Невесомо Слово Божье

— Мне нравится идея купить нам ножи и котелок, — делится Уилл, наблюдая за тем, с какой скоростью Ганнибал шинкует картофель. — Очень мило с твоей стороны. — Благодарю. — Ганнибал кивает и сгребает картофель руками, закидывая его в кипящую воду. — Мне нужно было… прогуляться. Я также принёс мыло, шампунь, масло, некоторые приправы и сменную одежду. Это не означает, что я питаю какие-то надежды, но хотелось бы провести последние часы вместе в каком-никаком, но комфорте. — Масло ты купил, потому что надеешься переспать со мной? — уточняет Уилл, в глубине души надеясь, что бредовое предположение окажется верным. — Мой ответ будет утвердительным или отрицательным только в зависимости от твоих планов на сегодняшний вечер. — Ганнибал невозмутимо перемешивает содержимое котелка алюминиевой ложкой. — Я предпочитаю подстраиваться под ситуацию. Гибкость — шаг к успеху. В большинстве ситуаций, по крайней мере. — Я точно не собираюсь накидываться на тебя, — вежливо говорит Уилл, понимая, что вообще-то врёт безбожно. — Но хотелось бы понять, что такое секс, перед тем как навсегда тебя покинуть. Ганнибал мрачнеет. Котелок зловеще булькает, навевая не самые приятные ассоциации, и Уилл задумывается о том, действительно ли люди настолько приятны на вкус, что ради них стоит идти на убийство. В целом, наверное, Ганнибал не слишком сильно об этом задумывается — он демон, ему простительно не думать о том, лишено ли убийство смысла. Их за это не казнят. Вроде бы. — Я приветствую твоё любопытство. — Ганнибал наконец отзывается, возможно, чересчур сильно ударяя ложкой о стенку котелка — Уилл уверен, что ему кажется. — И могу предложить свою помощь в изучении нового для тебя занятия. В каком-то смысле нового, думаю, выразиться так будет корректнее. — Понятия не имею, о чем ты. — Уилл старательно строит из себя дурачка, чтобы не озвучивать ложных надежд, висящих в воздухе, как болтающийся на нитке грузик. — И склоняюсь к тому, что нам следует пообедать перед обсуждением некоторых щекотливых моментов. Я плохо соображаю, когда голоден. — Я заметил, — ровно отзывается Ганнибал. — Осмелюсь предположить, что суп будет готов с минуты на минуту. — Осмелюсь согласиться, — подтверждает Уилл, окидывая котелок искушённым взглядом критика. Суп они едят молча. Ганнибал явно находится одновременно и с ним, и где-то глубоко в своих мыслях, стараясь не демонстрировать этого слишком явно. Уиллу не нужно ничего демонстрировать — он достаточно эмпатичен для того, чтобы избегать беседы там, где следует. К тому же суп его полностью устраивает, так что никаких причин к тому, чтобы отвлекать Ганнибала от зависания в собственной голове, нет. Он вспоминает о том, как хрустнул кролик, когда его разорвали пополам, и разочарован тем, что этот звук не вызывает в душе никакого отклика. Кролика ему не жаль; кролики — еда, а еду не следует жалеть во избежание потери вкусовых качеств блюда. Молчание не кажется ему неловким. Оно такое, какое должно быть между двумя (не совсем) людьми, принявшими осознанное решение и понимающими, что решение отвратительно само по себе. По своей сути. Мерзкое решение, сидящее в голове и кричащее о том, что сам факт его принятия — иллюзия. — Очень вкусный суп. — Уилл говорит вслух, чтобы перебить неприятные мысли. — Не знаю, говорил ли, но ты отлично готовишь. — Говорил, — отзывается Ганнибал спустя десять секунд. — До того, как тебя спустили на Землю. В любом случае, спасибо. Мне всегда приятно это слышать. — Ты отлично готовишь, — повторяет Уилл, сам не зная, какую преследует цель. — Отлично готовишь. Отлично готовишь. Отлично готовишь. Ганнибал фыркает в суп, воспитанно прикрывая рот сухой ладонью. Уилл улыбается, смотрит на его пальцы и думает, какую роль они сыграют в сексе, если они все же решатся переспать. Переспать. Слово-то какое. Совершенно не ангельское. Уиллу кажется, что с каждым таким словом его благодать рассеивается, как бледный вечерний туман, уступает место чему-то такому, чем обладают только демоны. Чему-то тёмному и обволакивающему тело, как жидкое масло. Масло, пахнущее лавандой и каштаном. — Ты наелся? — интересуется Ганнибал, наблюдая за тем, как Уилл медленно погружается в собственные мысли, явно отодвинув суп на второй план. — Ага. — Уилл наклоняет шею сначала к одному плечу, а потом к другому — позвонки хрустят. — Выражаю своё восхищение твоими кулинарными способностями. Снова. — Уилл, если ты планируешь комплиментами возбудить меня сексуально, боюсь, мне необходимо подготовить тебя к неудачному исходу. — Ганнибал старается не улыбаться слишком широко, сохраняя невозмутимость, но Уилл способен разобрать в его голосе смешок, не прикладывая к этому особенных усилий. — Хотя, конечно, мне приятно твоё рвение. — Не берите на себя много чести, Ганнибал Лектер. — Уилл шутливо серьёзен, но голова при мысли о том, какие ощущения дарит то, ради чего демоны готовы сутками ходить в человеческом обличье, кружится по-настоящему. — Я в состоянии отличить возбуждение физическое от духовного. — Между ними не так много различий, — отзывается Ганнибал и поднимается на ноги с целью, видимо, искупать котелок вместе с ложками. — И при всем уважении к твоим умственным способностям, Уилл, я готов спорить, что в этой области ты недостаточно компетентен. В данный момент, по крайней мере. — Так исправь это. — Уилл внезапно чувствует необходимость идти до конца. Ганнибал застывает с котелком в руке, не дойдя до реки, и не спеша разворачивается к нему всем телом, при этом не меняясь в лице, разве что чуть склоняя голову к плечу. Глаза у него сверкают, как большие драгоценные камни, и Уилл с запозданием понимает, что это — очередная демонская фишка. Оспорить её привлекательность не получается, и не то чтобы Уилл сильно к этому стремился. — Ты предлагаешь мне себя? — уточняет Ганнибал по-кошачьи мягким шёпотом, в несколько быстрых шагов оказываясь рядом с Уиллом. — Осознавая все риски? — Искренне надеюсь, что ты хорошо трахаешься. — Уилл закатывает глаза, наотрез отказываясь проникаться атмосферой момента. — Иначе риск будет неоправдан. — Смею заверить, — Ганнибал довольно скалится, нарочно демонстрируя какую-то часть своей низменно демонской сущности, и это, вопреки логике, лишь усиливает желание Уилла обнажить её всю, — я достаточно хорош, чтобы оправдать любой риск. — Доверяй, но проверяй. — Уилл вспоминает поговорку, довольный тем, как удачно она вписывается в беседу. — Я жду доказательств. Ганнибал не отвечает. Он сдвигается ещё на шаг — так, чтобы лицо его нависало над лицом Уилла, как злая, уникальная в своей красоте маска. Уилл вновь залипает на светящиеся глаза, пропуская секунду, в которую Ганнибал обхватывает его лицо ладонями и осторожно целует, пальцами убирая непослушные, сползшие на лоб вихры. Не зная, куда девать руки, Уилл решается пристроить их на его талию, приходя к выводу, что там им и место. Поцелуй ему нравится: запах лаванды и каштана усиливается, так что какая-то часть мира для него теперь полностью состоит из Ганнибала. То, насколько осторожным может быть демон в некоторых вопросах, радует и удивляет одновременно, но Уилл придерживается мнения, что не обязательно думать о чем-то, что и так приносит удовольствие. Воздуха ему, вопреки ожиданиям, хватает — поцелуй осторожный, привлекающий своей нежностью. То, что Ганнибал умеет вести себя так, оказывается для Уилла величайшим открытием. Параллельно он старается вытащить из памяти хоть что-то, связанное с Ганнибалом, не попавшее под чистку — не выходит. Ганнибал является для него новым человеком — от макушки до пяток — но не то чтобы это смущает. Он склонен верить словам человека, который не видит смысла во лжи. Несмотря на то, что этот поцелуй — далеко не первый, Уилл чувствует себя ангельски чистым, до этого никем и ни разу не тронутым, и нарушение Ганнибалом этих границ, пролёгших между ними за неделю «обновлённого» Уилла, кажется ему чем-то преступным, и потому волнующим все существо. Он упускает момент, когда Ганнибал выпускает клыки — демонская мишура, не делающая им чести, но выгодно выделяющая. Клыки приятно холодят кожу, стоит Ганнибалу движениями спуститься чуть ниже, и добавляют поцелую некие ощущения, которые нельзя охарактеризовать ни как приятные, ни как доставляющие дискомфорт. Они просто… немного другие. Уиллу это нравится: он делает попытку углубить поцелуй самостоятельно, отмечая, что тело хорошо помнит, как стоит вести себя — Ганнибал не позволяет. Он перехватывает его лицо удобнее и вгрызается самостоятельно, полностью захватывая контроль. Уилл понимает, что нежность закончилась, но не находит это удручающим; в конце концов, Ганнибал — демон, а сам он знал, на что шёл, отдавая себя ему в руки. Ганнибал кусает его губу и тянет на себя — Уилл чувствует боль и то, как катятся вниз тяжёлые капельки густой крови. Впрочем, до подбородка они добраться не успевают — чужой язык влажно проходится по коже, пачкая лицо вязкой слюной. Уиллу не мерзко — он тяжело дышит, чувствуя, как по телу волнами проходится что-то, что, верно, и подразумевало под собой слово «возбуждение». Это приятно. Это заставляет его издать звук, до сих пор не знакомый, и подняться ладонями с талии вверх, жадно исследуя чужое тело, словно чувствуя его впервые. Так и было — во всяком случае, для его ума, — и это приятно усиливает ощущения. — Уилл, — шёпот Ганнибала пылью разносится в голове, — ты не изменился. Я боялся, что они сломали тебя, но ты такой же. Это радует. — Я такой, пока ты рядом. — Уилл совсем не думает о том, что говорит, просто транслирует мысли. Ладонь Ганнибала скользит по его спине, задевает грубую ткань плохо сшитой футболки. — Ты делаешь меня таким, и этого следует опасаться. — Тебе следует опасаться чего угодно, но не меня, — его лица не видно, но в голосе слышится улыбка. Хищная улыбка, обнажённые клыки и бескомпромиссная честность. — Я всегда буду за тебя. Всё ещё умру за тебя, если представится случай. Мне никто не стирал память, Уилл, я помню все, самую крошечную деталь. И это скрасит мне жизнь в ближайшую бесконечность. Воспоминания о тебе. — Ты слишком холодно говоришь о страсти. — Уилл тоже переходит на шёпот, наклоняется к чужому виску, опаляет дыханием кожу. — Я всё ещё не верю в способность демонов любить. Это даже звучит оксюмороном. — Разумеется. Я храню лицо, — Ганнибал умудряется говорить и одновременно ласкать его везде, куда достают руки. Уилл чувствует себя куском металла в умелых руках кузнеца. — Чтобы не пасть в твоих глазах. — Ты был падшим с самого рождения. — Уилл нарочно добавляет голосу серьёзности и злости, принимая правила игры в откровенность. — Был и останешься таким навсегда. Демоны не имеют права на большее — чудовища, поднявшиеся из самого Ада. Ганнибала закрывает глаза и чуть наклоняет голову, чтобы вцепиться клыками в кожу на шее. Физические ощущения прекрасно передают Уиллу все, что происходит с его телом: Ганнибал легко прокусывает кожу и выпускает кровь, тотчас собирая её языком. Болью откликается и не зажившая ещё губа, добавляет эмоции. Уилл откидывает голову назад, открывая Ганнибалу самый полный доступ. Тот отстраняется ненадолго, чтобы вернуться к поцелуям, попутно залезая ладонями под почти влажную футболку Уилла. — Я не буду отказываться от своей сущности, — он ведёт руками вверх под тканью, и Уилла трясёт. — И хочу, чтобы ты знал: мне всегда претило невинное существование. Не думаю, что в жизни есть смысл, если всё запрещено. — Мы не были созданы для полноценной жизни, — напоминает Уилл и задерживает дыхание, утыкаясь макушкой в чужое плечо, потому что Ганнибал соскальзывает пальцами на грудь. — Верно. Но это не повод от неё отказываться, — его дыхание окутывает Уилла большим плотным одеялом. — Я прошу прощения за то, что порчу романтику момента, но мне нужно уточнить: когда ты в последний раз мылся? — Тогда же, когда ты ушёл в город, — язык путается, и Уиллу приходится удерживать себя в руках, чтобы не упасть на Ганнибала совсем. — В реке полоскался… плавал. — И без мыла? Уилл просто мотает головой, теряя всякое желание разговаривать. Ганнибалу требуется некоторое время, чтобы обдумать ситуацию, и все это время он целует и гладит его — Уилл подставляется. Потом Ганнибал отстраняется и чуть наклоняется, без предупреждения обхватывая его за талию и под коленями. Уилл не сопротивляется — никаких сил на это не осталось — и позволяет с лёгкостью поднять себя в воздух, словно подряженную невесту. Вопросов он тоже не задаёт, потому что не видит в этом никакого смысла, и потому до реки они (Ганнибал с ним на руках) добираются в полном молчании. Ганнибал аккуратно спускает его в воду — Уилл наблюдает за тем, как напрягаются мышцы на руках, — и оба оказываются погруженными почти по грудь. — Жди. Я принесу мыло. Уилл слушается, кивком головы обозначая согласие, и начинает было стягивать футболку через голову, но Ганнибал останавливает его резким ударом по запястью. — Я сказал ждать, — вся его речь будто построена на одном сплошном выдохе, и это тоже возбуждает. — А не действовать. Это ясно? Уилл вновь кивает и опускает руки вдоль тела, глазами прослеживая неспешное, но в то же время явно нетерпеливое перемещение Ганнибала от него до кожаной сумки и обратно. Секунды будто приобретают способность растекаться, при этом соблюдая форму, и потому время вытягивается, делая реальность чуть менее реалистичной для них обоих. Уилл следит за этими ощущениями, ещё не понимая, чего именно ждёт от того, что собирается сделать или чему пойти навстречу, не рассмотрев при этом все возможные перспективы и окончания, но уже готовясь к худшему. То, что ангелы в большинстве своём преступно оптимистичны — ложь. Ганнибал возвращается довольно скоро, отяжелённый ношей. Уилл позволяет намыливать себя. Поднимает руки, когда это требуется, и дрожит (скорее изнутри, а не снаружи), когда Ганнибал задевает руками то, что не следует задевать, если имеешь дело с ангелом. Возбуждение напрягает, но не сильно — ощущения вполне терпимые. Они не сводят с ума и не заставляют рычать, бросаться. Возбуждение не делает из Уилла животное — так же, как и из Ганнибала, — и при желании он смог бы затравить его и загнать глубоко внутрь. Делать этого не хочется. Мыльная пена приятно пахнет, прикосновения Ганнибала — приятнее. Они крадут комфорт и делают из него напряжение, но напряжение правильное. В конце концов, не в этом ли заключается задача демона. Его ладони достаточно воспитанны (как и хозяин), чтобы касаться Уилла в совсем неприличных местах без всякой задней мысли. Ганнибал, очевидно, примеряет на себя роль обслуживающего персонала, слуги при принце, когда омывает его везде с чистым, блещущим невинностью профессионализмом. В какой-то момент Уиллу хочется выпустить крылья, но он сдерживается — крылья испортят момент, а не добавят ему ощущений. Это прискорбно, но с этим приходится мириться. — Чувствую себя обновлённым, — признается он, когда мыло с помощью Ганнибала проходится вдоль позвоночника. — Нам стоило раньше озаботиться гигиеной. — Я не хотел оставлять тебя в лесу одного, — серьёзно отвечает Ганнибал. — Это иррационально. Пожалуйста, не проси меня объясниться. — Я и не прошу, — дыхание сбивается, когда Ганнибал опускается на одно колено, оказываясь в воде по плечи, и ладонью хлопает по внутренней стороне бёдер, побуждая раздвинуть ноги для предоставления более обширного доступа. — Спасибо, — благодарит Ганнибал без толики сарказма. — Это очень мило с твоей стороны. И прижимается к его бедру губами в движении, явно лишённом всякого сексуального подтекста. Уилл вздрагивает, внезапно остро чувствуя то, насколько плохо он понимает мотивы и чувства Ганнибала. Он явно привязан к нему настолько глубоко, насколько это может сделать демон, возможно, и больше. О том, насколько больше, Уилл предпочитает не думать, полностью отдавая себя во власть существа, которое может одним полным лёгкости движением оборвать всю его не самую интересную жизнь. — Моё существование стало осмысленным, когда мы встретились? — спрашивает он, внезапно уверенный в своей правоте. Ганнибал поднимает на него внимательный взгляд, словно ожидая продолжения вопроса. Уилл решается уточнить. — До тебя я не был… до тебя я не думал о жизни, как о чем-то осмысленном, верно? — Не знаю. — Ганнибал возвращается к прерванному занятию, растирает по его телу мыльную пену. — Это следует спросить у прошлого тебя. Несмотря на все положительные качества, демоны не умеют читать мысли, Уилл. Если тебе интересно моё мнение — да, в какой-то мере я стал твоим спасением. Отвлек тебя от скуки. Его ладони подбираются к члену, успевшему упасть, спасибо прохладной воде, и вновь напрячься. Уилл прикрывает глаза и расслабленно выдыхает, борясь с желанием запустить руку в волосы Ганнибала — ему это вряд ли понравится. — Думаю, чистота твоего тела близка к удовлетворительной, — заключает наконец Ганнибал и вновь встаёт в полный рост — лицо его оказывается близко к лицу Уилла, и тот вспоминает о сверкающих глазах. — Настало время снова испачкать. Уилл не успевает понять, что он имел в виду — чужие сильные руки снова подхватывают его, на этот раз даже аккуратнее, чем прежде, и холодный воздух обдаёт влажную кожу неприятными мурашками. Уилл даже не пытается побороть дрожь. Ганнибал выпускает крылья — те сворачиваются вокруг них, ограждая Уилла от внешнего мира, и он оказывается завёрнутым в них, словно в огромное полотенце. Лица Ганнибала ему не видно — оно остаётся снаружи, — но теперь, в тишине его тёплого кокона, чётко слышен стук сердца. Ровный, выверенный, ничем не сбитый — Уилл даже завидует. Он успевает немного согреться, прежде чем путешествие на руках в темноте заканчивается — Ганнибал распахивает крылья и опускает его на мох, удивительно чистой подушкой расстелившийся чуть дальше их костра. — Никакого комфорта. — Уилл улыбается, оказываясь под накрывшим его Ганнибалом, и чувствует спиной мох. — Твой прокол. — Каюсь. — Ганнибал приносит извинения со всей серьёзностью, хотя знает, что Уилл разыгрывает спектакль. — В следующий раз я буду подготовлен. И целует его прежде, чем Уилл успевает подумать о том, что следующего раза не будет. От новой волны холода член слабеет, но Ганнибал быстро возвращает возбуждение в строй, обращаясь с его телом неприлично профессионально. Уилл обнимает его за плечи и дышит в висок, не зная, как действовать самому. Ганнибалу его рвение явно пока не нужно — он обходится собственными навыками. — Ты слишком нежен для демона. — Уиллу не хочется его провоцировать, но интересна реакция. — Ты вновь подводишь меня под клише. — Ганнибал целует его ключицу и резко ведёт пальцами вниз по животу — дыхание сбивается. — Мы хороши тем, что не подчиняемся правилам. И демонским в том числе. Я могу проповедовать в церкви, если захочу, Уилл, смирись с этой мыслью. Отвечать ему не хочется. Уилл не собирается признаваться в том, что, руководствуясь в каком-то роде здравым смыслом, не подводит Ганнибала под клише с самого начала их знакомства (второго, по крайней мере), так что просто выгибается навстречу чужим рукам — мох щекочет лопатки. Ганнибал спускается поцелуями вниз, одной рукой удерживаясь на весу, а второй пересчитывая его ребра. Уилл не издаёт никаких звуков, разве что дыхание становится чуть громче с каждым поцелуем, и тишина вокруг них добавляет очков атмосферности момента. — Ты горячий, — отмечает Ганнибал между двумя поцелуями у бёдер. — Хотя из пышущей адским пламенем бездны вышел я. Вот мы и отошли от логики. — Это смущает? — Уилл отмечает за собой некоторую неспособность произносить слова внятно; проще говоря — у него заплетается язык. — Нисколько, — отзывается Ганнибал и скользит языком по коже, вырывая из него первый полностью сформировавшийся стон. — Наоборот, напоминает о том, насколько любовь нелогична. Полезно держать это знание при себе, чтобы удержаться от ненужных ошибок. — И как, — Уилл цепляется за мох ногтями, уверенный, что позже придётся вычищать из-под них землю. — Помогает удержаться? — Нет. Ответ короткий, ясный и не требует распространения. То, что Уилл и хотел услышать. Он пытается самодовольно улыбнуться, но не успевает — ладонь Ганнибала сползает вниз и накрывает член. По телу проходится волна неожиданного удовольствия, и Уилл издаёт звук, напоминающий недовольное мычание (хотя на самом деле он доволен). — Мы ограничимся ласками или я должен открыть масло? — невинно интересуется Ганнибал, двигая рукой с совершенно беспощадной скоростью. — Я захватил его по дороге, но должен предупредить, что проникновение иногда бывает довольно болезненным. В твой первый раз… — Масло, — выдыхает Уилл, не в силах ждать окончания его бесконечной речи и сам не понимая, почему не хочет ограничиваться только частью того, что может дать ему Ганнибал. — И постарайся сделать проникновение менее болезненным. Ганнибал, поначалу шокированный тем, что ему не дали договорить, обнажает клыки и снимает руку с его члена, принимая сидячее положение, чтобы откупорить бутылёк. Уилл не наблюдает за ним — он пялится в начинающее затягиваться облаками небо, проглядывающееся сквозь кроны деревьев, и пытается отдышаться. Однако пауза надолго не затягивается, и рука Ганнибала возвращается вместе с новыми ощущениями. Теперь она скользит по маслу, и Уиллу это кажется куда более приятным. Ганнибал не наклоняется обратно — остаётся сидеть у его раздвинутых ног. Пальцы на свободной руке жирно блестят. Уилл не заостряет на этом внимание — в последние мгновения заострение внимания в целом даётся ему с довольно большим трудом, так что он просто скользит по деревьям лишённым фокуса взглядом и отдаётся удовольствию. А потом вместе с удовольствием приходит не боль, но что-то достаточно неприятное, чтобы отвлечь — Ганнибал проникает в него, пожалуй, чересчур глубоко для (не совсем) первого раза. — Ай, — вырывается у Уилла, потому что ни на что более осмысленное он не способен. — Все в порядке. — Ганнибал не выглядит особенно возбуждённым, но удовлетворённым — да. По его лицу бродит не совсем понятная Уиллу полуулыбка, и глаза блестят (до сих пор) так же ярко. — Расслабься и привыкай. Уилл хочет заметить, что в особенном привыкании нет никакого смысла, но сил на это нет никаких, потому что, помимо всего прочего, Ганнибал всё ещё занят его членом, и делает это достаточно быстро для того, чтобы возбуждение медленно росло, но недостаточно для того, чтобы кончить. Такой темп здравый смысл Уилла находит оптимальным. Остальное тело — нет. Он пытается расслабиться, и получается куда проще, чем рассчитывалось — физическую память, очевидно, стереть не удалось. Палец Ганнибала обосновывается внутри, медленно двигаясь и постепенно переставая причинять дискомфорт. Расслабиться окончательно Уилл не успевает — к одному пальцу добавляется второй. Уилл хочет было пожаловаться на внезапность, но тут оба пальца проникают совсем глубоко и задевают что-то, отвечающее, видимо, за то, чтобы все тело дёрнуло от удовольствия. Уилл вздрагивает и открывает рот, позволяя короткому полустону вырваться наружу. Жалобы исчезают, будто и не было их вовсе. Ганнибал же в лице не меняется никак, только улыбается чуть шире, и чуть ярче блестят глаза каждый раз, когда Уилла выгибает от особенно удачного касания. — Ты долго собираешься меня мучить? — фраза даётся нелегко: Уилл полувыстанывает, полувыдыхает слова, надеясь, что верно передаёт смысл фразы. — Столько, сколько потребуется. Голос Ганнибала все больше напоминает тот, которым он общается с демонами — строгий, холодный, хотя куда менее отстранённый — Ганнибал играется с ним, но отдаляться не собирается. Его руки двигаются одновременно и внутри, и снаружи, так что Уилл не знает, куда подаваться, теряясь в ощущениях. Воздух вокруг становится теплее, словно Уилл каким-то образом нагрел его собственным жаром. Он хочет свести это на демонскую ауру Ганнибала, но теряет мысль после одного удачного толчка пальцами, и расслабляется полностью. Момент, когда Ганнибал заменяет пальцы членом, он ловит не целиком: в какую-то секунду ему резко пусто, и сразу после — внезапная боль и вернувшаяся в двойном размере заполненность. Впрочем, неприятно ему недолго — Ганнибал явно не лгал, заявляя, что достаточно хорош для того, чтобы довести его до ручки. Он ловит явные положительные стороны члена, сравнивая его с пальцами: толще, длиннее и гораздо более меткий. Он пытается подумать о том, что сорвёт своей человеческой оболочке спину, но мысль снова ускользает. Он об этом не сожалеет. Выражение лица Ганнибала — тогда, когда Уиллу удаётся поймать его взгляд — всё ещё особенно не меняется. Он выглядит так, словно в двух шагах от мата, играя в шахматы, или вот-вот попадёт в лунку, стоя с кием у бильярдного стола, но никак не как человек, занимающийся с кем-то сексом. В какой-то момент Уилл даже сомневается в том, что он испытывает от их занятия хоть что-то, но в это же мгновение чужое дыхание сбивается — буквально на секунду, но этого достаточно для того, чтобы Уилл понял, с каким трудом Ганнибалу удаётся держать лицо. Перед глазами не то чтобы совсем вращается, но плывёт — немного, но Уиллу хватает, чтобы потерять ощущение реальности. Все остальные ощущения в целом тоже — все, что он может чувствовать, сфокусировано внизу, умелыми руками (и не только) Ганнибала доведённое до совершенства. Он давно перестаёт думать над тем, что будет потом, после того, как все закончится, потому что эти мысли никак не укладываются в голове, наотрез отказываясь соседствовать с плавящим все вокруг возбуждением. Уилл кончает с каким-то не то выдохом, не то стоном, особенно яро выгибая позвоночник. Сперма выходит, пачкая ладонь Ганнибала и живот, а ощущения почти райские (хотя в этом Уилл не уверен, хотя бы потому что понятия не имеет, каково там, в Раю). Он пытается отдышаться и одновременно прогнать с глаз долой белые пятна, пока Ганнибал доводит себя до черты и выходит, чтобы не испачкать его изнутри. — Теперь понимаешь, почему я предпочитаю человеческую форму? — довольный Ганнибал чем-то напоминает строгого ухоженного кота. Уилл что-то мычит в ответ и прикрывает глаза, не находя в себе сил даже на то, чтобы подняться со мха и отправиться мыться. По этой же причине он нисколько не сопротивляется, когда Ганнибал в который раз подхватывает его на руки (возможно, ещё и потому что ему нравится быть на руках у Ганнибала). Необходимость шевелиться пропадает окончательно.

***

Джек строго смотрит на него. Живот Джека почти выпадает из ремня. Уилл старается не заострять на этом внимание, но получается плохо. Ты слишком толстый, чтобы брать под контроль мою жизнь, думает он, смотря на несчастный ремень, но молчит, надеясь, что Джек не умеет читать мысли. Хотя вряд ли — Ганнибал же не умеет. Он смотрит на Ганнибала. Лицо того выражает бесконечную тоску смирившегося и совершенно готового к своей собственной боли существа, лишённого возможности спасти себя от неё. Глаза его опущены в землю, словно взглядом на Уилла он боится всколыхнуть старые раны. Демон, а ведёт себя как упрямая девчонка. Хотя ему простительно — в конце концов, его покидает единственный, кто сумел пробудить в демоне чувства. Это неприятно. Наверное. Уилл старается об этом не думать. Он знает, что не изменит принятого решения — бессмысленно менять крылья и бесконечную жизнь на того, с кем по-настоящему знаком чуть больше недели. Уилл думает о том, что Ганнибал подарит ему новые воспоминания. Думает о том, что жизнь в Раю удивительно скучна, хотя до этого момента не имел с ней никакого дела. Думает о том, как приятно целовать Ганнибала и скользить ладонями по его груди. Человеческая форма Ганнибала удивительно привлекательна, и мысль о том, что шанса коснуться ее у него не будет больше никогда, отдаётся тяжёлой болью в затылке. Он вспоминает ответ Ганнибала на его вопрос, заданный перед тем, как послать знак Джеку: " — Хочешь сказать, ты был бы готов мучиться со мной, потерявшим память окончательно? — Уилл спрашивает не потому что намерен остаться, вовсе нет. Он просто хочет удостовериться в том, что делает правильное решение. — Я остался бы с тобой, даже будь ты при смерти. Я останусь с тобой при любом исходе, если ты дашь мне шанс. Даже сейчас, зная, каким будет твой выбор, я думаю о том, чтобы убить Джека и запереть тебя рядом навечно. Но вряд ли ты сильно обрадуешься «. Он думает о том, насколько сильно разочаровывает Ганнибала сейчас, стоящий перед Джеком в готовности озвучить решение. Думает о том, что быть человеком не так уж и плохо. Думает о болтающемся вниз головой дохлом кролике. Думает о сексе. Думает об ответе Ганнибала. — Уилл? — Джек вырывает его из мыслей и шагает навстречу — живот колыхается. — Я жду твоего решения. Моё время ограничено. — Ага, — говорит ему Уилл, не отрывая от Ганнибала почти жалобного взгляда. «Взгляни на меня. Взгляни на меня в последний раз. Пожалуйста». — Не понимаю твоих колебаний. — Джек пристально вглядывается в его лицо, замечает испарину и тактично молчит об этом. — Ганнибал сейчас тебе никто. Я даже не знал, что можно так колебаться, выбирая между бесконечной жизнью в Раю, крыльями, всеми полагающимися привилегиями и каким-то чудовищем. — Он не чудовище, — вырывается у Уилла прежде, чем он успевает подумать. Ганнибал все так же не поднимает взгляда, даже не вздрагивает. — А кто он? — в негодующем тоне Джека звучит что-то, отдалённо напоминающее непонимание. — Демон, убийца, лжец. Самая настоящая скотина. Таким, как он, рядом с тобой не место. Ангелы на то и ангелы, Уилл. Демоны плохо нас влияют. — Да срать я на это хотел, — чеканит Уилл, внезапно чувствуя невыносимое раздражение от одного тембра голоса Джека. — Вы могли просто забрать меня у него, просто стереть память и заставить дать клятву до того, как я увижу его лицо. Могли запереть меня в клетке, могли ограничить наше общение… но вы хотели видеть его боль. Ты хотел видеть его боль. Хотел видеть, как он разрывается, зная, что не имеет права никак помешать процессу, зная, что мой выбор ему не изменить. Ты хотел, верно? Джек молчит, и один его вид излучает угрозу. Уилл может почувствовать его злость, может её потрогать. Он вновь переводит глаза на Ганнибала — тот всё ещё смотрит в землю. — Ты просто не помнишь, скольких он убил. — Джек говорит, не чувствуя за собой ничего, кроме правды. — Сколько твоих братьев и сестёр он выпотрошил, как рыб. Вырвал крылья и развесил по всему Аду, как украшения. Он — демон в самом прямом смысле слова, Уилл! Он убивает ради убийства. Ему весело! — А мне насрать. — Уилл почти слышит собственное сердце. — Ваша вина в том, что я не помню! И ты… ты провернул всё это, зная, что, влюбившись в Ганнибала один раз, я влюблюсь в него и второй. Ты и меня хотел задушить, верно? Я могу пощупать твою ненависть ко мне, Джек, только скажи, за что так сильно меня ненавидишь? — Ты перебарщиваешь. — Джек выглядит злым и вымотанным. — Я пришёл, чтобы забрать тебя на долбанные Небеса, Уилл Грэм, так что пакуй свои долбанные шмотки и произноси долбанную клятву, пока я не выпустил из тебя всё дерьмо! — Иди в зад, — чеканит Уилл и смотрит только на Ганнибала. Тот, наконец, поднимает наполненный интересом взгляд, и на сердце у Уилла становится спокойно. Он продолжает, почти чувствуя, как растягиваются в резину секунды. — Иди в задницу, Джек, вместе со своими Небесами и клятвой. Давай, оторви мне крылья и выброси, как сломанную игрушку, вы ведь так поступаете с братьями, отказавшимися блюсти правила и честь. Лучше я проживу ещё пятьдесят лет и сдохну счастливым, чем буду бесконечно торчать в ненавистном мне месте с ненавистными людьми и махать бессмысленными крыльями. Давай, Джек! Вот моё чёртово решение, жирный ты хрен! — Идиот, — злость Джека окольцовывает их и сжимает тисками. — Вот сколько нужно Ганнибалу Лектеру, чтобы утопить существо во лжи — неделя! Ты за неделю продал ему свою шкуру вместе с потрохами! Так знай же, глупец, что с ним ты погрязнешь во грехе, утонешь в испорченности, а после смерти он заберёт тебя с собой в Ад и сделает своей игрушкой! Вот на что ты меняешь свой долбанный нимб! — Он прав? — Уилл обращается к Ганнибалу, смотря мимо Джека. — Ты заберёшь меня с собой, когда я умру? — Разумеется, Уилл, — вкрадчивый голос Ганнибала наполнен нежностью. — Я думал, это очевидно. И Уилл взрывается смехом. Он смеётся, и хохот его, ангельски громкий, заставляет испуганных птиц с криками сорваться в небо. Он смеётся, ощущая неземную боль, он смеётся, разрываясь на части. Ему хочется упасть на колени и орать, пока земля вертится перед затуманенной слезами башкой, но он смеётся. Хохочет, ощущая, как пустеет голова, как стирается все, ведомое до этого, как мир пустеет, как окрашивается серым и исчезает. Хохочет, не сводя с Ганнибала влюблённого и совершенно сумасшедшего взгляда. Он разрывается от боли, и кажется, что каждый солнечный луч стал для него мечом. И посреди всего этого хаоса Ганнибал стоит и смотрит на него точно так же, совершенно абсурдно влюблённый. Уилл смеётся, и мир кончается.