Невесомо Слово Божье

— Бога нет, — Элис смотрит на него сквозь круглые стекла чуть скошенных набок очков. — Мне мама сказала. А мама всё-о знает! Она смешно ведёт гласную, растягивая слово, но Уилл слишком устал для того, чтобы находить это смешным. Он смотрит на Элис с добротой, стараясь спрятать усталость вглубь зрачков, но она все равно вырывается наружу, и это раздражает. Уилл вздыхает и сует руки в карманы, замечая, что больше всех в классе ждёт звонка, знаменующего прославленную свободу. — К сожалению или к счастью, никто не знает наверняка, существует ли Бог на самом деле, Элис, — он улыбается, ощущая, как чешется подбородок, но не имея возможности почесать его при детях. — Даже твоя мама. Хотя я не сомневаюсь в том, что она очень умная. — Мама не очень умная, — Элис сдвигает к переносице тонкие светлые брови, и очки ещё больше съезжают набок. — Мама са-а-амая умная! И если мама говорит, что глупых ангелов нет, то… — Врёт твоя мама! — в дискуссию вступает рыжий Джимми, усыпанный веснушками по самые ключицы. — Мой дедушка ведёт занятия в воскресной школе, и он говорит… Уилл жалеет, что не отпустил детей пораньше. О том, что вообще поднял тему религии, жалеть он начал ещё пять минут назад. Элис показательно закрывает уши руками, выпячивая локти в разные стороны, и быстро вертит головой — косички смешно мотаются туда-сюда, а очки чуть ли не падают совсем. — Не слышу! — кричит она, явно пользуясь истинно детским приёмом «не слышу я — не слышит никто». Уилл не имеет никакого желания встревать в детскую перепалку, просто искренне радуясь тому, что Элис и её самая-умная-мама оставили его в покое. Он вновь косится на часы, мысленно строя в голове картинку: он стоит перед директором, заткнул уши руками, крутит головой туда-сюда и кричит «Не слышу! Не было никакой жалобы на то, что я снова поднял недетские темы! Не было-о!» Зрелище это внезапно заставляет его чуть улыбнуться, пропуская мимо ушей новые крики. На этот раз выступает рослая и довольно полная Рози. — На самом деле Иисус был геем! — доказывает она, розовая от напряжения. Уилл замечает соплю, готовую уже сорваться с кончика носа, но мстительно молчит. — Я видела в мультике! — Боже мой, да тебя развели, как дуру, — в разговор встревает вечно спокойный и дико импонирующий Уиллу Джесси. — Это был стёб. Для тупых — и-ро-ни-я. К тому же, Иисус — не Бог, а сын Божий, так что я не понимаю, к чему ты это вообще сказала. Уилл готов ему аплодировать, но, все что он может сделать, чтобы выразить Джесси своё уважение — не устраивать выговор за грубые выражения в классе. Вообще Джесси частенько пользуется такой яркой симпатией, и Уилл не может его за это винить; будь он девятилетним пацаном, обожающим нецензурные слова, черный юмор, математику и заручившийся любовью учителя — вся школа бы была под ним. Наверное. Он видит, что Рози готова заплакать, но никак этому не препятствует. Младшая школа — это джунгли, и те, кто потерпели неудачу на пробном жизненном этапе, имеют мало шансов достичь вершины пищевой цепи в будущем. Так что он решает просто пустить детскую беседу на самотёк, к тому же, до конца урока остаётся меньше пяти минут. — А у тебя имя девчачье! — на защиту ревущей толстенькой Рози немедленно ступает замолчавшая было Элис. — Мальчик с бабьем именем — фу! — Те, кто осуждают человека за имя, данное ему при рождении — идиоты, — немедленно парирует Джесси, сохраняя при этом совершенно спокойное, близкое к отстранённому лицо. — А невозможность предъявить мне реальные обвинения — следствие вашей, не будем грубы, простоты и наивности. Или отсутствия у вас фантазии, милые мои леди. Элис стоит, как громом поражённая, и смотрит на Джесси круглыми глазами. Плачущая Рози похожа на огромный помидор, а Уилл мысленно аплодирует Джесси второй раз за эти два часа пополудни. Весь остальной класс, включая веснушчатого Джимми и его церковного деда, предпочитают принимать пассивное участие. Грубо говоря, они смотрят и поддерживают Джесси свистом, хотя явно поняли не больше половины из всего сказанного. — Джесси, — Уилл решает, что самое время побыть немного учителем. — Задержись, пожалуйста, на пару минут. Его усталое «ну естественно» перебивает долгожданный звонок, и класс пустеет в мгновение ока. — Джесси, — Уилл поправляет очки и старается сделать укоряющее выражение лица. — Ты понимаешь, что обидел девочек? — Нет, я же тупой, — с явной иронией отзывается тот. — Но спасибо, что заметили. Уилл пытается заставить себя злиться, но получается только приглушить смешок, и то с усилием. — Ты знаешь, что я не буду тебя ругать, хотя ты определенно этого заслуживаешь. — Уилл сгребает в рюкзак все свои тетрадки, не сводя с Джесси пристального взгляда. — Но я также хочу попросить тебя быть более вежливым с твоими одноклассниками, потому что они… — Тупые. — Джесси немедленно приходит ему на помощь. — Мои одноклассники — идиоты, мистер Грэм. Вы закончили с нотациями? Уилл отворачивается, но не потому что он закончил с нотациями. Он пытается справиться с желанием рассмеяться, но кивает, спустя три секунды, просто потому что понимает, за кем будет победа. Джесси немедленно исчезает, а Уилл оказывается в классной комнате совершенно один.

***

— Доброго дня, Уилл. — Ганнибал, что неудивительно, встречает его у кухни, упакованный в фартук и перчатки для духовки. Одной из перчаток он зачем-то сжимает поварёшку. — Как поживают дети? — Хреново поживают дети, — устало отзывается Уилл, в порыве чувств швыряя рюкзак на кресло. Пес, испуганный неожиданным нарушением спокойствия, кидается на Уилла с визгом. Уилл треплет его по холке. — Привет, Уилсон. — Я рад, что ты ценишь Уилсона, но меня все же беспокоит, что с ним ты поздоровался раньше, чем со мной. Из уст Ганнибала, украшенного поварёшкой и возвышающегося над Уиллом с каменным лицом, подобная претензия звучит совершенно по-детски. Уилл фыркает и отпускает Уилсона. Тот вьётся вокруг него холеной лисой. — Здравствуйте, Ганнибал, — он шагает к Ганнибалу навстречу, стараясь сохранить серьёзное выражение лица, и расставляет руки для объятий. — Я могу вас уверить, что в моём сердце вы стоите чуть выше Уилсона. Уилсон возмущённо фыркает и бьёт Уилла хвостом по ноге. Тот запрокидывает голову и смеётся: — Прости, Уилсон, прости, но это правда! Ненамного! Самую чуточку выше, не обижайся, прошу! — Своими словами ты обижаешь меня, а не собаку, — напоминает Ганнибал. В глазах его пляшут смешинки. — Снимай куртку и проходи, пожалуйста. Ты голоден? — Я ужасно голоден, — откликается Уилл, стягивая куртку с плеч. Она летит на кресло вслед за рюкзаком. — Как там дела у клиентов? — Не уверен, что у людей, до сих пор посещающих психиатра, дела могут идти сильно лучше, — сдержанно откликается Ганнибал, откладывая поварёшку на стол. — Но мило, что ты интересуешься их здоровьем. Кстати, ты так толком и не рассказал, что произошло с детьми. — Устроили мне сегодня спор по поводу того, существовал ли Иисус и был ли он геем в случае положительного ответа. — Уиллу самому стыдно от того, как глупо звучит повод его сегодняшней злости на крошечных подчинённых. — Я понял. Тебя устроит конфи из кролика со специями на обед? — интересуется Ганнибал, следуя за ним на кухню тихим ветром. — Искренне надеюсь услышать положительный ответ. — Я буду в полном восторге от конфи из кролика со специями, — немедленно рапортует Уилл, отдаваясь на растерзание витающему в кухне аромату. — Пахнет так, будто ты Богу душу продал за умение готовить. — Думаю, в этом есть доля правды, — неспешно отзывается Ганнибал. — Мой руки и присаживайся. Я бы накрыл тебе в зале, но, думаю, в этом нет необходимости. Вместо ответа Уилл тяжело падает на стул, чувствуя себя ребёнком в желании начать стучать ложкой по столу. Ложки, правда, на столе нет, зато есть вилки и ножи всех размеров (своеобразная прихоть Ганнибала, Уилл до сих пор не видит в этом необходимости) и ещё пустой винный бокал. В столе отражается усталое, но далеко не такое унылое, как десять минут назад, лицо Уилла. Он замечает, что стоит побриться. Ганнибал наклоняется к духовке и открывает её одной из варежек. Кухня тут же наполняется куда более ярким запахом, и Уилл почти чувствует, как готовятся потечь слюни. — Бедный кролик, — говорит он, чтобы заполнить чем-нибудь приятную тишину. — Мне его даже жаль. Пал смертью храбрых, но ты почтил его смерть. Думаю, стать твоим конфи — участь куда более завидная, чем гниение в земле. Печально, но романтично. Ганнибал усмехается, но не отвечает. Кролик кочует с противня на большое блюдо, немедленно подвергаясь не самым приятным взгляду процедурам. Уилл наблюдает за процессом с хищным интересом, и чуть отклоняется назад, позволяя Ганнибалу склониться над своей тарелкой, чтобы наполнить ее конфи из кролика. Его дыхание спокойное, приятное по температуре и запаху, обдаёт висок. Заканчивая с ним, Ганнибал кладёт себе тоже и усаживается напротив, по дороге захватывая открытую бутылку вина, и разливает его по бокалам. Запах кружит Уиллу голову. — Так к чему вы пришли, рассуждая об Иисусе и отце его? Ганнибал, руководствуясь, видимо, то ли интуицией, то ли вызубренным наизусть справочником хороших манер для чайников, выбирает одну из вилок. Уилл берет ту же, что и он, понятия не имея, чем обоснован выбор. Таким же образом в руку к нему попадает и нож. — Ни к какому. — Уилл приступает к конфи, чувствуя невыразимое счастье от возможности наконец прикоснуться к еде. — Они устроили мне истерику, а Джесси пришлось задержаться после уроков. Мальчуган гениален, но совершенно не понимает, как стоит вести себя в четвёртом классе. — А сам ты? — Ганнибал поднимает бокал в воздух за ножку и делает глоток, не сводя с Уилла взгляда. — Что ты думаешь по поводу существования Бога? — Если верить тебе и твоему охренительному рассказу о том, как все было до того, как мы здесь очутились — существование Бога отрицать проблематично. — Уилл усмехается и отправляет вилку с конфи в рот. — А не верить тоже сложно. Ты показывал крылья. И глаза светятся. Хотя, возможно, это просто я свихнулся, попал в аварию, забыл, как жил до этого и как выписался из больницы, придумал себе демона-психиатра, умеющего готовить, и медленно схожу с ума. — Меня больше устраивает версия, доказывающая моё существование, — вежливо отмечает Ганнибал. — Уилсон, я прошу тебя отойти от стола. Пёс кружится вокруг Уилла, не обращая на Ганнибала никакого внимания, и морда его — воплощение всех несчастных и обездоленных. — Он хочет кролика, — констатирует Уилл. — Могу я… — Нет, — строго говорит Ганнибал. — Иначе ты приучишь его к этому. — Уилсон, пшел вон отсюда. — Уилл смеётся и ласково пихает пса ногой в упитанный бок. — Папа говорит «нельзя». Скулящий Уилсон покидать пространство, в котором чётко прощупывается запах кролика, явно не собирается, а потому гордо уходит под стол, надеясь, видимо, что кто-нибудь что-нибудь уронит. — Возвращаясь к версии, которая доказывает твоё существование, — Уилл продолжает прерванную псом беседу, тоже приступая к вину. — Выходит, что ты настолько меня очаровал, что я променял крылья, нимб и тотальную святость на твоё приятное сатанинское общество. — Выходит, что так. — Ганнибал, судя по сухой полуулыбке, до сих пор находит этот факт невероятно приятным. — Но ты снова путаешь Сатану и демонов, Уилл. Сатана только один, и, к сожалению ли, к счастью ли, но я — не он. — Не считаю это особенно прискорбным. — Уилл заканчивает с кроликом и в пару глотков осушает бокал с вином. — Меня вполне устраивает твой текущий пост. Конечно, я слабо понимаю, что входит в твои обязанности и каковы привилегии, но все же. — Приятно это слышать. — Ганнибал коротко улыбается. — Но возвращаясь к тому разговору: ты готов быть со мной и после смерти? Уилл вспоминает «тот разговор» и не скрывает смешок. «Тот разговор», после которого он чуть не записал Ганнибала (и себя заодно) к психиатру, решив, что они оба коллективно свихнулись. Разумеется, Ганнибалу следует отдать должное: он сумел преподнести все так, что Уилл умудрился не грохнуться в обморок при виде крыльев, но все же. — Насколько я понимаю, выбора у меня нет? — интересуется он, глядя на Ганнибала из-под поднятых бровей. — В конце концов, не зря же крылья были вырваны. — Верно, — улыбку Ганнибала скрывает всё ещё не опустевший бокал. — Но все же следовало заручиться твоим согласием. Мало ли. Уилл запрокидывает голову и смотрит в потолок. Прожив с Ганнибалом четыре года без знания их интересного прошлого и ещё полгода им обладая, он научился смотреть на вещи под разными углами, не делить на черное и белое. Разумеется, он до сих пор иногда сомневался в том, что рассказал ему Ганнибал, но поводов совсем ему не доверять не было. Он трогал крылья, целовал клыки и тонул в светящихся драгоценными камнями глазах. Порой принять то, что твой сожитель (а Ганнибал представился им ещё в больнице, сразу после того, как (не) попавший в тяжёлую аварию Уилл открыл глаза) — демон, а ты — изгнанный с Небес во имя запретной любви ангел, бывает нелегко. Но Уилл принял. Потому что почему бы и нет. Будущее с Ганнибалом в адском пламени кажется ему невероятно притягательным. Зная, как трепетно Ганнибал бережёт их союз, как много им пришлось пройти вместе (в прошлом, разумеется) и как много веков они любили друг друга (до того, как Уилла лишили памяти в первый раз), у него нет причин отвечать на предложение отказом. Ад, разумеется, не самая приятная перспектива для ангела в прошлом, но Уилл и не помнит себя ангелом. Так что проблем нет и не будет. Не будет, пока Ганнибал рядом. — Думаю, я тебя люблю, — роняет он внезапно, решив, что все умозаключения должны куда-то привести. — Ты знал? — Я догадывался. — Ганнибал усмехается и встаёт из-за стола. В глазах его пляшет что-то тёплое и очень ласковое. — Рад это слышать, Уилл. Думаю, ты и сам это знаешь, но все же хочу уточнить: я тоже тебя люблю. Не знаю, как много весит это слово здесь, в мире людей, но в Аду это означает что-то вроде «если бы у меня было сердце — я бы разорвал его пополам и заставил тебя съесть половину, чтобы иметь возможность всегда быть с тобой хотя бы какой-то частью». — Звучит довольно романтично. — Уилл не лжёт и не преувеличивает. Речь Ганнибала действительно кажется ему полной своеобразной романтики. — Но я подразумевал немного другое. Что-то вроде «я привязан к тебе сильнее, чем к кому-либо ещё, и уверен, что без тебя моя жизнь была бы совершенно бессмысленной». — Это мягче, чем моё признание, но тоже неплохо, — отзывается Ганнибал и огибает его стул, вставая рядом. Наклоняется и касается губами макушки Уилла. — Я рад, что ты выбрал меня. — Я тоже. — Уилл закрывает глаза. Он не знает, каким был выбор, какими были Небеса и каково это было — иметь крылья, но уверен: если прошлый он сделал выбор в пользу Ганнибала, значит, имел на это все основания.