень. Кролик судорожно дёргается и замирает, покорно укладываясь в блестящую лужицу крови. — Я предпочитаю ставить нас выше человеческого рода. Уилл отлипает от Ганнибала, в два шага преодолевая расстояние, отделявшее их от кролика. Ганнибал не двигается с места и оставляет его высказывание без ответа, молча наблюдая за тем, как он аккуратно подхватывает животное на руки, не слишком боясь крови. — Ангелы не должны убивать, — он напоминает об этом, когда Уилл вновь встаёт почти вплотную, не имея возможности обойти Ганнибала с большим расстоянием. — Вам Бог запретил. Тебе следовало уступить мне охоту. — Бог согнал меня с Небес, — напоминает Уилл, закатывая глаза, и перехватывает кролика за уши. — Я имею право делать всё, что заблагорассудится. К тому же, касаясь моего плеча ты явно хотел, чтобы животное пало от моих рук. Будь честен перед дитятей Божьим. — Демоны почти всегда лживы, тебе придётся с этим смириться, ангел. — Ганнибал улыбается и сторонится, пропуская Уилла вместе с ношей вперёд. — Но я не буду отрицать твоей правоты. Это было бы не по-джентльменски. — Ты демон, а не джентльмен. — Уилл чувствует ладонью мягкую шёрстку и тепло кроличьих ушей, но угрызений совести пока не наблюдает. — Мне кажется, за ту неделю, что мы провели здесь наедине, ты мог бы увериться в обратном. — в тоне Ганнибала явно читается обида, хоть и напускная. — В душе я совершенный джентльмен. — У демонов нет души, — Уилл смеётся. Мёртвый кролик болтается и бьёт по обнажённому бедру. — Не стану отрицать очевидного. — Ганнибал обнажает острые белые зубы. — Мы абсолютно бездушны. Так же, как и ангелы. Оставшуюся часть пути Уилл проводит в размышлениях на эту тему.

***

В шестой раз Уилл нападает на Ганнибала, когда кролик, пышущий жаром и пахнущий лесными специями, подаётся к импровизированному столу. — Я смогу вернуться на Небеса? — он пережёвывает нежное мясо, рассматривая Ганнибала, вновь снявшего рубашку, опасаясь, видимо, в процессе готовки испачкать её кроликом. — Мне не нравится Земля. Ганнибал мгновенно мрачнеет, и посередине лба обозначается чёткая гневная складка. На мгновение Уиллу кажется, что он вот-вот кинется на него и прижмёт к земле, но ощущение проходит, и Ганнибал берет себя в руки — былое недовольство в нем выдаёт только неестественно прямая спина. — Да, Уилл. Ты сможешь вернуться на Небеса, — голос Ганнибала звучит глухо, будто бы Уилл только что озвучил своё намерение покинуть Землю прямо сейчас, а не задал простой вопрос. — Но на это потребуется какое-то время. — Какое именно? — кролик застревает в зубах, и Уилл пытается незаметно достать мясо языком. — Я не знаю точно. — Ганнибал пожимает плечами и за ноги разрывает остаток кролика пополам вдоль позвоночника — хруст заставляет Уилла сморщиться. — Около месяца, я думаю. Ответить Уилл не успевает — его ослепляет вспышка молочного-белого света, за мгновение растёкшегося по всему лесу. Ангел, думает Уилл, но радоваться не спешит. Ганнибал, судя по выражению лица, тоже явно очень далёк от радости. Он вскакивает с места (торс всё ещё обнажён, и Уиллу приходится прикладывать усилия, чтобы не отвлекаться) и выпускает крылья. Угольные перья заслоняют пришедшего, и несколько секунд Уилл теряется в догадках, ограждённый пушистой стеной. А потом Ганнибала откидывает в сторону, и на него накатывает злость. — В чем дело? — он сдвигает брови и смотрит на Алану Блум настолько злым взглядом, насколько злым он может быть у ангела, пока Ганнибал рядом приводит в порядок себя и крылья. — Что Небеса забыли на Земле? Если ты скучаешь — необязательно навещать, предварительно швырнув моего единственного собеседника о землю. Это невежливо. Ганнибал поднимается рядом с ним. Смотреть на него страшно — перья топорщатся от гнева, а лицо, хотя с виду прохладное, почти дымится — Уилл чувствует тепло. Алана Блум делает шаг навстречу, а Уилл едва удерживается от того, чтобы схватить Ганнибала за плечо. «Идиотка», — проносится у него в голове. — Тебе здесь не место. — Алана смотрит на Ганнибала, и голос её похож на раскаты грома. Человеческого в нем нет ничего. Уиллу приходится потратить несколько мгновений на то, чтобы вспомнить, как общаются ангелы. — Верно. — Ганнибал прохладно улыбается — облизывается — и кивком указывает на Уилла. — Как и ему. Тем не менее мы здесь. Оба. — Оставь его в покое. — не будь Уилл уверен в том, что ангелы не умеют просить — распознал бы в её голосе умоляющие нотки. — Ты губишь его! Дай ему раскаяться, в одиночестве отбыть свой срок и вернуться домой. Не делай его демоном, Ганнибал. — Я сам решу, где мне быть и кого губить. — Ганнибал хищно улыбается, и лицо его преображается на глазах. Уилл, успевший забыть, кем на самом деле является его «сокамерник», с интересом наблюдает за трансформацией. — Я, в отличие от Уилла, не ангел, и Небеса мне не указ. — Ты ведь любишь его. — Алана Блум отступает на шаг, и теперь её голос наполнен страхом. — И в этом смысл любви — делать любимого счастливым. — О, я думаю, Уилл в праве сам решать, где и с кем он будет счастлив. — улыбка Ганнибала перерастает в оскал, и не будь Уилл уверен в собственной безопасности — ему пришлось бы несладко. Почти так же, как дрожащей от страха Алане. — Небеса сами спихнули его на Землю, верно? Не позаботились о его безопасности, оставили, как ребёнка, посреди леса, надеясь, видимо, что его не сожрёт первый встречный медведь. Он даже клинком пользоваться не умел! Речь Ганнибала больше не напоминает человеческую — он общается с Аланой на одном языке, и рёв его путается в кронах деревьев, поднимается в небо, пугает случайно заблудших путников. Он надвигается на Алану, ни лицом, ни телом не выражая ничего, кроме плохо контролируемой ярости. Уилл продолжает оставаться в роли наблюдателя, уверенный, что Ганнибал справится и в одиночку. Алану ему не жаль — он плохо помнит, кто она такая. — Все, случившееся с ним — не моя вина, — она отступает, явно трезво оценивая собственные шансы в драке с Ганнибалом. — Я пришла просить, а не драться, ты ведь знаешь это! — Каждое чудо в перьях, принимавшее участие в совете, ответственно за то, что с ним произошло. — Ганнибал сочится едким гневом. — Не знаю, на что ты рассчитывала, когда спускалась сюда; вряд ли на мою демонскую доброту, широту души и альтруистичность, осмелюсь предположить. В любом случае, я собираюсь выпотрошить тебя, как курицу, и скормить Уиллу, а перья вывесить на деревьях в качестве декора. Потому что благодаря вам, ублюдкам, я вынужден скитаться по лесам, как бродяга, и готовить на чёртовом костре, не имея под рукой даже перца. — Уилл! — Алана смотрит на него большими блестящими от слез глазами. Уилл отмечает, что она достаточно красива, и открывает рот, чтобы поставить в их знакомстве точку: — Мне жаль, что так вышло. И отворачивается, раскрывая крылья, как огромную завесу, ограничивающую обзор. Крик Аланы никак его не трогает.

***

— Ничего не хочешь мне сказать? — он наблюдает за тем, как Ганнибал полощет в реке вымазанные кровью брюки, не вписывающиеся в их лесные будни. — Почему Алана явилась сюда отстаивать мою честь, к примеру? — Очевидно, она считала, что я дурно на тебя влияю. — в одном нижнем белье прикрывающийся крыльями демон выглядит комично, если, конечно, такое слово может быть употреблено по отношению к Ганнибалу. — Не могу с ней спорить. — Считаешь, что я становлюсь менее богоугодным? — Уилл улыбается и проходится по перьям ладонью, счищая с них успевшую засохнуть кровь. — Возможно. — слышится из реки сдержанный ответ. — Но я бы не был так категоричен. В конце концов, если следовать сюжетам Библии, можно выяснить, что Бог был далеко не так свят, как может показаться. И вообще он довольно… необъяснимая сущность. — Бог — мой папаша, но я не замечаю за собой следов должного воспитания. — Уилл встаёт на ноги и подходит к Ганнибалу. Точно так же на две трети икры погружается в воду, чувствуя её прохладу. — Я бы даже сказал, замечаю лишь его отсутствие. — Это прискорбно, но я не могу сочувствовать тебе со всей искренностью. — Ганнибал выпрямляется, оказываясь выше Уилла, и с шорохом прячет крылья. На них пятна крови не заметны, так что нет необходимости утруждать себя срочной чисткой. — Я не испытываю к Богу никакого уважения. Он довольно предвзятая личность. Оставить гнить внизу добрую часть своих детишек только из-за непослушания… я бы так не смог. На мой взгляд, это как минимум непедагогично. Уилл молчит, не зная, соглашаться ли. В конце концов, он-то ангел, а у них такие речи (не то что речи — мысли) — под строгим запретом. Ганнибал и не ждёт от него ответа, вновь возвращаясь к прерванному занятию. — Выпусти крылья. — просит Уилл, решая сменить тему. — Зачем? — Ганнибал не выпрямляется, но поворачивает голову и смотрит на Уилла снизу вверх. Крылья вырываются из-под кожи, едва не сбивая Уилла с ног. — Я почищу их, — объясняется он. — Знаю, что ты позже сделаешь это сам, но позволь мне. Я не знаю, чем себя занять. — Разумеется. — Ганнибал отворачивается, пряча улыбку. — Они твои. Надеюсь, ты не решишь достать пару перьев на память. — Конечно нет, — говорит Уилл и выдёргивает перо. Ганнибал вздрагивает и не успевает спрятать короткий смешок — он вырывается, разрушая остатки неловкости, оставленной визитом Аланы Блум. — Я рад, что ты решился отпустить её, — Уилл бережно заправляет перо за ухо и принимается нежно вычёсывать из чужих крыльев накопившийся за день сор и капельки крови. — Мне не нужна ещё рота ангелов под окном. — Ганнибал пожимает плечами, и крылья колыхаются вслед за хозяином, обдувая Уилла тёплым воздухом. — Я думаю, что для них это станет отличной вывеской «не соваться, куда не следует». — Ты уверен, что она не расскажет остальным про моё поведение? — Уилл гладит перья, борясь с желанием коснуться их губами. — Вряд ли я смогу вернуться на Небеса, если Алана оставит обо мне такой нелестный отзыв. — Я не думаю, что после того, как я едва не вырвал ей крылья с корнем, она решится оставить о тебе хотя бы какой-то отзыв. Твои сородичи трусливы, Уилл. — Не знаю, как реагировать на это. — Уилл пожимает плечами, повторяя за Ганнибалом. — Я не помню их так, как ты. Помню только, что Джек тебя не боялся. — Джек был скотиной. — Ганнибал сдвигает брови к переносице и начинает куда более агрессивно тереть ткань. — Не упоминай его, если не хочешь, чтобы я разозлился. — Разумеется. — Уилл успокаивающе проходится по перьям пальцами, и чужие плечи потихоньку расслабляются. — Извини. — Все в порядке, Уилл. Ты закончил с крыльями? — Ганнибал извлекает мокрые брюки из-под толщи воды и со всей силы скручивает их, стараясь скорее высушить. — Нет, но, если это в тягость — могу уступить. — неохотно отзывается он. Стыдно признать, но крылья Ганнибала порой могут являться хорошим антистрессом. — Нисколько, но я был бы рад, если мы передвинемся на берег. У меня замёрзли ноги. — Разумеется. — мигом соглашается Уилл, подаваясь назад и заодно любуясь проделанной работой. Та часть крыльев, которую он успел перебрать, блеском выгодно выделялась на фоне остальных, куда более тусклых. Около часа они сидят на траве почти молча. Ганнибал застывает с прямой спиной и откровенно наслаждающимся выражением лица, пока Уилл старательно чешет его крылья. Ситуация эта его несколько смешит: не так много демонов, способных коснуться Ганнибала, а он — ангел — делает это без всякой боязни. Такое доверие его удивляет почти так же, как сам факт нахождения рядом с ним Ганнибала — бессмысленный на самом корню. Демон находит изгнанного ангела и остаётся рядом с ним, вступая в стычки с другими, пытающимися разлучить их — не цирк ли? Уилл дышит на перья, наблюдая за реакцией Ганнибала — тот чуть не мычит от удовольствия. Определенно цирк. — Скольких ты убил? — вопрос вырывается из Уилла прежде, чем он успевает отфильтровать речь. — Демонов, ангелов или людей? — уточняет Ганнибал, никак не меняясь в лице. Вопрос не доставляет ему никакого дискомфорта. — Э… — Уилл не отвечает — так далеко в подробности он ещё не вдавался. — Около тысячи, если брать всех вместе. — Ганнибал (верно) принимает его молчание за неуверенность и берет разговор в свои руки. — Ангелов из них не так много, если это тебя беспокоит — всего около десятка. Демонов чуть больше, но ненамного. Штук шестьдесят, может быть, но точно не больше восьмидесяти. Бо́льшая часть — люди. — Ясно, — откликается Уилл, чувствуя, что эта информация никак его не трогает. Чужое перо за ухом приятно задевает кожу. — И зачем столько? Ганнибал вновь пожимает плечами, не открывая глаз, и улыбается, когда Уилл попадает особенно удачно: — Они довольно вкусные. Напоминают кролика, если на то пошло. — Ты ешь людей? — Уилл не останавливает массаж, но ощущает себя немного выбитым из колем. — Зачем? Демонам в демонской форме еда вроде бы вообще не нужна, я ошибаюсь? — Нет, ты совершенно прав. Но, к моему большому сожалению, демонской форме также недоступны некоторые предметы гардероба и… действия. Секс, к примеру. Уилл тратит примерно тридцать секунд, чтобы связать это воедино, а когда получается — устало выдыхает: — Ты предпочитаешь оставаться человеком — настолько, насколько это возможно, — чтобы иметь возможность есть людей и трахаться с ними же? — Не совсем. — Ганнибал чешет плечо, задевая крыло. — Секс с людьми меня не интересует, они кажутся мне низшей расой. Ангелы в этом отношении куда более привлекательны. Уилл заканчивает чистить его перья в тишине, попутно раздумывая над тем, что имела в виду Алана Блум, говоря, что Ганнибал его любит.

***

Утром он просыпается с мыслью, что обязан выяснить причину своего нахождения на Земле рядом с Ганнибалом, и потому отправляется на его поиски, не подумав, что удобнее было бы дождаться у костра. Спустя десять минут блуждания, он находит Ганнибала уже на пути обратно, с шестью яйцами в двух руках и какими-то непонятными листами там же. — Доброе утро, Уилл. — Ганнибал здоровается с ним, совершенно не смущённый внезапной встречей, и протягивает яйца. — Буду рад, если ты поможешь. — Ага. — Уилл берет яйца и молча пристраивается за ним. Вся утренняя бравада куда-то исчезает. — Ты ведь не просто так вскочил раньше обычного и подорвался на мои поиски? — интересуется Ганнибал, раздвигая особенно неприятные ветки и придерживая их для Уилла. — Тебя что-то беспокоит? — Разумеется. — отзывается тот, внутренне набираясь смелости. — Я серьёзно настроен узнать от тебя причину, по которой Небеса от меня избавились, ещё и ограничив при этом выход в социум. — Я не удивлён, но подозреваю, что ты и сам знаешь, что услышишь в ответ? — Я прошу тебя поставить меня в известность, — Уилл прекрасно понимает, что выглядит и звучит довольно жалко, но на это и упор. — Потому что мне важно это понимать. Я хочу знать, почему Алана почтила нас своим присутствием и почему улетела вся в крови. Хочу знать, почему ты до сих пор не изнасиловал меня или не прибил, как её. Тебе ведь что-то нужно, Ганнибал Лектер. Ты не умеешь быть бескорыстным. Так чего ты хочешь, находясь здесь? — Уилл, — голос Ганнибала звучит так же, как обычно, и у Уилла недостаточно опыта в области психологии, чтобы определить что-то ещё, но все же он ловит в чужом тоне нотки недовольства. — Признаться честно, я не хотел бы это озвучивать так же, как не хотел бы, чтобы ты настаивал. — Я не могу не настаивать. — Уилл чувствует, что начинает терять терпение одновременно с острым ощущением близкой победы. — Если бы ты не хотел говорить — мог с самого начала сказать, что ничего не знаешь так же, как и я. — Это было бы ложью, — страдальчески произносит Ганнибал и раздвигает финальную зеленеющую стену, впуская Уилла на поляну. — Прошу тебя, давай перенесём этот разговор. Ты ещё не пробовал печёные яйца. — Мы можем поговорить об этом за яйцами. — Отступать Уилл не собирается. То, что Ганнибал собирается сдаваться, он понимает по совершенно потерянному молчанию. — Если ты настаиваешь, — роняет он и аккуратно опускает яйца в успевшие достаточно остыть угли. Уилл отчего-то чувствует себя виноватым. Они едят яйца в молчании, и Уилл вслух отдаёт им должное, одновременно и приближая, и оттягивая момент неприятного разговора. Ганнибал улыбается, но как-то скованно. — Итак. — Уилл заканчивает с яйцами и облизывает грязные пальцы. — Я весь внимание. — Не думаю, что ты удивишься, но в этой ситуации я играл не последнюю роль. — Ганнибал тоже доедает яйцо и устраивает на удивление чистые ладони на скрещённых бёдрах. — Дело в том, что мы переспали, и Небесам это не понравилось. Разумеется, я упрощаю, и дело было несколько сложнее… но это не отменяет явного расизма, царящего у вас наверху. — Настолько сложнее, что ты торчишь тут со мной, нормально не мытый неделю, потому что мне даже с людьми разговаривать запретили? — уточняет Уилл, поднимая бровь. — По-моему, ты слишком упрощаешь. — Возможно, — спорить Ганнибал явно не собирается. — Возможно, мы даже были немного влюблены друг в друга. А потом ты разозлился, убил своего соседа, руководство решило, что из-за меня — разумеется, это не так — быстро промыло тебе голову и изгнало с возможностью возвращения. Разумеется, с некоторыми условиями. — С какими условиями? — Уилл смотрит на три расстёгнутые пуговицы на мятой рубашке Ганнибала и борется с желанием оголить его кожу ещё больше. — Ты должен поклясться, что никогда больше не войдёшь со мной в контакт, — он стучит пальцами по колену. — Ни в какой. И поклясться официально… как там у вас, ангелов, это делается. — На крови. И ещё парочка не самых приятных процедур. — Прошлый век. Уилл молчаливо соглашается и смотрит на Ганнибала, стараясь разглядеть в его чертах что-то, хотя бы отдалённо напоминающее сожаление. У него не выходит. Вместо этого лицо Ганнибала выражает ненависть и боль, хотя и тщательно скрытую. — Небеса не сопротивлялись тому, что ты здесь, потому что были уверены, что после того, как мне сотрут память, все воспоминания о тебе исчезнут, и ты не сумеешь заменить их новыми? — уточняет он, следя за тем, чтобы глаза оставались сухими. — Они хотели только причинить тебе больше боли, да? Потому что Ад не собирается этим заниматься? Хотели, чтобы ты плакал, пока я даю клятву? Ганнибал молчит, и по выражению его лица Уилл понимает, насколько сильно прав. И восхищается Небесами. — Никогда не думал, что Божьи создания могут быть такими жестокими, — он криво улыбается. — Я впечатлён. — Теперь ты понимаешь, почему я не хотел рассказывать тебе? — теперь Ганнибал даже не пытается скрыть горечь. — Ты уничтожил мои последние дни с тобой, Уилл. Я был эгоистичен, но имел на это право, зная, что будет в итоге. — Меня учили, что демоны не умеют любить, — Уилл внезапно чувствует странное желание расхохотаться. — Что у вас это считается патологией. — Эту же самую фразу ты сказал мне год назад. — Ганнибал говорит тише, чем обычно. — Слово в слово. И я повторюсь слово в слово: твои учителя ошибались. Мы не святоши, Уилл, но любовь всегда была доступна всем. Бич великих и сильных, убивающая власть и целомудрие, породитель ненависти, зависти и боли… да, любовь доступна всем. Я не уверен, что рад этому, если быть честным. — Мы занимались сексом? — Уилл наклоняется к нему и смотрит в глаза, не моргая. — Я хочу знать, занимались ли мы сексом, Ганнибал Лектер. И насколько хорошо было. — Да, Уилл, мы занимались сексом. — Ганнибал возвращается к обычному эмоционально статичному состоянию. — И это было очень хорошо. Так приятно, что ты кричал от восторга, умолял меня не останавливаться. Ты обожал секс. Ты обожал меня. Был от меня без памяти, хотя сходил с ума и знал, что я — одна из причин твоего сумасшествия. Ты был ангелом, потерявшим рассудок по вине демона, зная, что твоя эмпатия не позволит тебе избежать этой участи. Мы были бесконечно преданы друг другу, Уилл, мы готовы были умереть друг ради друга и жить затем же. Но они… все отобрали. К концу его речи на лице не дёргается ни один нерв, но Уилл опускает глаза вниз и видит, как дрожат пальцы. Дрожат от ярости и осознания собственного бессилия. — Что будет, если я откажусь? — он кашляет, чтобы выгнать из горла стоящий поперёк ком, но терпит неудачу. — Что будет, если выберу тебя? — Тебя казнят. — Ганнибал улыбается так страшно, что не по себе становится даже Уиллу. — Но изощренным способом. Сотрут память — снова — и сбросят на Землю. Отберут крылья, бессмертие и прочие признаки связи с Небесами. Грубо говоря, ты станешь человеком. А для ангелов это хуже смерти. — С чего ты взял? — Уилл поднимает бровь. — Ты не ангел, чтобы делать такие выводы, разве нет? Думаю, ты можешь ошибаться, у каждого… — Я не ошибаюсь, Уилл. — Ганнибал обрывает его на полуслове, и это — вопиюще. — Ты сам сказал мне это. Это твои слова. Он резко поднимается с места, оставляя на земле вмятину — след своего пребывания, — и углубляется в чащу, не потрудившись обозначить, куда именно отправляется. Уилл остаётся наедине с давно потухшим костром и грязной яичной скорлупой.