Алекси

— Ну как, готов? — спрашивает Мальте. — Да, — врёт Алексей и поскорее проскальзывает в кабинет. Наяву то самое, омерзительное и неправильное, о чём Алексей пытается не думать, больше не происходит, но пару раз в неделю он просыпается досадно мокрым, с пульсирующими в голове картинками. Он старается избегать Мальте, старается не думать и не вспоминать. На полпути к парте его снова насквозь прошивает картинкой из раздевалки. — Эй, Алекси, ты куда это? — кричит Эрик. Алексей проталкивается мимо своего места к самому углу. Там обычно сидит прыщавый аутист Арон, но его сегодня нет в школе. — Ты чего, мужик? — спрашивает Джамал, подходя поближе. — Да я просто… Я не учил, тут списать реальнее, — врёт Алексей. Сегодня он только и делает, что врёт. Из подсобки выходит Мария. Она привычно задевает боком скелет, класс привычно фыркает. — Прошу прощения, — вежливо говорит Мария скелету. — Морис, закрой дверь, пожалуйста. — Ещё не все пришли, — лениво тянет Морис. Мария красноречиво кивает на часы. Морис закрывает дверь. — Все помнят, что сегодня контрольная? — спрашивает Мария. Класс нестройно и шумно кивает. — Ты передумала? — с надеждой выкрикивает Туре. — Не с вашим счастьем. Ну-ка встали все у стенки. Слышатся возмущённые вздохи, народ неохотно поднимается и идёт к задней стене. Алексей и так сидит возле неё, ему нужно только встать. — Шпаргалки будешь искать? — интересуется Сабрина и быстро обрывает что-то с нижней стороны столешницы. — Лучше, — говорит Мария. — Луке. — А? Мария манит его к себе и указывает на парту у окна. Луке непонимающе передёргивает плечами и садится. — Сабрина. Сабрина тащится к указанному месту, по пути с гримасой кладёт шпаргалку в протянутую ладонь Марии. Мария рассаживает хаотично, почти все оказываются на чужих местах. — Алекси. Алексей покорно садится за парту в самом центре класса. Всё равно он не собирался списывать. — Мирна… Йонте… Мальте. Палец Марии указывает на стул рядом с Алексеем. — О, нормально! Мальте расслабленно опускается на стул, и Алексей немедленно воображает, что скобы до сих пор впиваются в нежную белую задницу. По телу пробегает знакомое волнение. — Можно я пересяду? Мария нетерпеливо шикает, оглядывается, выбирая место для Джамала. Алексей в панике поднимается. Он не может здесь сидеть, не может это чувствовать, как они не понимают? Это неправильно, противоестественно, мерзко! — Алекси, сядь на место! Алексей рывком переворачивает парту. Грохот стоит ужасный, будто обрушилось как минимум сто парт. Вздрагивает и сжимается в комок Сабрина. Ойкает кто-то из девчонок, до сих пор стоящих у стены. — Мужи-ик… — тянет Джамал. — Алекси, сядь сейчас же! Поставь парту на место и сядь, — жёстко говорит Мария. Алексей мотает головой. Сметает с соседней парты карандаши и бумагу в клеточку, на этот раз не швыряет, а просто толкает парту на другие. Те, кто успел рассесться, в панике вскакивают, кто-то выбегает в коридор. Алексей уже плохо соображает. Он просто выталкивает то нехорошее, засевшее в голове и не только, другим. Чем угодно другим. Парты и стулья грохочут и падают. Гремит костями скелет. Что-то звенит и бьётся. Сзади кто-то мощно обхватывает за плечи. — Всё, мужик. — Пусти! Пусти меня! — орёт Алексей. — Спокойно, — говорит Джамал. Из-за этого в Алексее вспыхивают ярость и паника, он брыкается, орёт то по-русски, то по-шведски. — Мне придётся позвонить твоему папе, — говорит Мария. — Не надо! Алексей в ужасе застывает, позволяет осознанию скатиться в самые глубины опустошённого мозга и глухо звякнуть в тишине. — Всё, — тихо говорит он и аккуратно отлепляет руку Джамала от плеча. Джамал отпускает. Джамал нагибается и поднимает одну из перевёрнутых парт. Медленно, по одному вырисовываются из небытия остальные одноклассники, тихо расставляют мебель, собирают рассыпавшиеся карандаши. Сабрина ставит на место скелет. Туре аккуратно сметает в совок осколки колбы. Алексей поворачивается к Марии, чувствует, как горло сковывает безмолвием, и с трудом выталкивает из себя слова: — Не надо. Звонить. Пожалуйста. — Садитесь, — говорит Мария, — у нас мало времени. Народ рассаживается молча и безропотно, на Алексея никто не смотрит. Изнутри нестерпимо жжёт, не хватает воздуха, хочется плакать, но слёз нет. — Садись, Алекси, — говорит Мария и указывает на свободный стул рядом с Мальте. Алексей мотает головой и отступает к двери. В коридоре дышать не легче. Алексея будто с головой окунули в море, всё вокруг тяжёлое, медленное и какое-то тягучее. В ушах звенит. Почему-то мешают швы на одежде. Язык липнет к нёбу. Алексей бредёт мимо запертых дверей, ведёт рукой по застывшим потёкам краски на стене, обдирает попадающиеся на пути бумажки: расписания, таблички, рисунки. Школа закольцованная, если всё время идти вдоль коридора, рано или поздно окажешься в том же месте, с которого начинал. Алексей наматывает несколько кругов, спускается на первый этаж, потом снова поднимается, ходит и ходит, пытаясь убаюкать мысли. Телефон яростно вжикает в кармане, и Алексей заранее знает, кто и что ему пишет. Он всё же смотрит на экран и убеждается в своей правоте. «Дома поговорим». Коридор наполняется шумом, и Алексей забивается в нишу между книжным шкафом и дверью, садится на пол, пока ещё может сидеть. Сегодня надо будет забрать Анжелику с продлёнки, отвести её к стоматологу, потом ждать, пока папа вернётся домой, ждать, пока поужинает, ждать, пока накажет Анжелику… Алексей боится представить, что ему будет за погром в кабинете и за пропущенную контрольную. Но это ещё не худшее. Страшнее всего будет жить дальше. Жить, зная о себе то, чего не должен узнать никто, презирать себя, ненавидеть. Бояться, что мама с папой когда-нибудь узнают. Знать, что они обязательно узнают, и ждать. Горечь всё жжёт изнутри, но не выплёскивается. Мимо шагают равнодушные ноги — в грязных белых носках, в рваных чёрных, в розовых колготках. Никто не замечает Алексея. Даже знакомые ноги в дурацких деревянных башмаках и разноцветных носках — и те идут мимо. Алексей готов выть от досады. А чего он ждал? Сочувствия? Жалости? Так ему и надо. Деревянные башмаки стучат себе по коридору, останавливаются в паре метров — не из-за Алексея, конечно. Просто он как последний дурак расселся рядом с музыкальным залом. Раздаются приветственные вопли, и Алексей отчётливо понимает, что хочет сдохнуть, лишь бы не терпеть самого себя. Это он неправильный, а не Система. В нём проблема. Коротко пикает блип, открывается дверь, до Алексея доносится негромкий голос Маркуса: — Начинайте без меня, аккорды на столе у рояля. Снова стучат деревянные башмаки, но уже мягче, аккуратнее. Маркус останавливается перед Алексеем, садится рядом, вытянув ноги. Алексей поднимает глаза. — У всех в жизни бывают дождливые дни, Алексей, — говорит Маркус, и Алексей наконец плачет, плачет горько и отчаянно, уткнувшись лицом в расшитый пайетками рукав.