Сборник нерасказанных историй: "Холодное сердце и огненная душа"

      Касуми замерла. Движения, дыхание — всё разом остановилось, пойманное внезапным шоком.       Её глаза, казавшиеся ещё больше на детском, почти кукольном личике, личике, расширились, отразив крошечную золотистую фигурку. В них плескалось немое изумление и щемящая надежда. «Это… что?.. Не проклятие за наше высокомерие? Не наказание за то, что мы с Наоми-нее пытались сделать.?»       Дыхание перехватило. Грудь вздымалась коротко и прерывисто, безуспешно пытаясь поймать воздух, который словно превратился в осколки стекла.       Пальцы судорожно впились в ткань платья, сминая её в белых костяшках.       Всё её существо охватило одно чувство — оглушительное потрясение. То, что она годами считала проклятием за попытку вернуть мать, оказалось… медицинским состоянием? Не мистикой, а чем-то измеримым?       Взгляд, затуманенный надвигающимися слезами, медленно скользнул с волчонка на Рин, затем на Коди. Он уже смотрел на неё. Его зелёные глаза были серьёзными и сосредоточенными. Этот взгляд стал последней каплей. Мир не просто перевернулся — он рассыпался и собрался заново, с новой, пугающей и одновременно манящей перспективой. — Софи…? — всего одно слово вырвалось у неё сдавленным шёпотом, прежде чем колени подкосились. Она мягко опустилась на них, не в силах больше держать своё тело.       Маленькие ладони осторожно протянулись к мягкой шёрстке. В этом движении была нежность и боязнь спугнуть.       В её глазах читалось слишком много всего: сочувствие к чужой боли, облегчение от того, что она не одна, не какая-то ошибка природы, и едва зарождающаяся, но все же надежда. Если это синдром — значит, его можно изучить. И найти лечение. — Как я уже упомянула ранее, это синдром Лиэн. — Рин, с легким потрескиванием коленей, присела рядом на корточки, на один уровень с ней. Ее пальцы с натруженными суставами и шершавыми, исцарапанными подушечками нежно перебирали кончик одной из собственных серебристых косичек.       Губы Локсар приоткрылись в безмолвном вопросе, но звук так и не родился. — Не то чтобы он был нормой… — Рин сделала небольшую паузу. — Но и уникальной редкостью его не назовешь. Встречается. — И… в чем его причина? — почти шёпотом выдохнула Касуми, сжимая в комок ткань платья на коленях. Она боялась услышать ответ, который снова все перевернет. — Причиной может быть множество самых разных вещей. — Охотница явно подбирала слова. — В случае нашей Софки… — голос дрогнул, выдавая скрытую боль. — Травма. Душевная. С которой психика не смогла справиться иначе. Тело… нашло такой способ защиты. — Ох… — Тихий, полный понимания, вздох вырвался из детских губ. Ее маленькая фигурка замерла в почтительном, бережном отстранении. Хрупкая рука с нежно-розовыми следами ожогов медленно поднялась и застыла в воздухе раскрытой ладошкой.       София-волчонок настороженно принюхалась, её бархатный нос задрожал, улавливая целый водоворот новых запахов. Большие медовые глаза изучали протянутую руку с безмолвным вопросом. Кончик пушистого хвоста нервно подрагивал, выбивая по земле неравномерный такт.       И затем — решившись, — последовало нежное, почти невесомое прикосновение. Влажный и прохладный нос коснулся её ладони. За ним последовало щекотное, доверительное трение мохнатой щеки, короткий сдержанный вздох, похожий на скулёж.       Немного поодаль, прислонившись спиной к шершавому стволу старого дуба, стоял темноволосый мальчик. Его поза казалась расслабленной, но каждый мускул на его теле напряжён, как струна. Испачканная землёй и травой тёмная футболка с надрывами от волчьих клыков на лопатках красноречиво рассказывала безмолвную историю их недавнего отчаянного побега от чудища. Его глаза прикованы к Локсар.       Наконец он оттолкнулся от дерева. Бесшумно приблизился к двум девочкам — одной в младшем облике, другой в зверином. Его пальцы коснулись худенького плеча, выступающего из-под простой ткани платьица. Прикосновение было лёгким, вопрошающим, но твёрдым. Касуми вздрогнула от неожиданности, но не испугалась, так как узнала это прикосновение раньше, чем обернулась. Её глаза, огромные лазурные озёра на помолодевшем лице, поднялись к нему. Уголки губ дрогнули и вытянулись в лёгкой, искренней улыбке.       Неожиданно волчонок рванулся вперёд, с радостным нетерпением ткнувшись мокрым носом в ладонь маленькой принцессы. Та, вся погружённая в свой тихий диалог с Коди, совершенно не ожидала такого напора. С лёгким, больше удивлённым, чем испуганным, «ой!» она потеряла равновесие и мягко шлёпнулась на упругий, покрытый мхом ковёр.       На миг воцарилась тишина, а затем воздух взорвался серебристым смехом. Детский голосок зазвенел под сенью древних деревьев. — Ух ты! Да ты сильнее, чем выглядишь! — воскликнула Касуми, отряхивая ладошки от прилипших травинок и листочков. Её глаза, ещё секунду назад полные неподъемной серьёзности, теперь искрились безудержным весельем. — Да ты сильнее, чем выглядишь! Если это часть твоего синдрома, — она обратилась уже непосредственно к виляющему хвостом волчонку, — то не всё так уж и плохо!       Коди покачал головой, но не смог сдержать улыбку, тронувшую уголки его губ. «Только она может так… Превратить падение в повод для смеха…»       Волчонок, виляя хвостом от радости, что развеселил новую знакомую, нежно лизнул её в щёчку. Шершавый, как наждачка, язычок вызвал новый взрыв заразительного смеха. — Ай! Щекотно! Хватит, сдаюсь! — запротестовала она, заливаясь смехом, но руки сами собой обвились вокруг пушистой шеи, прижимая «виновницу» к себе.       Затихнув, Касуми не отпустила её сразу. Сидя на мягком мху, она подняла взгляд на Рин. В её огромных глазах плескалась тень недавнего потрясения, смешанная с робкой, но упрямой надеждой. Её пальцы бессознательно вплетались в густую шерсть на спине волчонка. — Рин… а… существует ли лекарство? От этого? От синдрома? — робко спросила Касуми. — Время. — Рин вздохнула. — И терпение. Мы не так уж много знаем об этом. Знахари, конечно, шепчут свои заговоры… но по правде? Обычно со временем это просто… проходит. Но иногда это возвращается. Как старый шрам, что ноет к непогоде.       В этот самый момент воздух вокруг волчонка заструился, задрожал розоватым, переливающимся маревом, словно жаркая дымка. Шерсть начала растворяться, превращаясь в перламутровый, полупрозрачный туман. Процесс был быстрым, но постепенным — можно было разглядеть, как очертания тельца тают, уступая место другим формам. Как проступают руки, плечи, спутанные светлые волосы.       И через мгновение, поджав под себя ноги и сгорбив узкие плечи, перед ними сидела уже не зверёк, а девочка. Её взгляд устремлён в землю. Хвост, исчезая последним, оставил после себя лишь смутное ощущение движения, заставив её пальцы обвиться вокруг собственной ноги. — Я… могу уйти? — едва слышно спросила она, не поднимая глаз. — Да, конечно, солнышко. — Рин положила руку ей на плечо. — Но, может, тебе стоит пообщаться с этими двумя как-нибудь? — она кивнула в сторону Коди и Касуми. — Тебе бы не помешало познакомиться поближе с ребятами твоего возраста. Они уже как свои.       Касуми тоже начала превращаться обратно. Воздух вокруг неё завибрировал. Заструился, закружился вихрь голубых лепестков, сверкающих, словно крошечные осколки сапфира. Туман окутал её фигуру, скрывая преображение под полупрозрачной, мерцающей вуалью, с танцующими в ней бликами. Внутри этого кокона силуэт начал вытягиваться, становясь выше, приобретая очертания девушки постарше. Это длилось несколько секунд, а затем магия рассеялась, растворилась в воздухе, открывая обновлённую фигуру.       На месте маленькой девочки стояла она — настоящая Касуми Локсар. Её распущенные волосы цвета неба свободно лежали на спине, спускаясь до талии. Тёмно-голубой топ с высоким воротом, словно вторая кожа, вновь облегал ее стройное тело, а на обнажённой спине мягко светились родные узоры — клейноды её рода.       Она глубоко, полной грудью вздохнула, ощущая привычный объем легких, и потянулась, подняв руки над головой. Позвоночник хрустнул, возвращаясь привычное положение. — Фух… Намного лучше. — Её голос также приобрёл свой обычный мелодичный тембр. — Быть в таком маленьком теле — сущий кошмар.       София застыла, будто статуэтка из янтаря. Ее глаза цвета лесного меда распахнулись во всю ширь. Для неё, чья жизнь состояла из простых лесных истин — увиденное казалось чем-то неземным. В ее глазах плескалось не просто любопытство ребенка. Она была абсолютно заворожена увиденным.       Даже её волчьи ушки, обычно прижатые в моменты стеснения или тревоги, вдруг встали торчком.       Она не могла отвести взгляда. Он скользил по знакомым и в то же время совершенно новым удивительным чертам. Нежно-розовые отметины — следы почти заживших ожогов. Словно небрежные мазки кистью художника по безупречному холсту кожи. Аккуратная повязка из тонкой ткани почти декоративно обнимала талию. Более тёмные «поцелуи» солнца вдоль бедра. В её глазах, лишённых всякого лукавства, все это не было изъянами. Касуми Локсар казалась ей совершенством из другой реальности. «Она… и правда… прин…»       Из горла Софии вырвался сдавленный звук — нечто среднее между восторженным писком и смущённым щенячьим визгом. Она мгновенно прикрыла ладонями рот.       София украдкой, быстрым, стыдливым взглядом скользнула по своей собственной одежде. Простая, неказистая туника из замши, не раз штопанная собственной неопытной рукой кривыми стежками. Штаны, выгоревшие на солнце до неопределенного серо-коричневого цвета и истёртые на коленях. Пятна от ягод и трав на рукавах, которые уже не отстирать. Всё это вдруг показалось ей убогим и несуразным перед этим ослепительным величием.       Она неловко попятилась, пушистый хвост обвился вокруг ноги, пытаясь её спрятать. Пальцы нервно теребили край потрёпанного рукава. «Я простая лесная девчонка, а она… словно спустилась с небес…», — пронеслось в её голове вихрем стыда и восхищения. Волна смущения залила её щёки и самые кончики подвижных ушей в нежный, алый румянец. В её позе читалось одно-единственное жгучее желание — провалиться сквозь землю, или хотя бы снова превратиться в маленького волчонка.       В груди юного ведьмака, наблюдающего эту немую сцену, шевельнулось что-то колючее, жгучее и неприятно знакомое — крошечный укол ревности. Он был столь же неожиданным, сколь и беспочвенным, и оттого — смешным и глупым в своей нелепости. Его пальцы непроизвольно сжались, а взгляд стал чуть уже и жестче, когда он заметил, с каким безграничным восхищением юная волчица смотрит на его Касуми. «Чего вылупилась? Никогда людей, что ли, не видела…» — прошипела в голове какая-то детская, глупая часть его самого, словно короткая вспышка молнии.       Он тут же одернул себя, мысленно выругавшись последними словами. Волна разума остудила его внезапный пыл. Он сделал глубокий вдох, почувствовав, как напряжённые плечи медленно опускаются. «Соберись, балда. Она же ребёнок. Совсем малявка. А не какая-то там… Ну, в общем, не такая… Мы что, в дешёвой драме на деревенском празднике?».       Его взгляд скользнул по фигурке Софии: по её поношенной, бедной одежде, по пушистому хвосту, стыдливо обвившемуся вокруг ноги, по её наивному, открытому лицу. «Серьезно, Коди? Ревнуешь к волчонку? Ты только что пробил дно. И еще умудрился найти лопату, чтобы копать дальше». — С горьковатой усмешкой подумал он, чувствуя, что слишком много о себе возомнил на пару секунд.       Особенно учитывая тот факт, что София даже не мальчик.       Касуми, заметив их странную, натянутую динамику, с лёгкой гримасой недоумения склонила голову набок. Челка, цвета летнего неба, скользнула по ее щеке. В её васильковых глазах мелькнуло искреннее удивление. Она, не шибко искушённая во всех человеческих эмоциях, явно не ожидала такой бурной реакции на своё обратное превращение. Она осторожно, почти на цыпочках, сделала шаг ближе, не желая спугнуть. — Твои волосы… — её голос прозвучал мягко. Ее ладонь медленно скользнула по золотисто-русым, слегка взъерошенным прядям Софии, бережно отодвигая их с пылающих, как два спелых яблока, щёк.       От этого едва заметного, прохладного прикосновения дыхание юной волчицы перехватило. Румянец на её щеках вспыхнул с такой силой, что они, казалось, вот-вот задымятся и обуглятся. Особенно от внезапного, унизительного осознания: она же всего несколько минут назад лизнула эту божественную щёку! В волчьем облике, да, но всё же! Это был акт величайшей фамильярности! — П-потом, м-может быть… я… я пойду… — она пробормотала, с силой отводя взгляд куда-то в сторону корявого корня ближайшего дерева. Её уши прижались к голове так плотно, что почти растворились в копне волос. «Мамочка, забери меня отсюда! Прямо сейчас! Пусть земля разверзнется и поглотит меня! Или преврати в мышку! Или в крота! Да, в крота! Что угодно, лишь бы можно было зарыться поглубже в землю! И никогда не вылезать!»       Коди, видя эту пантомиму, не смог сдержать тихую усмешку. Его зеленые глаза лукаво вспыхнули от удовольствия. Он слегка покачал головой, смотря на то, как София буквально тает, испаряется и готова взорваться от простого, дружеского прикосновения Локсар.       Его сиюминутная ревность окончательно растаяла. Он с нарочитой небрежностью, подчёркивая свою «крутость», облокотился плечом о ствол дерева, скрестив на груди руки, с видом зрителя на премьере. «Ну конечно, кто бы сомневался. Только Кас может так обезоруживать наповал. Даже не прилагая усилий. Полный разгром. Без шансов».       Касуми медленно, по-кошачьи моргнула ресницами, чуть склонив голову набок, подобно любопытной синице, рассматривающей незнакомый предмет. На её лице читалась полнейшая, неподдельная растерянность. Для неё это короткое, спонтанное касание ничего не значило — просто милый искренний жест, способ выразить симпатию и расположение среди волков.       Рин, стоя чуть в стороне, фыркнула, прикрыв рот костяшками пальцев. Опытным, видавшим виды взглядом старшей она мгновенно, безошибочно распознала ситуацию: София однозначно словила небольшой, но яркий «краш» по уши на эту голубоволосую принцессу. Даже ершистый Коди ощутил нечто вроде умиления. Сам ведь когда-то был на месте этой девочки. Правда, скрывал это за завесой дерзости и сарказма. Хотя ему, надо отдать должное, каким-то макаром удалось продвинуться гораздо выше по этой «карьерной лестнице» и занять место рядом с ней. «Ты ведь даже не догадываешься, как иной раз легко покоряешь сердца, да, Кас? Для тебя это просто дружелюбие, а для кого-то… целый переворот в душе.       Близость Локсар и исходящее от неё сияние стали для девочки-оборотня окончательно невыносимы. Её медовые глаза, полные паники, заметались, выискивая спасение в мелочах — причудливые трещины на коре ближайшего дуба, стёжках на своих, видавших виды, самодельных мокасинах. Лишь бы не встречаться с этими пронзительными, бездонными голубыми глазами, от одного прямого взгляда которых внутри все сжималось в тугой, горячий комок.       Ведьмак, тонко и интуитивно улавливая её нарастающую атмосферу, решил вмешаться. Он легко оттолкнулся от дерева и придвинулся к своей спутнице. Уверенным, почти собственническим жестом его рука, с потихоньку формирующимся рельефом мышц предплечья, легла на ее плечо. Мягко, но недвусмысленно обозначая их связь, словно ставя невидимую, но понятную всем печать «Занято. Моё».       Этот немой, но кричащий сигнал стал той самой последней каплей. София рванулась прочь, намереваясь бежать без оглядки, но собственный хвост спутал ей ноги. Баланс был потерян. Мир резко накренился, и она неуклюже, по-щенячьи замахала руками, отчаянно пытаясь удержаться на ногах. И не рухнуть к ногам той, перед кем только что испытывала благоговейный трепет. — Осторожнее!       Реакция Касуми была мгновенной. Её рука выстрелила вперед, перехватив девочку за локоть.       Этот мимолётный, но крепкий контакт пронзил ее, будто электрический разряд. Щеки вспыхнули ярче макового цветка. — С-спасибо-извините-до свидания-я-побежала! — все слова, скомканные в один невнятный поток, вырвались разом, прежде чем она, сжавшись в маленький комок, рванула с места, оставив за собой лишь вихрь из пыли, травинок и опавших листьев.       Касуми застыла с протянутой рукой. В широко распахнутых бирюзовых глазах читалось искреннее замешательство. Она медленно повернулась к Коди, её брови изогнулись в красноречивом вопросе: «Это нормально? Ты хоть понял, что это сейчас было? Потому что я… совершенно ничего не поняла». — Я… Я что-то не так сделала?       Её пальцы невольно потянулись к лицу, очерчивая контуры нежно-розовых рубцов, скрывающихся под челкой. — Может… может, её напугали мои ожоги? — её голос прозвучал почти беззвучно. Пальцы скользнули по слегка бугристой коже на скуле. В который раз она пожалела о том, что принципиально не носит с собой косметику во время походов. Ведь это непрактично и глупо. Или хотя бы тональный крем. Чтобы не пугать детей. — Они и правда все еще выглядят… неприглядно.       А вот Коди прекрасно понимал, что творилось сейчас в сердце сбежавшей Софии. Читал как открытую книгу с картинками. — Нет, Кас. — Его рука сама собой потянулась к её лицу, бережно отводя её пальцы. — Поверь мне. Дело совсем не в этом. «Чёрт возьми, как же сложно подобрать нужные слова!» — от этой, казалось бы, простой задачи, у него даже вспотели ладони.       Каждое объяснение, которое приходило ему на ум, казалось корявым, неуклюжим, словно попытка втиснуть слона в почтовую марку. Все казалось неуместным, слишком взрослым для их двенадцати лет или просто нелепым. «Как и какими словами объяснить двенадцатилетней, временами до невозможности наивной девчонке, что другая девчонка, почти ровесница, испытывает к ней тот трепет, который люди называют «крашем»?»       Что она, сама того не желая, произвела настолько ошеломляющее впечатление, что бедная София попросту потеряла дар речи и её единственным спасительным выходом было бежать, куда глаза глядят. — Дело не в тебе. — он замялся, провел рукой по своим волосам. — Она просто… стесняется. Очень сильно. Вот и все.       Уголки губ Рин дрогнули в сдержанной усмешке. Тонкая бровь с еле заметным шрамом над ней взлетела вверх, выражая скепсис и лёгкое веселье от всей этой подростковой неловкости. — Ну, знаешь ли, — хмыкнула она, лукаво поглядывая на смущённую принцессу, — для скромного лесного цветка, впервые в жизни увидевшего полукровку демонических кровей, она держалась, я бы сказала, довольно стойко.       Коди повернулся к своей спутнице, его зелёные глаза выражали лёгкую комичную растерянность. Он почесал затылок, слегка смущённый своим несовершенным знанием диалекта и терминов местных оборотней. — Так что это за синдром, о котором она говорила? — спросил он, чувствуя, как мудрёные слова ускользают от его понимания, словно скользкая форель из ручья. «Почему все эти умные слова должны быть такими запутанными? Кто вообще их придумал? Можно же говорить проще!»       Касуми мягко улыбнулась, и в её васильковом взгляде промелькнула ласковая искра. Она протянула руку, привычно вплетая свои изящные пальцы в его загрубевшие ладони. Простой, естественный как дыхание, жест. — Пойдём, — тихо сказала она, лёгким движением направляя его под сень ближайших деревьев. — Я все объясню по дороге.       Их тела, проведшие вместе бок о бок столько времени, словно сами помнили отработанный до автоматизма танец — сделали пару синхронных шагов и притянулись друг к другу, образуя единое целое. Её пальцы легли на его талию с уверенностью аристократки, которая всё ещё заставляла его сердце биться чаще и замирать. Его же ладонь, помнящая о бинтах под её топом, осторожно легла на спину, под лопатки, где кожа была чиста.       Она опустила голову, и челка скользнула вперёд, скрывая её выражение. Щека прильнула к его грудной клетке, ощущая ровное сердцебиение под собой. Нос слегка уткнулся в ключицу, вдыхая знакомую смесь запахов — тёплой кожи, дымка от костра, свежескошенной травы и чего-то стопроцентно «его». «Как же так выходит, что я могу чувствовать себя спокойной в его объятиях, когда он сейчас так он нуждается в моей защите?» «Вот так всегда… — его пальцы перебирали её пряди цвета морской волны. — Она что-то объясняет, а я просто слушаю. И это… идеально.»

***

      В лесу царила звенящая тишина, нарушаемая лишь отдалённым дробным стуком дятла где-то в высоченных кронах. Коди устроился на замшелом валуне, вобравшем в себя влагу утра. Его смуглые, с белыми костяшками, пальцы сжимали собственные локти. — Неужели нет никакого… ну, настоящего лекарства? От этой… синдромной штуки?       Касуми, сидя напротив на корточках, и пытаясь хоть чем-то занять пальцы, перебирала концы своих волос, заплетая и расплетая. — Видимо, нет, — она наконец выдохнула, и в этом вздохе звучала тяжесть принятия. — По крайней мере, они… — она кивнула в сторону лагеря, где осталась Рин. — …такого не знают. Это что-то… из области души. А не тела. — И что нам делать, если на нас снова нападут? Прямо сейчас?       Вопрос повис в воздухе. «Мы каждый раз еле уносим ноги, и то только только благодаря твоей боевой подготовке и моему умению быстро бегать. А если в следующий раз ты превратишься в беспомощного ребёнка прямо во время атаки? Если я не успею тебя прикрыть?» — эти мысли жгли Коди изнутри, как раскалённые угли, попавшие за шиворот.       Его непроизвольно взгляд упал на белые повязки, выглядывающие из-под края ее короткого топа. — Мы что-нибудь придумаем, — голос девушки прозвучал с твердостью. Она сжала кулак, и на её обманчиво тонкой руке проступила тонкая сеть вен и рельеф мышц. — Мне не нужна полная трансформация, чтобы сражаться. Или защищать тебя.       На смену недавней малышке пришла закаленная в боях и лишениях воительница. Она подняла руку, демонстрируя ладонь, и с почти музыкальным щелчком из её ухоженных ногтей выдвинулись острые, как бритва, полупрозрачные когти. Она медленно сжимала и разжимала кисть, отчего под кожей мерно задвигались упругие мускулы. — Скорость, — её рука мелькнула в воздухе, словно крыло колибри, оставив после себя голубоватый след. Воздух со свистом рассек невидимый клинок. — Зубы, — указательный палец оттянул нижнюю губу, демонстрируя ряд миниатюрных кинжалов, скрытых за милой улыбкой. — Магия. — Её пальцы мгновенно покрылись инеем, став тонкими сосульками. Небрежным взмахом она запустила их в ближайшее дерево. Раздался глухой стук, и пять ледяных игл вонзились в кору с точностью лучника, образовав идеально ровную линию. Словно начертанную по линейке. — Моя «человеческая тушка» далеко не бесполезна.       Коди придвинулся ближе к ней, его потрепанные джинсы зашуршали по шероховатой поверхности камня. Рука легла рядом с её коленом, почти касаясь его. — Я не вынесу, — его прозвучал хрипло, — если ты снова бросишься под удар ради меня. Видеть, как ты жертвуешь собой… это в тысячу раз хуже, чем любая моя собственная боль. Понимаешь?       Касуми повернула к нему лицо. Ее глаза казались прозрачными. — Я знаю. И я бы тоже предпочла ливень из лепестков сакуры вместо дождя из когтей, будь у меня выбор. — Она горько улыбнулась. — Но его у нас сейчас нет, правда?       Она по-придворному выпрямила спину. Её пальцы провели по стебелькам, собирая подушечками капельки утренней росы, словно жемчужины.       Коди закинул ногу на ногу, его кроссовок принялся неосознанно постукивать в воздухе. — Но мы оба знаем — бегство лишь отсрочит неизбежное, — он провёл рукой по своим всклокоченным тёмным волосам, сдвигая упавшую на лоб непослушную прядь. — Рано или поздно нам придётся встретиться с ней лицом к лицу.       Его взгляд стал пристальным, зелёные глаза потемнели, словно море, готовящееся к шторму. — Мы можем уклоняться от схваток, пока не достигнем твоей тёти. Но если нас настигнут по дороге… — он замолчал, с трудом сглотнув комок в горле. — …и если твоя сила подведёт в самый ключевой момент… Сомневаюсь, что нам удастся ускользнуть. Мы оба это знаем.       Касуми повернулась. Его взгляд был мягким, но с несгибаемой волей. — Ты забываешь кое-что важное. Теперь ты не просто ведьмак, чья магия спит. Ты кот-оборотень. — Её пальцы коснулись его руки, где обычно проявлялись признаки трансформации. — И магия… стала подчиняться тебе легче. В последней схватке в поезде, — она сделала паузу, — ты был моими глазами за спиной. Без твоей реакции мы бы так легко не отделались.       Коди фыркнул, резко отвернувшись, чтобы скрыть смущение. Его пальцы сжали подобранную с земли сосновую шишку. Колючие чешуйки впились в кожу. — Пф… Просто повезло, — пробормотал он сквозь зубы, со всей силы швыряя шишку в ближайшее дерево. Она не долетела, бессильно упав в густую траву. Он опустил руку, ссутулившись. — В каждой команде есть слабое звено. И это… всегда я. Я — та самая переменная, которая всё портит.       Девушка обреченно вздохнула. Она видела, как он сжимается внутри себя. Как привычная мысль о собственной неполноценности снова затягивает его в трясину. — Но так ли это на самом деле? — она придвинулась ближе, и её колено коснулось его ноги, заставив вздрогнуть. — Или ты просто привык так думать? И потому не замечаешь, как растешь. Прямо на моих глазах.       Она осторожно, без давления взяла его за подбородок и повернула лицом к себе. Их взгляды встретились — её ясные голубые, полные непоколебимой веры, и его зелёные, наполненные самоедством и сомнениями. — У тебя практически фотографическая память, Коди, — сказала она твёрдо, не отпуская его взгляд. — Ты схватываешь все движения и тактики на лету. Помнишь каждую мою подсказку, каждый мой совет. Наши тренировки прошли не зря. С каждым днём ты становишься только лучше. — Она замолчала на мгновение, давая словам проникнуть вглубь его сознания. — Так скажи же мне, — её голос стал чуть тише, задушевным, — веришь ли ты своему личному тренеру?       Мальчик откинулся назад, упершись ладонями в землю, но не лег полностью. Его вытянутые ноги образовали между ними небольшой барьер. — Ладно, ладно, не надо об этом, — он поспешил сменить тему, снова отводя взгляд в сторону, на сосновые иголки. — Ты говорила, у той девчонки, Софи, проблемы из-за душевной травмы. — Его пальцы застучали по земле. — А у тебя-то в чем причина? Твоя трансформация тоже сбоит из-за какой-то… психологической хрени?       Касуми глубоко вздохнула, обвивая руками свои прижатые к груди колени. — Мне долго казалось, что это расплата. За ту… детскую глупость и самонадеянность. За попытку вернуть маму. — Она замолчала, глядя куда-то вдаль из-под челки. — Мы с Наоми-нее тогда поплатились сполна. Жизнь за жизнь… Нам повезло, что мы отдали лишь часть себя, а не всё.       Она провела кончиком пальца по травинке, срезая когтем. — Она потеряла зрение. А я… я часть души. С тех пор магия стала обжигать изнутри, причинять острую, выворачивающую боль, а трансформация… будто кто-то намеренно ломает механизм изнутри. Впрочем, ты эту историю и так знаешь, — закончила она с усталой улыбкой. «Вернуть родителя…» — мысль ударила ведьмака с обжигающей силой, словно удар набатного колокола. — «Я бы на ее месте… сделал то же самое. Да кто бы не сделал, имея такую возможность?»       Его собственное, притупившееся, но все еще ноющее горе по отцу отозвалось в груди. Хоть уже и не такое острое, как раньше. Ведь отец все еще был рядом, по своему «живым», хоть и в несколько иной, практически призрачной форме. Но знание об этом не могло полностью заглушить тоску. Плюс, включился его аналитический склад ума, тайком начитанный запретными трактатами, ум. — Книги… в них пишут, что такие ритуалы… Это же не конструктор собрать. — Пробормотал он, нахмурив брови. — Даже если тело вернется — душа может не последовать. Или вернется… кто-то другой. Цена всегда слишком высока.       Касуми тихо вздохнула, её пальцы, будто по велению сердца, бессознательно переплелись с его загорелыми. — Знаешь… именно благодаря тебе моё «проклятие» начало отступать. Твоя вера в меня, наша… связь… Я почувствовала себя сильнее. Контролировать силы стало легче. Когда ты рядом, меня буквально переполняет энергией, будто я могу свернуть горы. Но теперь… всё снова стало как раньше. И я понятия не имею почему.       Коди нахмурился, его пальцы непроизвольно сжали её руку, желая перелить ей хотя бы каплю этой былой силы. — Может, это стресс? Ты слишком много на себя берёшь… тащишь нас обоих… особенно меня. — Нет, — она покачала головой. — Ты тут ни при чём. Мне… мне нравится тебя защищать. Это даёт мне силы. Просто… — она замолчала на мгновение, подбирая слова, — …мне бы хотелось, чтобы смертельных ситуаций в нашей жизни было поменьше. Чтобы мы могли иногда… ну не знаю. ходить на свидания. Или что-то в этом роде. Как обычные люди.       Она опустила взгляд, слегка смущённая. — Мы же ещё ни разу не сходили никуда просто так… Как обычная… пара.       Коди замер на месте, словно его окатили ведром ледяной воды. Сердце забилось, пытаясь вырваться из груди. Кровь прилила к лицу. «Она… она хочет свидания? Настоящего? Я и сам об этом уже давно думал, но не решался предложить, чтобы не показаться идиотом…учитывая наше нынешнее положение…»       В его груди разлилось щемящее, сладкое и одновременно горькое чувство. Представить себе нечто столь простое и обыденное — прогулку без погонь, разговоры без оглядки на опасность, смех… Для него это казалось недостижимой, нереальной роскошью из другой жизни. «Всего несколько месяцев назад я мог лишь мечтать об этом, украдкой глядя на нее… И вот, она сама предлагает.»       Он хотел еще что-то сказать, что-то умное и достойное — но голос предательски сорвался на хрип, застряв где-то в пересохшем горле. Он смущённо прочистил горло, отводя взгляд и пытаясь собраться с мыслями, подобрать хоть какие-то слова, которые не прозвучали бы до невозможности глупо и неуклюже. «Свидание… Кас хочет свидания… Куда? Как? Что вообще делают на свиданиях нормальные люди?»       В этот самый момент, словно сама судьба прервать его мучительные раздумья, раздался сухой треск сломанной ветки, прозвучавшей в тишине леса громоподобно, как выстрел из духового ружья. Касуми мгновенно вскочила на колени, приняв низкую защитную стойку, высматривая источник потенциальной опасности между деревьями.       Из-за густых зарослей папоротника, переминаясь с ноги на ногу, вышла София. Девочка выглядела крайне взволнованной: упорно отводила взгляд в сторон, разглядывая кору деревьев, свои стоптанные мокасины — всё что угодно, только не пару перед ней.       Она замерла на самом краю поляны, её чуткие уши нервно дёрнулись при виде грозной, готовой к бою стойки Локсар. Но когда ее мельком скользнувший взгляд случайно зацепился за ведьмака и его не менее смущённое лицо, она тут же опустила глаза, словно обожжённая. Всё же она сделала несколько неуверенных, крадущихся шагов вперёд, скрестив руки на груди в почти оборонительном жесте, впившись пальцами в предплечья. — Я не подслушивала! Честно! — выпалила она одним выдохом, словно отстреливаясь. Затем, чуть тише, добавила, глядя куда-то себе под ноги: — Просто… кое-что вспомнила. Пока бежала. И… и пошла назад. И пошла за вами.       Касуми медленно выпрямилась, её поза потеряла боевую готовность, сменившись настороженным, но уже не агрессивным любопытством. Уголки её губ дрогнули в мягкой, ободряющей улыбке. Она провела рукой по своей чёлке, отводя с лица. Этот непринужденный жест заставил Софию снова потупить взгляд. Но девочка собралась с духом и сделала еще два маленьких шажочка вперед, сокращая дистанцию. — А, это ты! — голос Касуми звучал нарочито дружелюбно. — София, да? Мы не успели как следует познакомиться.       Девочка-оборотень быстро кивнула, всё ещё избегая прямого зрительного контакта. Её взгляд блуждал где-то между цветущим клевером у её ног и руками Касуми. — Вы… вы оба понимаете меня сейчас? — она спросила на том наречии, что теперь был понятен и Коди. — Я из Солефора.       Касуми слегка наклонила голову. — Как интересно. Коди тоже оттуда родом. — Она указала на него большим пальцем.       Мальчик ощутил лёгкий укол любопытства. «Землячка? В этих богом забытых лесах? Какое совпадение…»       София, ободрённая отсутствием гнева, сделала ещё один маленький, почти неслышный, шаг вперёд. Её ноги мягко утопали в траве. — Ты… ты разрешила называть тебя Кас… — она бросила быстрый, мимолетный испуганно-восхищённый взгляд на девушку, получая кивок подтверждения. Облегчённый выдох вырвался из её груди. — И твоя фамилия… Локсар? — Второй, более уверенный кивок.       Девочка подошла ещё ближе и опустилась на траву рядом, поджав под себя ноги. — Давно… Очень-очень давно, к нашему племени приходила леди. С такой фамилией. Она была… — София замолчала на мгновение, подбирая самые верные и величественные слова, — настоящей королевой. Её звали Инесса Локсар.       Воздух на поляне словно застыл. Словно само время остановилось, затаив дыхание перед этим именем. Касуми замерла, её глаза расширились до предела, отражая чистое, ничем не разбавленное потрясение. Губы приоткрылись в безмолвном вопросе. Она перестала дышать, словно имя матери, произнесённое здесь и сейчас, было призраком из другого мира, способным одним лишь звуком развеять её в прах. — Когда… когда это было? И где именно? — голос Касуми прозвучал приглушённо, но с напряжённой чёткостью. Пальцы непроизвольно сжали край куртки. — Ты точно запомнила имя?       София, немного освоившись, ответила увереннее, хоть и слегка запинаясь, погружённая в свои воспоминания: — Она была… потрёпана, да. Но держалась… о, она держалась так стойко и гордо! Говорила, что выполняет важную миссию. Мы предложили ей остаться, жить в пустой палатке у водопада, сколько потребуется.       Касуми молча, медленно кивнула, её взгляд стал отсутствующим, устремлённым куда-то глубоко внутрь себя. — Она спасла меня от охотников, — продолжила София, и её голос едва заметно дрогнул. — Двуногих, с железными зубами и гром-палками. Она использовала свою ледяную магию… это было… одновременно самое красивое и жуткое, что я видела. Лёд рос на их ружьях, сковывал ноги… Потом она отвела меня, дрожащую, к моей маме. Отца моего тогда уже не было… — её голос сорвался на шёпот, — Он однажды ушёл на охоту и не вернулся.       Плечи Касуми вздрогнули, её пальцы впились в землю, оставив в мягкой почве четыре следа от ногтей. «Охотники… всегда эти проклятые охотники», — пронеслось у неё в голове с горькой, знакомой тоской. Коди, заметив её напряжение, как радар, осторожно положил свою ладонь на её спину, между лопаток. — Меня тоже однажды спасли от охотников, — тихо монотонно сказала Локсар. Её голос звучал так, будто она говорила о ком-то другом. — Мамы тогда не стало… Поэтому я убежала в лес и случайно… вызвала буран. Моя боль буквально вырвалась наружу. Это их и привлекло. Как мёд мух.       София покачала головой, её волосы колыхнулись: — Нет, это было раньше… До… — она запнулась, с трудом подбирая слова, — до всего этого, — она обвела руками окружающий лес, словно указывая на всеобщий упадок. — Она говорила, что часто уходит из дома, чтобы… защитить семью. От своего родового проклятия. Искала союзников… тех, к кому можно обратиться в самую трудную минуту. — Она опустила взгляд, играя подолом своей туники. — Мне жаль… что так вышло. Что она не вернулась.       Касуми опустила голову, чёлка полностью скрыла её лицо, погружая глубокую в тень. — Я…я толком не помню её. Так что… я в порядке. Всё в порядке, — её голос прозвучал глухо из-под завесы волос. Но её рука непроизвольно прижалась к груди, к тому месту, где под одеждой билось сердце. Словно пытаясь его удержать, не дав вырваться наружу.       Коди проследил за этим жестом, и его собственное сжалось в ответ. «Она снова врёт самой себе», — он вспомнил их недавний ночной разговор. — «Говорит, что не помнит, но эта боль… Она живёт в ней. Это шрам на душе, который никогда не заживёт полностью. Она просто научилась его не трогать». — Какой… — голос Касуми дрогнул, став тихим, почти робким. В нём не осталось и следа от былой твёрдости — лишь неуверенность маленькой девочки, потерявшей самое дорогое и теперь боящейся поверить в чудо. — Какой она была? Моя мама…       София задумалась на мгновение, её пальцы нервно перебирали край туники, скручивая ткань в жгутики. — Ты… ты очень похожа на неё. И лицом, и… характером, наверное, — она покраснела, снова опуская взгляд под тяжестью этого признания. — Она совсем не была похожа на ледяного элементаля из страшных сказок. Не холодной, не отстранённой… — она попыталась оживить воспоминание, её руки поднялись, рисуя в воздухе неуверенные, но выразительные дуги. — У неё были длинные-длинные синие волосы. Глаза как фиалки в сумерках. Холодная, белая кожа. Носила чёрное платье, простое, но изящное, и белый плащ с капюшоном. И улыбка… — голос Софии смягчился, наполнившись теплом. — Добрая. Прямо как у тебя.       В голове Касуми смутный, тусклый образ начал медленно обретать ясность, насыщаться цветом и жизнью, словно проявляясь на старой фотобумаге в луче света. Всё совпадало с описанием Софии: синие волосы, собранные в низкий, небрежный хвост, аметистовые глаза, белый капюшон, отбрасывающий тень на черты лица, и эта улыбка… Та самая, чуть печальная, что она тысячу раз видела на их старом, затертом до дыр семейном портрете, спрятанном в самой дальней комнате дома.       Её пальцы непроизвольно потянулись к своему лицу, скользнули по высоким скулам, затем медленно вплелись в пряди своих собственных голубых волос. «У отца волосы белые, как первый снег… а у мамы… у мамы синие, как ночное небо… Значит, я… их смешение.» — мысль пронеслась с ослепительной внезапной ясностью, словно последний, недостающий кусочек пазла наконец-то встал на своё место, завершая картину. — «Я — небо, соединяющее их два мира. Я — мост.»       Коди, внимательно следивший за малейшим изменением в её лице, молча, без лишних слов, протянул руку. Его пальцы осторожно коснулись её волос, пропуская пряди между пальцами. Он знал, что этот тактильный контакт успокаивает её, заземляет.       Касуми замерла на мгновение, затем её плечи медленно расслабились, и она бессознательно, почти рефлекторно наклонила голову к его ладони. Но её глаза, широко распахнутые, оставались прикованы к юной волчице, жадно, как путешественник у источника, впитывая каждую крупицу, мельчайшую деталь словесного портрета матери, который наконец-то обретал плоть, кровь и душу, переставая быть просто мифом.       София, заметив застывшее, почти безжизненное лицо Касуми и её остекленевший взгляд, испуганно прикусила губу до боли. Её подвижные уши прижались к голове, почти слившись с волосами, хвост беспомощно опустился и замер между ног, словно плеть. — П-прости… это, наверное, не лучшее описание… — прошептала, сжимая маленькие руки в выцветших замшевых рукавах. — Я не хотела быть бестактной…       Касуми медленно, будто сквозь воду, покачала головой, и в её глазах, оттаивая, появилась трепетная мягкость, сменившая маску скорби. — Нет… Спасибо. Этого… Более чем достаточно. Ты подарила мне больше, чем можешь представить.       София с глубоким облегчением сделала маленький вдох. — Она… госпожа Инесса… велела передать своим дочерям, если мы когда-нибудь их встретим… — она сделала паузу, собираясь с духом, чтобы произнести самое важное. — Что она любит вас. Больше жизни. Что вы не должны позволять своим сердцам замерзать, как бы ни было тяжело. Что вы должны использовать свой дар, свою силу… для добра. Для защиты, а не разрушения. И что мир… он не так плох и жесток, как кажется.       По щеке Касуми внезапно, вопреки её воле, скатилась единственная слеза. Она сама не заметила её, пока София не ахнула, всплеснув руками: — Ой! Я опять не то сказала! П-прости…       Девушка удивлённо моргнула, её ресницы вздрогнули. Она машинально провела кончиком пальца по мокрой, солёной полоске на щеке. Рассматривая влагу, будто впервые в жизни видела слёзы. — Всё… Всё в порядке… — её голос прозвучал отстранённо, а взгляд был задержался на влаге, словно она впервые видела слёзы. — Всё… всё в порядке… Это… не от боли.       И затем, неожиданно для всех, включая саму себя, она закрыла расстояние между ними и обняла смущённую, замершую Софию. Её руки мягко легли на худенькую спину девочки, ладони ощутили под тонкой, грубой тканью рубахи хрупкие, птичьи косточки и зажатое напряжение в плечах. Подбородок Касуми упёрся в макушку Софии, которая была ощутимо ниже ростом, ее голубые волосы смешались с золотисто-русыми волосами волчицы. — Спасибо, — тихо, так, что слышала только она, прошептала Касуми. Её дыхание коснулось уха девочки. — За всё. За каждое слово.       Взгляд её поднялся и встретился с глазами Коди над головой Софии. Он стоял чуть поодаль, наблюдая за сценой. На его лице была та редкая, неприкрыто-мягкая улыбка, что говорила красноречивее любых слов: «Да. Вот она какая — моя Кас. Непредсказуемая, искренняя, и вся состоящая из, казалось бы, невозможных противоречий. И я бесконечно горд быть рядом.»       Руки Софии на мгновение застыли в воздухе по бокам, затем медленно, неуверенно поднялись и осторожно обхватили полукровку в ответ. Её пальцы впились в тёмно-голубую ткань топа, а пылающее лицо уткнулось в плечо, скрывая смущённую, но безмерно счастливую улыбку. В этот миг рухнули все невидимые барьеры между принцессой ледяной стихии и маленьким лесным оборотнем. Между аристократкой и простой девчонкой. Остались только две девочки.

***

      Наутро волчья стая пришла в движение, словно разворошенный муравейник — кипучий, шумный и полный целенаправленной энергии. Ясное прохладное утро искрилось тысячью птичьих трелей, сливавшихся с возбуждённым перелаем и приглушённым рыком. Воздух, промытый ночной прохладой, свеж и настолько прозрачен, что казался хрустальным. Первые косые лучи солнца уже золотили макушки вековых сосен, зажигая на них невидимые короны.       Караван, пестрый и шумный, змеился меж могучих, поросших мхом стволов, как живой организм. Одни сородичи шагали в своём волчьем обличье — лоснящиеся бока отливали на солнце медью и сталью, другие сохраняли человеческий облик для более тонкой работы. На широких спинах самых сильных воинов-самцов громоздились увесистые тюки из шкур, стянутых высушенными жилами. В этих компактных поклажах умещалась вся их кочевая жизнь: разборные палатки из выделанной кожи, бурдюки, туго наполненные водой, связки ароматного вяленого мяса, плетеные корзины, доверху наполненные целебными травами и корешками.       Впереди всей процессии, задавая неспешный, уверенный ритм, шествовала леди Айла — вождь стаи в своем величественном волчьем обличье, размером с молодого медведя. Её спина была прямой, взгляд — зорким и спокойным, устремлённым вперед, на невидимую для других цель. За ней, как живая, дышащая река, двигались семьи, образуя сложный, но гармоничный узор.       Женщины в человеческом облике, одетые в практичные, не стесняющие движения платья и туники из мягкой замши и некрашеного льна, несли на головах или в руках плетёные корзины с провизией. Некоторые бережно, с врождённой нежностью прижимали к себе сонных младенцев, уютно устроившихся в эргономичных перевязях из мягчайшей заячьей кожи. Другие, более опытные, несли подросших малышей за спиной, и те, проснувшись, высовывали любопытные мордашки. Их глаза, яркие и любознательные, широко распахивались навстречу каждому новому повороту лесной тропы.       Подростки-оборотни фонтанировали неуемной, бьющей через край энергией — то срывались вперед в волчьем обличье, мгновенно, как тени, обследуя путь впереди и помечая границы, то возвращались к сородичам на двух ногах, чтобы поделиться новостями. Их оживлённая речь представляла собой диковинную, но мелодичную смесь человеческой болтовни, вкраплений волчьего рычания, повизгиваний и беззаботного смеха. — Тропа чиста до большого дуба-великана! — доложил, запыхавшись, круглолицый паренёк лет четырнадцати, с россыпью веснушек, рассыпавшимися по вздёрнутому носу. В его карих глазах еще плясали золотые искры недавней, лёгкой как дыхание трансформации.       Самые младшие дети превратили серьёзное путешествие в весёлую, шумную игру. Неуклюжие, на своих ещё не окрепших лапах волчата, чьи конечности казались непомерно большими, а движения — смешными и нескладными, с азартом гонялись за юркими ящерицами в кустах. Их двуногие сверстники с торчащими ушками и пушистыми, не убирающимися до конца хвостиками играли в догонялки, оглашая окрестности звонким смехом, эхом разносившемся среди деревьев.       Один из маленьких волчат, увлёкшись погоней за пестрой, ускользающей бабочкой, неловко кувыркнулся и покатился комочком прямо под ноги Коди. Мальчик инстинктивно замер, ожидая плача или испуганного крика, но малыш лишь ошалело встряхнул мохнатой головой, обрызгав всех вокруг каплями росы, и побежал дальше, повиливая пушистым, как одуванчик, хвостиком.       Над головой раскинулось безмятежное, бескрайнее небо цвета незабудки, с редкими перистыми облачками, напоминавшими размазанные кистью мазки белой акварели. Солнце уже поднялось выше и ласково, но настойчиво пригревало землю, и Касуми глубоко надвинула пушистый капюшон своей темно-голубой куртки так, что он скрывал не только голову, но и большую часть лица, оставляя видимыми лишь подбородок и тонкий изгиб губ. Ладони она спрятала поглубже в карманы куртки, пряча от назойливых ручей.       Они уже довольно долго были в пути, и тропа, узкая и натоптанная, неуклонно шла в гору, взбираясь на пологий, поросший вереском холм. Но Касуми, казалось, не замечала ни подъёма, ни усталости. Она шла упруго, ровно и размеренно, её спина выпрямлена под лямками неброского, но вместительного рюкзака, вмещавшего их с Коди скромные, но дорогие пожитки. Вес поклажи для ее полудемонической силы был почти неощутим, словно пёрышко. Её распущенные по спине волосы ритмично, точно гипнотически раскачивались в такт шагам, мерцая в солнечных лучах сапфировыми отсветами.       Идущий рядом Коди уже давно выбился из сил, его тело горело огнём мышечной усталости, но он упрямо, с чисто мальчишеским максимализмом, продолжал идти, стиснув зубы до хруста. Каждый шаг отзывался глухой болью в натруженных мышцах. «Да чтоб тебя! Совсем уже никакого дыхания не осталось!», — мысленно ругался он, едва заметно припадая на правую ногу и стараясь перенести вес так, чтобы уменьшить боль в стертой до мозолей ступне. Черная футболка, ставшая на несколько тонов темнее от обильного пота, намертво прилипла к спине и груди, откровенно обрисовывая каждый мускул его худощавого, но уже начавшего оформляться тела. Пот крупными солёными каплями стекал по вискам, оставляя мутные дорожки на запылённой, покрасневшей коже, и срывался с заострённого подбородка на сухую землю тропы. Дыхание с каждым новым подъёмом становилось все более тяжелым и сбившимся с ритма: в груди свистело и хрипело, и казалось, ещё немного — и он просто рухнет бездыханным. — Коди, — голос Касуми прозвучал тихо, без намёка на издёвку, полный искреннего участия. Она слегка наклонила голову в его сторону, и из-под капюшона на него упал внимательный, пронзительно-голубой взгляд. — Может, всё же сменишь ногу? Или сделаем короткий привал? — Всё в порядке… я… я в порядке… — просипел Вейл, нахмурившись и исподлобья бросив на нее раздражённый взгляд. — Просто… пыль. В глаз попала. И в другой тоже. — Ага, — пробормотала Касуми себе под нос, но достаточно громко, чтобы он уловил каждый звук. Её губы тронула едва заметная усмешка. — И прямо в оба сразу. Удивительное совпадение. — Я серьёзно! — огрызнулся он, чувствуя, как по щекам и шее разливается предательский, жгучий румянец.       Он с раздражением принялся растирать залитые едкой влагой глаза рукавом футболки, оставляя на лице неэстетичные грязные разводы. Дыхание его было неровным, тяжёлым, сбившимся с общего ритма движения стаи, и иногда переходило в сухой, надсадный кашель. Развязавшийся шнурок на кроссовке безнадёжно волочился по земле, раздражающе шлёпая по подошве. «Чёрт, я похож на выжатый лимон. На самого жалкого нытика в истории», — с горькой иронией подумал он, чувствуя, как дрожат от напряжения мышцы бёдер и икр. — «А она… она словно прогуливается по парку. Не то что не устала — даже не задыхается». — Его взгляд, полный досады и тайного восхищения, скользнул по её прямой фигуре. — «Наверное, для неё этот адский подъём — что для меня сходить на кухню за стаканом воды. Несправедливо.»       Он украдкой, стараясь быть незаметным, попытался отойти чуть подальше, опасаясь, что от него может исходить неприятный, резкий запах пота. «Только этого не хватало — чтобы она почувствовала, как я воняю перегаром. Хотя… кто его знает, может, её обоняние устроено иначе? Или она просто из вежливости делает вид, что не замечает?» — Эта унизительная мысль заставила его сжать зубы ещё сильнее, так что заболела челюсть. — «Лучше бы уж она действительно ничего не чувствовала…»       Он снова провёл рукавом по лицу, смахивая надоедливые капли, и упрямо сделал следующий шаг, из последних сил стараясь не сбавлять темп и не отставать. Его мальчишеская гордость не позволяла ему пожаловаться или попросить остановиться — не тогда, когда она шла так легко и непринуждённо, неся их общий, не такой уж и лёгкий рюкзак как невесомую сумочку с парой учебников.       Касуми то и дело приходилось незаметно, почти искусно сбавлять шаг, искусственно сокращая свою размашистую походку, чтобы мальчик не отстал окончательно. В очередной раз, когда он, почти не видя дороги от накатившей волны усталости, едва не сбил с ног резвящегося волчонка и запутался в своем же развязавшемся шнурке, она среагировала молниеносно. — Эй, полегче, герой! Скоро не ногу, а шею себе сломаешь.       Твёрдая, но бережная ладонь упёрлась ему в грудь, ловко амортизируя и останавливая начавшееся падение. Лёгким движением она восстановила его шаткое равновесие. — Держись, — её голос прозвучал спокойно, без намёка на упрёк. Опустившись на одно колено на пыльную тропу, она ловко завязала разболтавшийся шнурок на его кроссовке крепким двойным узлом. — Давай сделаем привал. Я попрошу леди Айлу ненадолго остановиться — ты выдохся и это очевидно.       Коди мотнул головой, избегая ее проницательного голубого взгляда. — Не надо, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, вырывая руку из цепкой хватки. — Не хочу никого задерживать. «Только этого не хватало — чтобы она ещё и жалость испытывала. Как к беспомощному щенку. И чтобы эти придурки снова начали свои тупые шуточки и переглядывания. Смотрят на неё, как голодные псы на стейк, а я тут еле ноги волочу…»       Он с силой, на которую только был способен выпрямился, стараясь скрыть дрожь в подкашивающихся ногах. — Всё нормально, — буркнул он, делая вид, что поправляет несуществующие лямки рюкзака, который всё это время несла за него она. — Просто немного… душно. Жарко. Ничего страшного.       Но его побелевшие костяшки на бессильно сжатых кулаках, прерывистое дыхание, и меловая бледность под темноватой кожей, выдавали его с головой. Он был готов идти до последнего вздоха, лишь бы не увидеть в её глазах снисхождение, или что еще хуже, разочарование. — Коди, это неразумно… — Я сказал, всё в порядке! — он отрезал, почти рыча, и ускорил шаг, отворачиваясь от её пронзительного взгляда, в котором читалась смесь заботы, нарастающего беспокойства, и едва сдерживаемого, раздражения.       Он почти бежал вперёд, дыша короткими, прерывистыми глотками раскалённого воздуха. Его губы приобрели нехороший синеватый оттенок, а в висках молоточками стучало от перенапряжения. «Только не это… только не её жалость. Лучше пусть ругается, злится, бьёт — что угодно, только не это унизительное сочувствие», — упрямо, как мантру, твердил он себе, впиваясь воспалённым взглядом в спину впереди идущего взрослого оборотня.       Касуми тихо вздохнула, сдувая с лица челку. Её пальцы сжали переносицу, пытаясь сдержать начинающуюся головную боль. — Упрямый осел, — пробормотала она себе под нос. — У всего на свете есть свой предел. Посмотрим, насколько тебя ещё хватит.       Она пошла следом за ним, не отставая, но и не приближаясь, выдерживая дистанцию. На её обычно выразительном лице застыла маска бесстрастия. Голубые глаза сканировали каждый его шаг, предугадывая, когда мальчишка наконец сдастся. Ворча про себя с идеально выверенной долей сарказма: — Ах да, мужская гордость… Великая и ужасная сила, что заставляет разумных людей совершать самые нелепые и бесполезные глупости. Прямо таки детская болезнь, только вот летальный исход от неё бывает чаще, чем хотелось бы.       К Касуми неспешно, с достоинством приблизилась знакомая пожилая волчица — та самая, что ранее в поселении одолжила ей свой шерстяной амулет от зноя. Ее густая седая шерсть поблескивала чистым серебром в лучах поднимающегося солнца, покрытая тонким слоем, ровным дорожной пыли. Обрамленные сеточкой морщинок глаза светились живой, повидавшей немало на своем долгом веку мудростью. — Дитя моё, — Прохрипела она, остановившись рядом. — Твоему юному жениху пора перестать геройствовать и осознать свои реальные силы. Мы тут все не на скачках и не на дурацких состязаниях, чтобы ломать копья о собственное эго. Касуми лишь развела руками в красноречивом, исчерпывающем жесте бессилия. — Скажите это ему, бабушка, а не мне. Я уже всё перепробовала — и мягко, и жёстко. Он меня сейчас даже слушать не хочет.       Старушка издала мягкое, горловое ворчание, словно заворковала, и в следующее мгновение её облик претерпел разительные изменения: вместо волчицы перед Касуми стояла невысокая, сухощавая, но прямая как жердь женщина в простом, до пят, платье из некрашеной ткани, перехваченном на талии плетёным поясом со свисающими корешками и камушками. Она опиралась на крепкий, приметный посох из изогнутого дерева, возникший в её узловатой руке словно из ниоткуда. Шагала она удивительно бодро для своего почтенного возраста. — Мужская гордость… — она с понимающей усмешкой качнула головой, и в глубине ее тёмных, как спелые ягоды, глаз вспыхнула лукавая искорка. — Славная, благороднаЯ, но порой до невозможности утомительная болезнь. Лекарство от неё, как известно испокон веков, только одно, проверенное: крепкий, вразумляющий подзатыльник да трезвый расчёт собственных сил. Без иллюзий.       Касуми невольно улыбнулась одним уголком губ, одобрительно, с лёгким щелчком выстрелив пальцами в её сторону. — Вот и я о том же. Пожелайте мне удачи, — в ее голосе проскользнули легкие металлические нотки, — я уже едва сдерживаюсь, чтобы не взвалить его на плечо, как мешок с соломой, и не нести так до самого ближайшего привала.       Она бросила оценивающий взгляд на спину ведьмака, который продолжал почти машинально брести вперёд, будто это его последняя и самая важная миссия в жизни. — Пусть потом возмущается, кричит и краснеет как рак перед всей стаей. Мне всё равно. Лучше он будет живой, смущённый и целый, чем гордый, но с надорванным сердцем и подкошенным здоровьем.       Старушка фыркнула, и морщинки вокруг её глаз сложились в плотную паутинку. — Разумно, дитя мое. Иногда любовь требует решительных и бескомпромиссных мер. И своевременных подзатыльников, — добавила она с лукавым подмигиванием. — Удачи тебе. С такими глупыми мужчинами без неё никак. Пусть великий дух лесов благословит твои старания.       Прошло несколько томительных бесконечно минут мучительного подъема, когда нога Коди наконец предательски зацепилась за коварный корень. Вылезший из-под земли словно специально, чтобы подставить ему подножку. Он сдавленно вскрикнул, беспомощно взмахнув руками в воздухе в попытке удержать шаткое равновесие, но было слишком поздно. Центр тяжести безвозвратно сместился.       Падение казалось неизбежным и болезненным. Однако, вопреки ожиданиям и законам физики, этого не произошло. Проворная девичья рука, словно змея, молниеносно ухватила его за футболку на спине, поддернув его обратно в вертикальное положение. Это оказалась Касуми — с нечитаемым выражением лица.       Как ни в чем не бывало, с тем же отрешённым видом, она свободной рукой протянула ему полупустую бутылку с водой. Внутри неё с соблазнительным позвякиванием плавало несколько кубиков льда, уже успевших подтаять. Другая ее рука уперлась в бок. Поза человека, уставшего повторять одно и то же.       Коди, избегая её «я же говорила» взгляда, принял из её рук запотевшую бутылку. Его пальцы заметно подрагивали от изнеможения и выброса адреналина, когда он прошептал еле слышное «спасибо» одними потрескавшимися, пересохшими губами. Живительная влага обожгла пересохшее, будто набитое песком горло, и он, забыв о гордости, жадно приник к бутылке, залпом глотая воду и прикрыв глаза от блаженства. «Она точно сейчас думает, что я полный неумеха. Неуклюжий, слабый щенок, который даже ходить нормально не может. И она права. Чёрт, я ненавижу это чувство…»       Вскоре, словно по милостивому знаку свыше, племя действительно остановилось на долгожданный привал, но вовсе не по настоянию окончательно выдохшегося Коди, а по единогласному решению вожаков. Местом отдыха выбрали живописную, уютную поляну у подножия древнего дуба-великана, чья необъятная раскидистая крона щедро одаривала землю спасительной прохладой. Воздух, еще недавно дрожавший от знойного марева, теперь стал чуть свежее и чище, наполняя лёгкие терпковатым ароматом полевых трав и смолы, сочащейся из коры. И даже самые неугомонные, вечно носящиеся волчата, казалось, смирились с накопившейся усталостью, притихнув и растянувшись на прохладной земле в поисках тени.       Запах нагретой солнцем хвои, терпкие нотки сухой травы, оттененные тёплым, знакомым шерстяным ароматом сородичей, сливались в опьяняющий, умиротворяющий летний коктейль, успокаивая измученные за день тела и души. Старейшины, неспешно рассаживались на сложенных в несколько слоёв шкурах, вели неторопливые, тихие беседы о мудрости жизнИ, духах предков и погодных приметах. Подростки, оживленно переговариваясь на своём смешанном наречии, делили скромные дорожные припасы, приберегая самые лакомые кусочки для младших братьев и сестёр. А самые маленькие дети, окончательно сдавшись под натиском усталости, доверчиво прижимались к матерям, ища защиты и утешения в их надёжных, пахнущих молоком и летом объятиях.       Касуми скользнула в самый глубокий островок тени под раскидистыми, как шатёр, ветвями, на ходу скинув с плеч объёмный рюкзак. В ее движениях ленивая расслабленность. Свободным жестом она сняла с себя душную куртку, аккуратно сложив и отложив рядом. Солнце в зените, все-таки, даже сквозь плотную ткань начинало ощутимо припекать.       В тени густых крон её волосы приобрели более темный, индиговый оттенок, почти сливаясь с цветом куртки. Она расстелила на земле небольшой коврик молочного цвета — ценный, с любовью подобранный подарок от Рин, и опустилась на него с сдержанным вздохом глубочайшего облегчения. Прислонившись спиной к испещрённому глубокими трещинами стволу, она ощутила его фактурную кору даже сквозь ткань топа.       Прикрыв глаза, она небрежно закинула ногу на ногу, и на её лице появилось выражение почти блаженного покоя. «Ну вот… уже лучше. Почти как на тех шикарных элитных курортах, о которых я когда-то читала в этих модных, пахнущих духами, журналах… Только без шезлонгов, полосатых зонтиков от солнца, купальников и шипучего лимонада в бокалах».       Её пальцы бессознательно провели по шелковистому ворсу коврика, впитывая тактильные ощущения. Издалека доносились приглушённые голоса соплеменников, медитативный стрекот кузнечиков в траве, и убаюкивающий шелест листьев над головой. «Как странно и… парадоксально. Мы, вообще-то, в середине бегства, с его грозной, одержимой матерью на хвосте и кучей других проблем… а я, кажется, впервые за долгое-долгое время чувствую себя почти что… на заслуженном отдыхе».       Коди, к её неожиданности, вместо того чтобы рухнуть где-нибудь поблизости в теньке и предаться заслуженному отдыху, отряхнулся и провёл рукавом по лицу, смахнув остатки влаги. И с какой-то новой, непонятной решимостью, направился через всю оживлённую поляну, минуя отдыхающих оборотней. Его конечная цель оказалась ещё более неожиданной — он прямым курсом подошёл к Софии, которая робко сидела в стороне от основной массы остальных, обхватив колени руками, и, кивнув в знак приветствия, слегка запинаясь, завязал с ней разговор.       Касуми вскинула бровь, озадаченно наблюдая за ними издалека сквозь полуприкрытые ресницы. «Интересно… Еще пять минут назад он больше всего на свете хотел этой передышки. Готов был продать душу за глоток воды и минутку покоя. А теперь сам, добровольно, пошёл общаться с этой маленькой девочкой. Что на него нашло?» — Она пожала плечами. — «Что ж, это, наверное, даже к лучшему. Коди нужно учиться общаться с кем-то еще кроме меня. Поладить с этой малышкой не составит труда — она милая.»       Её безмятежные размышления прервало не особо деликатное приближение небольшой, но шумной группы местных парней-оборотней. Тех самых, что уже не раз проявляли к ней особо повышенный интерес, несмотря на все её весьма прямолинейные и недвусмысленные намёки о наличии конкретной привязанности к конкретному, хоть и не самому крупному, человеку.       Их самодовольные улыбки и нарочито развязные, «расслабленные» позы, с руками в карманах самодельных штанов, говорили сами за себя — они явно не привыкли к отказам и считали себя неотразимыми. — Привет, снежная королева, — один из них, рослый и широкоплечий брюнет с медными глазами и падающей на лоб челкой, бесцеремонно протянул ей связку подсушенных лесных ягод, перевязанных травинкой. — Угощайся. Небось, с голодухи. Сам собирал, между прочим, на самом солнцепёке. Старался специально для тебя, красавица.       Другой, помоложе, более щуплый, с хитрой ухмылкой во всю физиономию, выставил напоказ искусно вырезанный и отполированный до блеска коготь какого-то крупного зверя, висящий на кожаном шнурке. — Видала? А? Смотри, какая вещица! — похвастался он, явно наслаждаясь произведенным эффектом и вращая трофей перед её лицом. — С прошлой, очень удачной охоты на рысь-одиночку. Говорят, таким при желании можно и горло перерезать одним движением. Хотя, конечно, тебе, такой хрупкой леди, таким заниматься не пристало. Ты же у нас голубых кровей.       Локсар вежливо, но с ощутимой холодноватой отстранённостью приняла незамысловатое угощение, даже не взглянув на него. И аккуратно, без всякого интереса, положила связку ягод на шкуру рядом с собой. Словно это был не дар, а случайный сор. — Благодарю за внимание, — произнесла она безжизненным тоном, не вкладывая в свои слова ни капли кокетства или заигрывания. — Слышь, может, прогуляемся к ручью чуть позже, когда жара спадет? — не унимался брюнет, нагло разглядывая ее с ног до головы. — Покажу тебе, где самые сочные и сладкие ягоды в округе растут. Место секретное. Может, даже медведей выводок увидим — мамаша ихняя там часто бродит. Будет весело. — У меня уже есть другие, куда боле важные планы на сегодня, — подчеркнуто твердо и безапелляционно ответила она, бросив мимолетный взгляд через поляну. Туда, где по ее расчетам, сейчас находился её парень. Намёк был более чем прозрачным, и она надеялась, что на сей раз они его поймут и отстанут.       Парни красноречиво переглянулись, усмехнулись, но отступать, по всей видимости, и не думали. Их глухота к отказу была просто поразительной. «Глупые и назойливые как слепни в жаркий день», — с нарастающим раздражением подумала Касуми, сохраняя вежливую, но непреодолимую дистанцию. Её аристократически тонкие пальцы непроизвольно потянулись к голубому кулону на шее.       Тихий, но предельно ясный жест невербального общения, говорящий: «Моё сердце уже занято, и места для вас в нем нет и никогда не будет».       Однако, похоже, их не смущало ни её отстраненное выражение лица, ни откровенно предупреждающие взгляды. Ни даже сверлящий взгляд Коди, который даже издалека, как она чувствовала кожей, следил за развитием всей этой ситуации.       Касуми неспешно убрала с лица челку, словно поправляя невидимые солнцезащитные очки — жест, полный королевского достоинства. И уставилась на незваных гостей пронизывающим до костей вопросительным взглядом, приподняв одну бровь. Безмолвное «Чего вам, собственно, надо? Что я ещё могу сделать или сказать, чтобы вы, наконец, оставили меня в покое? И перестали тратить своё и моё время?» повисло между ними.       Парни стояли без верхней одежды. Их загорелые, тренированные торсы блестели от пота после долгой дороги. Но, в отличие от Коди, чьё изнеможение было написано на лице, они явно не так сильно пострадали от тяжелого перехода. Их мышцы играли под кожей упругими буграми, дыхание ровное. Их уверенность была почти осязаемой субстанцией. Казалось, ее можно потрогать руками, как портьеру. — Что, еще не растаяла, наша снежная королева? На такой-то адской жаре? — рыжий, с множеством веснушек, рассыпавшихся по вздернутому носу словно медные брызги, такими обычными, совсем не голубыми, как россыпь снежинок на её коже, протянул Локсар кожаную флягу, болтающуюся на шнурке. — Остудись немного, а то еще тепловой удар получишь. Не годится такой красоте портиться.       Касуми сжала губы в тонкую ниточку. Прозвище, которое из уст Коди звучало как ласковая, почти интимная отсылка на её происхождение и силу, от этих нахалов резало слух своей фамильярностью и фальшью. «Хорошо, что хоть не 'Кас'…», — с облегчением подумала она. — «Только он имеет на это право.»       Брюнет с аккуратной, туго заплетенной косичкой, перекинутой через широкое плечо, лениво прислонился к стволу соседней сосны, выставляя напоказ рельеф пресса. — Может, всё-таки прогуляемся? Ручей совсем близко, за тем холмом. Можем вместе ополоснуться, освежиться. Воздух там посвежее, да и ягоды поспели. — Я уже сказала, — в её голосе вдруг прорезались тонкие, как лезвие, нотки, — у меня есть другие, куда более важные дела и планы. И, прошу заметить, постоянный компаньон. Я не одна.       Она многозначительно, чуть повернув голову, бросила острый, как шип, взгляд в сторону Коди. Его поза, как она и ожидала, стала явно напряженной, а взгляд — темным и откровенно предупреждающим. «Ну вот, начинается…», — с лёгкой досадой подумала она, уже смутно предвидя неизбежную, бурную вспышку его мальчишеской, неконтролируемой ревности. — «Сейчас он будет тут как тут…» — И где же твой… ценный кавалер? Добыча? Или лучше сказать, скромный охотничий трофей? — рыжий парень съехидничал. — Сбежал, испугавшись жары?       Касуми, чудом сохранив самообладание, проигнорировала оскорбительное прозвище, лишь чуть заметнее сжала губы. — Коди отошёл ненадолго по своим делам, пока я отдыхаю, — произнесла она ровным, но теперь уже отчетливо звенящим от скрытой угрозы голосом — И да, он мой. Мой спутник и мой выбор. И уж никак не «добыча». Улавливаете разницу, господа?       Грубое и уничижительное слово «добыча» каким-то неприятным эхом отозвалось где-то глубоко внутри, в самой её сущности, вызвав смутное подташнивание. «Он не еда. Он не трофей. Он… он мой изумрудный костёр в стужу», — поспешно поправила она себя мысленно, стараясь отогнать прочь чужеродные ассоциации, навеянные её второй природой.       Парни, наконец, смекнув, что окончательно и бесповоротно перешли все мыслимые границы дозволенного, словно по команде переключились. Их поведение вдруг стало почти карикатурно галантным — словно они внезапно осознали, что имеют дело не просто с какой-то случайной симпатичной девушкой, а с особой королевских кровей. Чей гнев весьма страшен. — Прошу прощения, моя леди. Мы, кажется, позволили себе лишнее, — брюнет с косичкой подобострастно подстелил под неё дополнительную оленью шкуру. — Земля слишком груба для ваших нежных ног.       Рыжий принялся с комичным усердием обмахивать голубоволосую огромным, как зонт, листом лопуха, словно веером. Стараясь таким неуклюжим образом создать вокруг неё искусственную прохладу. — Не извольте беспокоиться о жаре, моя принцесса! Мы сделаем все, что в наших скромных силах, чтобы вы чувствовали себя комфортно и царственно!       Третий, до этого момента скромно молчавший в тени, почтительно, на вытянутых руках, протянул Касуми искусно украшенную резьбой по дереву чашу с дымящимся прохладой напитком, щедро украшенную свежими лесными ягодами. — Осмелюсь предложить вам освежиться, ваша светлость. Этот целебный напиток из горных трав должен придать вам сил.       Касуми закатила глаза к небу, но со снисходительной усмешкой всё же приняла чашу. Она поиграла длинной травинкой-трубочкой, неторопливо покручивая её пальцами, и сделала маленький, чисто символический, едва заметный глоток. Ощущая терпковато-сладкий вкус на языке. «Какие же они все-таки смешные и нелепые… наивно полагают, что могут впечатлить меня вот этой вот дешёвой, примитивной театральностью».       Она с ленивым интересом наблюдала за их нелепыми, преувеличенными ужимками. За тем, как они напрягали мышцы и обменивались полными пафоса взглядами, явно пытаясь продемонстрировать своё несуществующее «альфа-превосходство» над временно отсутствующим ведьмаком. — Искренне благодарю за… заботу, — произнесла она с лёгкой, язвительной иронией в голосе, позволяя им продолжать это забавное, нелепое представление. Для неё это было не более, чем небольшим, но довольно занятным развлечением, странным способом бессмысленно скоротать время до возвращения брюнета. «Пусть стараются. Тратят силы. Всё равно это не более чем бесполезная и бессмысленная игра, в которой у них нет ни единого шанса на победу. Они — актёры в собственной пьесе, а я — зритель» — Но где-то на краю сознания шевелилась досада. — «Интересно, они правда думают, что такие детсадовские трюки, как у них, могут на кого-то подействовать? Неужели где-то есть девушки, которые действительно ведутся на этот убогий цирк с конями?»       Назойливое внимание парней, их демонстративные, вычурные позы, нарочитый блеск накаченных юношеских тел под палящим солнцем, — все это не вызывало в Касуми ровно ничего, кроме гнетущей скуки, смешанной с устойчивым раздражением. Она даже позволила себе в мыслях вознести безмолвную мольбу о скорейшем избавлении от этого общества. Ни малейшего намека на ту тёмную, первобытную тягу, что иногда, словно загнанный зверь в клетке, металась в глубине её существа, постыдным напоминанием о её двойственной природе. И этот факт говорил сам за себя и многого стоил.       Её взгляд машинально блуждал по толпе зевак, пока случайно не остановился на знакомой фигуре. Коди. Он стоял немного поодаль, по-подростковому прислонившись к белому, испещрённому тёмными «глазками» стволу берёзы. И о чём-то, не по-своему, разговаривал с Софией. Солнце золотило его темные волосы, делая их почти каштановыми. Простая футболка насквозь облепила спину, открывая проступающие линии худощавого крепнущего тела. Рукава закатаны до локтей, обнажая жилистые, по мальчишески угловатые запястья и предплечья. Что-то внутри дрогнуло, сорвалось с привычного места, и полетело в свободное, головокружительное падение. Но это был не голод. Не слепая жажда плоти и крови. Это было иное. Более сложное и настораживающее своей интенсивностью.       Волна тёплого, почти жаркого прилива, прокатилась по её жилам, заставив сердце биться чаще и громче. Это был не голод в его буквальном, пугающем смысле — не то животное желание, что иной раз пугало её саму. Скорее… острое, почти болезненное, щемящее чувство нежности, смешанное с чем-то более глубоким и всеобъемлющим, что она не решалась назвать даже в самых сокровенных мыслях. Захотелось остановить время, сохранить этот миг, этот простой и такой совершенный образ — его — в самой защищённой сердцевине своего существа. Как самое дорогое сокровище.       Пальцы бессознательно прикоснулись к горлу, пытаясь унять странное трепетание под кожей. Она с лёгким испугом осознала, что забыла дышать. Воздух снова вырвался из лёгких почти невесомым облачком, заметным лишь в лучах солнца. «Какой ужасный комплимент. Надо же было такое придумать… сравнить своего собственного парня с едой. Что с тобой не так, Локсар?» — Со смущенным укором подумала Касуми, тряхнув головой.       Она перевела взгляд на его лицо, знакомые, милые до боли черты — подбородок, ясные зеленые глаза, тёмные брови — и это странное волнение внутри немного успокоилось. «Он просто… эстетичен. В самом лучше смысле этого слова. — Она мысленно кивнула самой себе, найдя, как ей казалось, более подходящее и безопасное определение. — Гораздо больше, чем все эти напыщенные, выхоленные 'альфы' вместе взятые. Со всеми их мускулами и ужимками.»       Даже сейчас, весь взмокший, перепачканный и уставший после долгого перехода. В поношенной темной футболке и сидящих чуть мешковато джинсах, подчёркивающих его длинные ноги, он остается для неё тем самым мальчиком. Тем самым колючим, порой вредным, но бесконечно дорогим существом, чья колючая, защитная оболочка скрывала удивительно доброе, ранимое и преданное сердце. «Мне всегда нравился его стиль — или, точнее, полное его отсутствие. Эта небрежная простота, в которой он чувствует себя собой. И не пытается казаться кем-то другим. И его рост… — уголки её губ дрогнули в почти незаметной ласковой улыбке. — Да, я пока что выше. Но разве это что-то меняет? Или что-то значит? Для меня абсолютно ничего.»       Она наблюдала, как он разговаривает с Софией, как его обычно скупые и сдержанные жесты становятся чуть более оживлёнными и свободными. Как он даже иногда улыбается, и это зрелище было дороже любых показных ухаживаний. «При любых обстоятельствах… даже когда он злится, дуется или падает от усталости… он всегда будет для меня тем самым… милахой. Моим милахой».       Наблюдающие за всей этой сценой другие члены племени, расположившиеся неподалёку, не скрывали своих улыбок и тихих комментариев при виде неудачных ухаживаний. Взрослые опытные волки переглядывались друг с другом со снисходительным видом, а молодежь открыто, не стесняясь, посмеивалась — всем собравшимся было прекрасно и давно понятно, что у этих юных, самонадеянных ухажёров нет и не было ни малейшего шанса. Сердце их ледяной принцессы уже давно, бесповоротно и навеки принадлежало другому — тому самому хмурому ведьмаку у берёзы.       Девушка с длинной, толстой каштановой косой, перекинутой через плечо, толкнула локтем свою рыжеволосую, веснушчатую подругу. — Смотри-смотри, опять эти неумёхи-кобели вокруг неё вьются, — прошептала она, прикрывая хихикающий рот ладонью. — Вот же слепые! Как будто не видят, что она даже не смотрит в их сторону. Вся в облаках. — Ага, — фыркнула рыжая, скрестив руки на груди с видом эксперта. — Весь лагерь уже знает про неё и того пацана, а они всё ещё пытаются произвести впечатление своими финтами. Смешно же! Прямо до слёз!       Девчонки сдержанно захихикали. — Держу пари на свою лучшую заколку, она прямо сейчас считает секунды до момента, когда сможет, наконец, сбежать и вернуться к нему, — добавила девушка с косой, многозначительно подмигивая подруге. — А я ставлю на свою долю сладких кореньев, что она сорвётся и сбежит при первой же возможности, не дожидаясь их ухода, — ответила та, покачивая головой с видом самого что ни на есть любовных дел знатока.       В этот момент Рорк, самый настойчивый из троицы, который, казалось, больше своих заигрывающих товарищей задался целью во что бы то ни стало привлечь внимание холодной красавицы, наконец заметил Коди, оживлённо беседующего с Софией. Его взгляд, до этого излучавший нагловатый интерес, теперь скользнул по фигуре мальчика с плохо скрываемым пренебрежением. Будто рассматривая что-то незначительное и не очень приятное. — Гляньте-ка на это милое зрелище, — он кивнул подбородком в их сторону, и в его низком голосе звучала откровенная издевка. — Наш чародей-кудесник нашёл себе подружку подстать. Прелестно, не правда ли? Два сапога пара.       Его товарищи не преминули ответить согласным фырканьем, обмениваясь полными ложного превосходства взглядами. Словно были посвящены в некий унизительный секрет, касающийся истинной природы парнишки и всех его «недостатков». Коди, полностью поглощённый беседой с девочкой, не замечал их недоброго внимания. Он сидел на корточках, опершись локтями на колени и подперев щеку ладонью. Тем не менее, он был полностью вовлечен в разговор.       София, в свою очередь, с серьёзным видом водила пальцем по пыльной земле, выводя какие-то схемы. Её движения были объясняющими — будто она делилась каким-то важным планом или секретом, и выбрала в доверенные именно его. «Как же они все, без исключения, надоели со своим токсичным мачизмом… Словно в мире кроме этого больше ничего не существует.»       Она заметила, как Коди кивает в ответ на что-то сказанное Софией, его лицо на мгновение по-детски смягчилось. Редкое зрелище, учитывая его склонность частенько прятать свои настоящие эмоции за маской сарказма и отстранённости.       Коди внимательно, не перебивая, слушал Софию. Он то и дело машинально тер влажные виски и откидывал со лба тёмные, слипшиеся пряди волос. Его плечи безвольно опущены, спина неестественно сгорблена. На фоне подтянутых, полных жизни молодых оборотней его скромное, ещё не сформировавшееся тело казалось особенно хрупким.       Рорк громко фыркнул, кивнув в его сторону своим приятелям. — Ну и что ты. собственно, в этом тощем дрыще нашла? — его голос звучал пренебрежительно. — Ведьмы вообще… — он сделал паузу, подбирая самое обидное слово. — …не самые приятные ребята для компании. Снобы и законченные себялюбы. Все поголовно замкнутые, необщительные типы, помешанные на своих книжках и ритуалах. Редко кто из них умеет нормально, по-человечески общаться с другими видами. А уж тем более ладить.       Его товарищ, рыжий, с веснушками на загорелых щеках, тут же подобострастно подхватил, видя одобрение лидера: — Да уж, не позавидуешь. Лучше бы тебе, принцесса, тусоваться с кем-то из своих… С теми, кто тебя действительно достоин.       Касуми медленно повернула голову в их сторону. Её лицо оставалось каменным, но глаза испепеляюще сузились до двух щелочек. «Вы так уверенно вещаете, будто лично знакомы со всеми ведьмами на свете. Вы даже отдалённо не представляете, каким удивительным человеком был его отец…» — пронеслось у неё в голове вперемешку с нарастающим кипящим гневом.       Рорк, не замечая опасности, ударил себя кулаком в мощную, обнажённую грудь. — Да ты посмотри на нас, — его голос звучал грубовато-наставительно, как будто читая мораль. — Мы — сильные, быстрые, выносливые. Настоящие воины природы! Мы бы тебя от всех бед защищали, на руках носили, пылинки сдували. А с этим… — он с отвращением махнул рукой в сторону мальчика, — такое чувство, словно это ты в ваших отношениях штаны носишь. Непорядок.       Глаз Касуми дёрнулся в едва заметном тике. «Ох уж эти дремучие представления о гендерных ролях… Словно в отношениях может и должна быть только одна доминирующая, «мужская» роль. И почему вообще кто-то должен 'носить штаны'? А как же уважение и чувства?» — Он и так идеален. Таким, какой он есть. Без всяких там 'рук' и 'пылинок'. — Она медленно поднялась с коврика, одной рукой отряхнув с чёрной юбки несуществующие соринки. — И ваше «объективное» мнение о нём основано лишь на глупых предрассудках и обложке книги, которую вы даже не потрудились открыть и прочитать. И меня, к вашему сведению, более чем устраивает наша собственная динамика. То, что я, как вы выразились, «ношу штаны», — холодная усмешка тронула её губы. — Они мне как раз впору. Сидят идеально. И, кстати, на случай вашего нездорового любопытства, под юбкой у меня практичные шорты. Так что можете не беспокоиться о моей 'чести'. И запомните раз и навсегда: сексизм — это ваще не круто и не смешно.       Она провела рукой по волосам, откидывая их за спину, словно сбрасывая грязные взгляды. — И для справки: в моём вкусе так называемые «дрыщи». Зеленоглазые. Черноволосые. Ведьмаки. — Она произносила каждое слово, перечисляя на пальцах. — Которые, в отличие от некоторых трепачей, доказывают свои достоинства делами и поступками. Стоит только узнать его получше и перестать пялиться на внешнюю оболочку, и окажется, что внутри он чертовски милый, храбрый и до безумия верный друг. Настоящий клад.       Её взгляд смягчился и наполнился светом, когда она посмотрела в сторону мальчика. Мысленно одарив воздушным поцелуем. В её голубых, как омут, глазах практически можно было разглядеть плавающие розовые сердечки. — Но он мой. И потому таким — настоящим и уникальным, — его вижу и ценю только я. Так же, как и я… целиком и полностью, без остатка принадлежу только ему одному.       Она повернулась к ним в последний раз. — Благодарю за проявленную «заботу», джентльмены. Но моё время, увы, исчерпано. Мне пора. — Она бросила этот последний аккорд через плечо и направилась прочь.       Касуми уже сделала несколько шагов прочь, с гордо поднятой головой и прямой спиной, излучая ауру неприступности. Но внезапно замерла, услышав язвительное напоминание, брошенное ей вслед тем самым рыжим типом с прищуром. Он сказал это громко, растягивая слова, чтобы услышали все вокруг. — Эй, ледышка! Не забывай, что ты все-таки Они, хоть и наполовину. — Он сделал театральную паузу. — Тебе нужно питаться правильно. Одно дело — лесная дичь, зайцы, кролики… это так, заморить червячка. Но совсем другое… настоящая, живая пища. Та, что по твоей природе.       Он замолчал, медленно проведя языком по своим отточенным клыкам. Жест был провокационным. Касуми внезапно почувствовала, как воздух вокруг сгустился, затрудняя дыхание. Солнечный свет на мгновение померк. «Они все видят. Черт возьми, они действительно все видят. Замечательно. Ясен пень, они же хищники до кончиков когтей. Чуят любую слабость за версту…»       Да, признаться честно, ей давно осточертело питаться лишь скудной живностью из этих лесов. Кроме зайцев и кроликов. И не только потому, что их кровь водянистая и пресная. У нее не хватало духу поднять на них руку. В остальном, кровь местных зверушек являлась лишь бледной, жалкой заменой, имитацией той насыщенности, которую давала настоящая… человеческая плоть или горячая кровь. Это всё равно, что бесконечно жевать безвкусную солому или сухой картон в попытке утолить голод. «И все же… мои личные диетические предпочтения — это не их гребанное, собачье дело… Это только между мной и моей совестью.»       Да, в последнее время она все чаще ловила себя на том, что смотрит на брюнета не только влюблёнными глазами. Её взгляд, против воли, выхватывал деликатные детали: как учащённо пульсирует жилка на его шее в моменты сильного волнения или концентрации; как тонкая кожа на внутренней стороне запястья будто светится изнутри голубовато-зелёными переливами. Проступающими сквозь неё от наполняющей их магии.       Короткие, обрывочные, словно вспышки, образы проносились в голове прежде, чем она успевала их прогнать. «Соблазнительный… перекус…»       Эта мысль звучала так чудовищно неправильно, так кощунственно, и одновременно с этим — так неоспоримо правдиво. От осознания этой части себя её буквально затошнило, и она сглотнула комок подступившей к горлу горечи. Но одновременно с этим в самой глубине её души, тёмных уголках, заворочалось нечто голодное и хищное, приветствуя это признание как неизбежное.       Её взгляд, прежде чем она успела взять его под жёсткий контроль, скользнул по фигуре Коди, задерживаясь на тех самых, маняще уязвимых местах. Где кожа казалась особенно тонкой и нежной, и где кровь текла ближе к поверхности: на шее, у виска, на запястьях, в ямочке у ключицы. Она с леденящей душу ясностью поняла по мгновенно сменившимся, узнающим взглядам этих парней, что они давно всё заметили. Они, будучи хищниками по своей природе, читали её собственные инстинкты словно открытую, крупно напечатанную книгу.       Она не обернулась, но её плечи автоматически отвелись назад. — Я… ценю твоё внезапное участие и предупреждение, — тихо, с лёгкой дрожью в голосе произнесла она, вкладывая в слова всю возможную язвительность. — Но я и сама прекрасно знаю, кто я есть. И что мне… порой требуется для жизни. Без ваших комментариев.       Собрав всю свою волю в кулак и подавив подступающую тошноту, она сделала первый, немного неуверенный шаг вперёд, а затем и второй, уже твёрже. Уходя прочь от них, от их непрошеных, циничных взглядов и грязных, ранящих намёков. Каждый шаг давался ей с огромным трудом, словно она тащила на себе неподъёмные, невидимые цепи внутреннего конфликта.       Их слова, грубые и прямые, как удар ледорубом, попали прямо в корку её самообмана и отрицания. Все эти глубоко запрятанные мысли о том, что Коди безумно, физически привлекателен — не просто милый и симпатичный, а реально хорош собой, в свои-то годы. Они вырвались на поверхность, сметая все барьеры.       Учитывая, что у его ведьминой магии была врождённая предрасположенность к стихии огня, что делает его буквально её противоположностью, то есть, горячим… Что она без малейших колебаний предпочла бы его всем этим накаченным местным парням.       Она провела ладонью по лицу, пытаясь остудить пылающую кожу и избавиться от постыдного наваждения. Но это не принесло облегчения — внутри всё ещё бушевал пожар. Её глотание стало частым — во рту внезапно скопилось слишком много слюны, сладковатой и тягучей. И каждая её капля отдавала привкусом меди и свежевыпавшего, колкого снега. Болезненно напоминая о всё возрастающей жажде, которую она так отчаянно пыталась подавить все эти последние недели. «Это все последствия долгого восстановления. Мое тело затратило слишком много сил и ресурсов на заживление этих ужасных солнечных ожогов… и теперь лихорадочно требует восполнения. Самой мощной подпитки. Проклятая физиология, черт бы ее побрал…»       Но где-то в глубине души она отлично понимала — дело крылось не только в этом. Подобные мысли навещали её и раньше. Короткие вспышки неконтролируемого желания, когда она вдруг ловила себя на том, что слишком долго и пристально рассматривает линию его подбородка и челюсти, представляя, как касается их губами. Или же, словно завороженная, следит за тем, как одинокая капелька пота медленно скатывается по его шее. Ей всякий раз удавалось погасить эти искры ещё до того, как они разгорались в полноценное всепоглощающее пламя. Однако теперь наваждение набирало силу, и её собственный вымотанный голод в паре с моральной усталостью, к сожалению, являлся лишь дополнительным горючим топливом для этого разгорающегося костра. «Они никогда не задерживались надолго… Его присутствия обычно вполне хватало… Его безоговорочная, трогательная готовность делиться своей кровью по капле, когда это было действительно необходимо — было тем, что помогало мне держаться и оставаться в рамках…»       Воспоминание о том, как Коди однажды позволил ей пить из своего запястья — акт полной, абсолютной близости и безграничного доверия — заставило её сглотнуть снова, на этот раз с ощутимой, режущей болью в горле и сдавленным стоном. «Но теперь… теперь я вынуждена отказаться даже от этой крошечной помощи. Слишком опасно. Слишком велик риск потерять последние остатки контроля и навредить ему. Кто бы мог подумать, что моё неистовое желание защитить его, уберечь, превратится в такую изощрённую… пытку?»       Она судорожно сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони. «Я должна выстоять. Должна держаться. Ради него. Ради нас и нашего будущего. Я сильнее и умнее этого.»       Но когда её взгляд снова безвольно отыскал Коди в готовой продолжить путь шумной толпе, она ощутила, как что-то внутри неё сжимается от болезненной, разрывающей смеси нежной любви и жгучего влечения. Словно две стороны одной и той же проклятой монеты, которую ей приходится нести.

***

      Коди сидел на корточках, его поза была скованной и зажатой, но теперь не столько от физической усталости после долгого перехода по пересеченной местности, сколько от охватившего его парализующего смущения. Пальцы нервно теребили беззащитную сухую травинку, разрывая её на мелкие кусочки, которые тут же осыпались на землю, как конфетти, между его видавшими виды кроссовками. Он упорно избегал прямого взгляда на Софию, его глаза цвета весенней травы блуждали где-то в области её плеча. Затем перескакивали на ближайший куст, на свои руки — куда угодно, только не на её ожидающее лицо. — София… Я, вообще… что хотел сказать…— он начал и тут же запнулся, скомкав очередную ни в чем не повинную травинку, — я… я хочу… …пригласить Кас на… ну, знаешь… свидание. — Он выдохнул это почти шёпотом, и кончики его ушей до нелепости покраснели под чёрными прядями волос. Само слово «свидание» казалось ему чужим, громоздким, неловким и слишком уж взрослым. Непредназначенным для такого мальчишки, как он. «Чёрт… Да что это со мной?! Что я творю? Никогда бы раньше не подумал, что вообще способен на такое… Просто подойти к едва знакомой девчонке и выпалить это вслух… Как какой-то бахвалистый герой из третьесортной манги… Я же не умею этого!»       Его взгляд снова и снова украдкой скользил в сторону, где осталась Локсар, боясь, что его подслушают или — что было в тысячу раз хуже — что она сама как-нибудь догадается. — Просто… — он запустил руку в волосы, откидывая непослушную чёлку со вспотевшего лба, — …никак не представляется нормальной возможности. Где тут, в этой богом забытой глуши, можно хоть что-то… ну, организовать? — Его голос сорвался на полуслове, и слова начали путаться и спотыкаться во рту. Каждое слово давалось ему с огромным трудом, словно он выкорчёвывал их из самого сердца.       София слушала его, сидя на земле и подогнув под себя сегодня обутые в простые кожаные сапожки ноги. Она обнимала колени, а её лицо выражало глубокую концентрацию, словно ей доверили государственную тайну наивысшей важности. От которой, к тому же, зависели судьбы миров. Её волчьи ушки настороженно подрагивали, улавливая каждую нотку в его голосе. Каким-то шестым, звериным образом она чувствовала, что сейчас происходит нечто гораздо большее, чем просто детский, несерьёзный разговор об ухаживаниях. — Если хочешь… я бы могла поговорить с леди Айлой, — предложила она тихо, но с внезапной для её характера уверенностью. — Ночью мы, скорее всего, разобьем лагерь у знаменитого Серебряного водопада. Там… там очень красиво, правда. Лунный свет отражается в его сверкающих, как алмазы, брызгах, создавая эффект непрекращающегося дождя. Поэтому он так и называется. — Она взяла с земли сухую палочку и начала тщательно вычерчивать ею на податливой земле детализированную схему местности, словно разрабатывая продуманную до мелочей военную операцию, достойную пера самого Сунь-Цзы. — Мы могли бы всё организовать прямо там. В нашем племени многие пары помогают друг другу в таких… важных делах. Они могли бы принести еды, украсить место цветами и светлячками, или даже посторожить по периметру, чтобы никто посторонний не смог помешать и нарушить…       Коди смотрел на её рисунки, и в его глазах мелькала смесь надежды и паники. «Все племя будет знать… все эти оборотни будут смотреть… на нас… на меня… на мою неуклюжесть…» — но тут же, как маяк в кромешной тьме, он вспомнил её принимающий и ободряющий взгляд. С неимоверным усилием сглотнул образовавшийся в горле колючий комок, сдерживая рвотные позывы. — Только… чтобы всё получилось идеально. Чтобы я ничего… случайно не испортил. Она… она заслуживает чего-то особенного. Я… я даже не знаю, с чего начать…"       София понимающе кивнула. — Не переживай так. Всё получится, вот увидишь. Больше веры в себя. Все пары у нас очень счастливы. И ваша будет самой счастливой на всем белом свете. Я обо всем позабочусь. — Она сказала это с такой уверенностью, что Коди невольно улыбнулся — кривовато, но совершенно искренне. Впервые за этот бесконечный день. «Может быть… может, и правда… у нас всё получится? Может, это не такая уж и безумная идея?»

***

      Касуми шла, опустив голову и уставившись прямо себе под ноги, словно каждый мелкий камешек и трещинка на утоптанной тропинке требовали её внимания. Воздух вокруг неё вибрировал от холода, образуя лёгкое мерцание, похожее на танцующие в солнечных лучах микроскопические кристаллы. Это создавало вокруг её фигуры едва заметный, но зловещий и отталкивающий ореол. Даже издалека было очевидно — она не просто не в духе. Она воплощение бури, готовой обрушиться на первого встречного. Готовый в любой момент проснуться вулкан. Члены племени, встречавшиеся на пути, отшатывались в сторону и поспешно расступались, освобождая ей дорогу от греха подальше. Безошибочно чувствуя исходящую от неё почти первобытную энергию, не обещавшую ничего хорошего.       Коди, заметив её приближение, вскочил на ноги, словно ужаленный, торопливо смахнув с джинсов прилипшие травинки и сухие листья. Его зелёные глаза, нашедшие её, сузились от мгновенно вспыхнувшего беспокойства. — Кас? Что случилось? Что-то произошло? — Неуверенно пробормотал он, вглядываясь в её осунувшееся лицо.       Она остановилась всего в паре шагов от него, так и не подняв головы. Её взгляд был устремлён в землю. Пальцы одной руки вцепились в запястье другой, потирая кожу в нервном тике почти до красноты. — Всё в порядке, — её голос прозвучал приглушённо, слишком монотонно, чтобы быть правдой. Он был похож на обманчиво гладкую поверхность озера, под которым скрывалась бурлящая пучина. — Просто немного… перегрелась на солнце. И устала. Сильно устала. — Она сделала короткую, неестественную паузу, будто каждое слово давалось ей с огромным трудом. — Ты… готов продолжить путь? Мы уже скоро должны тронуться.       Но каждая клеточка её тела кричала об обратном. Она была похожа на сжатую пружину, готовую вот-вот лопнуть. И Коди, знавший её лучше, чем кто-либо, сердцем видел это.       Осознавая её пограничное состояние, Коди вместо новых вопросов совершил неожиданный для них обоих поступок. Он осторожно наклонился вперед и мягко, несмело коснулся губами её щеки, у самого края капюшона. Невесомое, как прикосновение крыла бабочки. Но оно все равно заставило Касуми вздрогнуть и непроизвольно прикрыть один глаз.       Она отшатнулась, прижав ладонь к тому месту, где только что были его губы. — Почему ты?.. — её голос прозвучал сбито, выдавая смятение.       Коди отступил шаг, давая ей личное пространство. Его собственные уши слегка порозовели. — Просто хотел подбодрить, — он пожал плечами, стараясь казаться небрежным, но в его зелёных глазах читалась искренняя забота. — Как это обычно делаешь ты, когда я зависаю, копаюсь в себе и думаю о всякой ерунде…       Затем он протянул ей свое согнутое в локте предплечье, выпрямляясь во весь свой ещё невысокий рост. Словно бравый рыцарь, предлагающий даме руку. — Миледи? Позвольте сопроводить вас до места назначения с должными почестями. Обещаю, путь будет безопасным.       Касуми чувствует, как все внутри постепенно начинает таять, сменяясь приятной волной благодарности. В уголках её губ появилась лёгкая, чуть печальная улыбка. — Не ожидала от вас такой галантности, милорд, — она церемонно приняла его руку, положив пальцы на локоть.       Через сквозь тонкую ткань она ощутила твёрдость его еще не окрепших мышц. Хорошо знакомый контур, который неизменно даёт ей чувство опоры и дома. Как она могла осквернить эту чистоту своими мерзкими желаниями? «Он ничего не знает… и слава всем богам. Нужно срочно взять себя в руки. Не показывать ему ничего. И перенаправить эту… чертову энергию в другое русло».       Она уже мысленно составляла план действий, как если бы он был кислородным баллоном. «В следующий раз… нужно будет уйти глубже в лес и дольше поохотиться. Отыщу самого свирепого вепря или хотя бы лося. Чтобы дикая усталость от погони и выброс адреналина вытеснили все эти глупые непотребные мысли». — Её пальцы сжали его локоть чуть сильнее. — «Нужно больше движения. Тренировок до седьмого пота. Чтобы каждая мышца в моем теле горела и молила о пощаде, а не… не о другом».       Она глубоко вздохнула, стараясь изо всех сил вытеснить из своей головы остаточные, волнующие, запретные образы. Сосредоточившись на окружающей ее реальности: на шероховатой ткани под пальцами, на звуке его дыхания рядом, на запахе сосновой хвои и дымке от дальнего костра. «Любой ценой. Перенаправить эти чувства. Заняться чем угодно. Бой. Бег. Растяжка. Главное — вымотать это тело в хлам. Тогда инстинкты хотя бы немного уснут и даруют мне хоть какую-то передышку.»       А Коди, напротив, от прикосновения её ладони ощущал привычный прилив сил и бодрости. Этакое благословение принцессы и по совместительству соулмейта. Правильное ощущение её руки на его локте отогнало прочь остатки его собственной усталости, наполняя лёгкие ветерком. Он выпрямился, расправил плечи, его шаг стал твёрже, лицо расцвело. Одно её присутствие, возможность быть ей нужным, давало ему стимул идти вперёд через что угодно. Она рядом — это все, что имеет значение. «С ней всегда всё намного проще. С ней я чувствую, что могу все. И не потому, что я теперь на какую-то треть кошак.»       Касуми шла рядом с Коди, её пальцы всё ещё лежали на его локте, но душой она была далеко. Вокруг них кипела привычная, шумная, полная жизни деятельность племени — беззаботный смех детей, оживлённые переговоры у потрескивающих костров, аппетитные запахи готовящейся на огне простой еды. Но до неё долетали лишь отдаленные, приглушенные, как из другого мира, отголоски этого всеобщего праздника жизни. «Почему это всегда происходит именно со мной? Словно на мне есть какая-то метка, незримая печать, которая приглашает всё тёмное, греховное и искусительное прямо к моему порогу. Все, что так или иначе желает погубить меня».       Её свободная рука непроизвольно потянулась ко лбу, к тому месту, где иногда проявлялся ромбовидный голубой кристалл. Символ её высокого титула и одновременно вечного бремени. «Словно у меня на самом деле написано что-то вроде «Добро пожаловать, вся нечисть!» светящимися буквами, для всякого рода пороков и соблазнов. Для голода, который я должна постоянно усмирять. Для тьмы, что живёт внутри меня, ожидая своего часа. Может это… моя судьба…? Мой крест?»       Глубоко вздохнув, она устало закрыла глаза на мгновение, позволяя векам сомкнуться. отгородиться от внешнего мира. Шёпотом, почти беззвучно, её губы произнесли старую, почти забытую, детскую мантру. Нечто среднее между молитвой о спасении и заклинанием защиты, которому её когда-то, давным-давно, научила старшая сестра в те редкие моменты, когда она ненадолго возвращалась домой. Слова были обрывистыми, словно разломанные на мелкие острые кусочки льдинки: «Лёд внутри… пусть сковывает… усмиряет греховное пламя…сжимает сердце в бриллиантовые оковы… тишина и холод… только тишина и холод…»       Она чувствовала, как крошечные кристаллики инея образуются на кончиках её ресниц, заставляя их слипаться. «Держись. Осталось совсем немного перетерпеть. Нужно просто дождаться ночи. Когда появится возможность, одной уйти в тёмный, спящий лес и выследить достойную дичь. И тогда всё вернётся на круги своя. Временно. — Её пальцы снова, почти жадно сжали рукав футболки Коди, неосознанно ища опору в его твердости и верности ей. — Раз уж я так склонна к этому… этому низменному греху, придётся искать другие, более жестокие выходы. Охота. Тренировки до полного падения. Всё что угодно, только не это. Лишь бы не направлять это… на него. Никогда не на него».       Она медленно открыла глаза. Её обычно ясные, как озёра, голубые зрачки сейчас казались темнее и пустыннее, словно в них отражалось беззвёздное ночное небо.       Но в них появилась и знакомая решимость отважного бойца, знающего все свои слабости и недостатки, но готового сражаться с ними снова и снова, чтобы стать сильнее. «Перенаправить. Контролировать. Всегда контролировать. Всегда. Это мой путь»

***

      Путь продолжался, и на сей раз переход казался поистине бесконечным. Настоящим испытанием на прочность. Словно дорога нарочно извивалась и растягивалась под их ногами, испытывая каждую крупицу их терпения и воли. Коди шёл, почти полностью опираясь на Касуми, так как его шаги становились все более заплетающимися, словно у пьяного. Девушка чувствовала каждое малейшее его движение, каждый перенос веса с ноги на ногу, с обострённой чуткостью. Как его плечо всё больше утопает в её хватке, как вес его тела становится почти ощутимой, но добровольно принятой ношей, о которой она ничуть не жалела.       Солнце начало медленно клониться к зубчатому горизонту, окрашивая небо в тёплые оттенки расплавленного янтаря, кровавого пурпура и бледного периска. Длинные, косые, искажённые тени от скал и причудливо изогнутых, почти сюрреалистичных деревьев-карликов протянулись поперёк их пути. Создавая захватывающую, постоянно меняющуюся мозаику из света и бархатной тьмы. Воздух заметно остыл, принося долгожданное, живительное облегчение от дневной удушающей жары. Но пыль, поднятая сотнями лап и ног, всё ещё висела в воздухе густой взвесью, заставляя Коди время от времени подавлять сухой, раздирающий горло кашель, который сотрясал все его тело спазмами. Он прикрывал рот ладонью, стараясь не привлекать лишнего внимания. Хотя каждый вздох казался шпилькой в груди.       Дорога повела их вверх, почти под сорок пять градусов. По каменистому, осыпающемуся и крутому склону, где каждый шаг отзывался жжением в икрах и ноющим напряжением в затекших, одеревеневших бёдрах. Острые, скользкие камни, глыбы и сколы под ногами были неустойчивыми, то и дело выскальзывая из-под подошв. Норовя подставить подножку и сбросить в пропасть, куда скатывались и сыпались вниз мелкие камушки. В очередной раз мальчик споткнулся о выступающий, покрытый сизо-зелёным лишайником, валун. Камень поддался и его тело беспомощно пошатнулось ладонями вперёд, грозясь рухнуть на землю лицом в острый щебень.       Но Локсар, как всегда, была начеку. Она подхватила его под руку, перенесла центр тяжести и шагнула боком, остановив его падение одним мощным толчком бедра. Даже не пошатнувшись при этом. — Держись крепче. Я же с тобой. Мы уже почти на месте. Ещё один заход — и мы у гребня.       Она чувствовала, как он всё больше и больше опирается на неё, отдавая ей своё равновесие. Бедро прижималось к её боку и она автоматически перестраивала шаг. Его доверие к ней было абсолютным и он уже не пытался выправиться сам, позволяя вести их дальше. Пальцы Коди вцепились в её руку чуть выше локтя с такой силой, что даже сквозь ткань перчатки она ощущала каждую его пястную косточку и сухожилие.       Её взгляд скользнул по его измученному лицу, залитому тусклыми лучами заходящего солнца. Она заметила, как он стиснул зубы до скрежета, пытаясь скрыть растущее истощение. Капельки пота безжалостно стекали по его вискам, оставляя светлые дорожки на запылённой коже, словно беззвучные слезы. «Как всегда, в своем репертуаре… Упрямый до самого конца. Готов упасть замертво, но никогда, ни за что не признается открыто в своей слабости. Не попросит помощи. За это я его и люблю. Это делает его… им. И в то же время, иногда это жутко бесит.» — Мы шли часами… кажется, целую вечность… без единой нормальной остановки… даже чтоб присесть… — голос Коди прозвучал сдавленно и хрипло, словно он только что выбежал из задымленного помещения. Он с видимым трудом вытер рукавом обильный пот со лба и тут же скривился, ощущая липкую влагу на коже. — Чёрт… Я больше не могу… У меня не осталось сил…       Его дыхание было частым и свистящим, словно он только что пробежал многокилометровый спринт с препятствиями, а не просто шёл пешком по ухабистой дороге. Он едва поднимал голову, уставившись полуприкрытыми глазами под ноги, которые казались ему ватными, непослушными колодками, привязанными к телу против его воли.       Его обычно колючие, как ёжик, волосы теперь были мокрыми. Челка распалась на пряди и прилипла ко лбу, а остальные к вискам. Лицо раскраснелось, а на тёмной футболке проступили пятна на груди, подмышками и по линии позвоночника, будто он вылез из воды. — Да брось. Не кори себя. Они просто привыкли к таким переходам, — голос Касуми звучал как охлаждающий бальзам, разливаясь по его сознанию. Она слегка пожала плечом, осторожно, чтобы не нарушить его и без того шаткое равновесие. — Могут идти целыми днями без устали, как заведённые. Плюс, не забывай, что они оборотни. Их скорость и выносливость — естественное, данное от рождения, преимущество, заложенное в них самой природой.       Она на мгновение замолчала, давая ему перевести дух, прежде чем добавила с ободряющей улыбкой в голосе, которую он слышал, даже не видя её лица: — А ты, напомню, всего лишь ведьмак. Обычный человек, хоть и связанный со сверхъестественным. И ты идешь пешком плечом к плечу рядом с ними, до сих пор не свалившись с ног. Даже не отстав. Это о многом говорит, Коди.       Взгляд Локсар, до этого прикованный исключительно к Вейлу, наконец оторвался от него и устремился вперёд, на растянувшееся по извилистой, живописной горной тропе племя. Её острый глаз внимательно, как полководец, отслеживал ритм движения. Слаженный, отлаженный, как хорошо смазанный часовой механизм, где каждый член стаи, от мала до велика, знал своё место и функцию.       Её распущенные волосы цвета неба, слегка колыхались в такт её ровным, несокрушимым шагам. Мерцая и переливаясь в последних лучах заходящего солнца. На её лице, обрамлённом с одной стороны длинной чёлкой, не было и тени усталости. Лишь спокойная сосредоточенность и лёгкая, почти незаметная улыбка, тронувшая уголки губ, когда солнце наконец начало терять свою жгучую, невыносимую силу.       Она чувствовала себя великолепно, почти порхая — прохлада наступающего вечера была ей куда приятнее и роднее дневного палящего зноя. Решительным движением она расстегнула свою куртку с меховой опушкой и обвязала вокруг пояса, позволив её рукавам свободно болтаться у бёдер. Приятный, свежий ветерок коснулся её шеи, скользнул по открытой талии и плоскому животу. «Наконец-то… можно дышать полной, свободной грудью и просто наслаждаться красотой наступающего вечера». — Она закрыла глаза на секунду, наслаждаясь моментом относительного мира.       Коди, наоборот, всё ещё изнывал от остаточного жара и костной усталости. Она затуманивала сознание и заставляла руки дрожать, а перед глазами плясать тёмные пятна. Он шёл, опустив голову подбородком на грудь, почти не замечая меняющегося, живописного пейзажа вокруг, сосредоточив все оставшиеся силы на том, чтобы просто не рухнуть и сделать следующий шаг, за которым должен был последовать еще один.       С трудом подняв свои опухшие веки, он посмотрел на неё затуманенным взглядом, и его губы слабо шевельнулись. В его голосе отчетливо читалось изумление, смешанное с горькой, детской завистью: — Ты… ты тоже ни капельки не устала, — прохрипел он, и его голос звучал так, будто его переехал каток, перемалывая связки. Или он пел на многочасовом концерте, не давая им ни секунды передышки.       Касуми коротко, деловито кивнула. — Да, я в полном порядке. Вечер — моё время, — она пожала узкими плечами, как бы извиняясь за свою врожденную выносливость.       Коди, собрав волю в кулак, сделал ещё несколько шагов, и его ноги подкосились, неспособные держать вес. Он остановился, согнувшись пополам и опершись ладонями о колени. Его спина тяжело вздымалась, пытаясь вобрать в себя хоть немного свежего воздуха. — Мне кажется, мои ноги отвалятся в любую секунду, и я останусь здесь навсегда, — он почти простонал эти слова, и его голос позорно сорвался, визгливо выдавая его переходные метаморфозы. Он смущённо, надсадно кашлянул, пытаясь вернуть голосу прежнюю твёрдость, и потёр шею.       Глаза Касуми слегка округлились от неожиданности такой откровенной жалобы и того, как тонко сейчас прозвучал его голосок. — Я… — он замолчал, уставившись куда-то в сторону своих поношенных кроссовок, не в силах встретиться с ней взглядом. — Не будешь ли ты… очень против… если я попрошу тебя стать немного… больше и… понести меня на себе? — произнес он на одном дыхании, выдыхая все это в землю. «Боги, я сейчас умру от стыда, и она будет вынуждена тащить моё мёртвое тело по всему этому бесконечному лесу, как мешок с картошкой», — пронеслось в голове у мальчика, пока он неотрывно наблюдал, как его девушка сосредотачивается, готовясь к предстоящему превращению. — «И самое унизительное — она сделает это со своим обычным, невозмутимым выражением лица, с каким делает всё остальное в этой жизни».       Касуми согласно кивнула, скинула с плеч потертый рюкзак и протянула его Коди. — Подержи, пожалуйста. Мне нужно сосредоточиться.       Она закрыла глаза, её лицо вмиг стало маской концентрации: брови сдвинулись к переносице, образуя складку. Воздух вокруг замер и на мгновение показалось, что вот-вот произойдёт знакомое преображение — тело вытянется, наполнится силой…       Но вместо этого её фигуру окутали мерцающие, полупрозрачные голубые лепестки. Они кружились, образуя сияющий ореол. И когда дымка окончательно рассеялась, перед Коди вновь стояла маленькая девочка в простом голубом платьице и дешевых сандаликах, едва достающая ему до пояса. Её волосы, теперь короткие и пушистые, едва касались худеньких плеч. — Не сработало… опять, — её голосок прозвучал жалобно и обиженно, с самой настоящей, детской, капризной ноткой. Она смотрела на свои крошечные ладошки, сжимая и разжимая кулачки, изучая каждый пальчик по очереди, словно проверяя, точно ли они ее. Затем от всей души топнула ножкой, отчего подол её платьица взметнулся и заколыхался.       Коди, забыв на мгновение о разлитой во всем теле боли, со скрипом присел перед ней на корточки, отчего его коленки затрещали словно старые, рассохшиеся половицы. Опираясь руками на бедра, пытаясь быть с ней на одном уровне. — Эй… Ну ничего страшного. Не расстраивайся так. Ты выглядишь… мило. — Он покраснел, осознав, что ляпнул, и поспешно добавил, махая руками: — В смысле… как-нибудь справимся! Я могу еще чуть-чуть потерпеть.       К ним, переминаясь с ноги на ногу, подошла София. Её золотистые подвижные ушки подрагивали, улавливая каждую ноту в их голосах, а хвост слегка вилял из стороны в сторону. — У вас там… всё хорошо? — тихо спросила она, переводя взгляд между Касуми в детском облике и едва держащимся на ногах Коди.       Локсар повернулась к ней, и на её маленьком личике появилась тёплая, хоть и немного уставшая улыбка. — Не совсем. Но мы справимся. Не переживай. — Мне говорили… трансформация лучше всего удается тогда, когда ты не зацикливаешься на ней слишком сильно. Отпускаешь контроль. — её пальцы теребили край туники. — Если много думать, получится или нет… это может помешать процессу, создать блок.       Касуми внимательно посмотрела на неё, и её взгляд смягчился. — Спасибо, София. — Она сделала паузу, добавляя с искренней теплотой: — Ты мудра не по годам.       Услышав похвалу от Локсар, девочка-оборотень залилась румянцем до кончиков заострившихся ушей и потупила взгляд, но на её пухлых губах дрогнула счастливая улыбка. Её хвост завилял чуть энергичнее. — Эй! Вы так останетесь позади! — донесся до них громкий голос Рин. Серебристая волчица нетерпеливо смотрела на них с передовых позиций каравана. — Мы уже идём! Никуда не денемся! — также громко отозвалась Касуми. Воздух вокруг снова заструился голубоватым маревом, и через мгновение перед ними стояла уже её обычная форма, в прежней практичной одежде и ниспадающими чуть ниже пояса волосами. — Угх… — Коди с самым обречённым и несчастным видом, какой только можно себе представить, застонал и поднялся на ноги. Каждый мускул кричал о протесте, и он снова в полной мере ощутил всю неподъёмную тяжесть собственного тела. «Вот и всё. Финиш. Конец моему достоинству», — обреченно промелькнуло у него в голове.       Локсар с едва заметным вздохом повернулась к нему. — Ладно, переходим к плану Б. — Она развернулась к нему спиной и присела, согнув колени. Опуская центр тяжести, распределяя вес на ноги и подставляя спину. — Забирайся на борт, солдат. Донесу тебя до стоянки как ценный груз.       Коди колебался всего секунду, его щёки горели от смущения. «Выбора всё равно нет». — Только не несись слишком быстро, ладно? А то я свалюсь на первом же повороте.       Она уже приготовилась взвалить его на себя. Спина — щит, ноги — опора, руки — крепёж. Практично, надёжно, проверено столетиями. И ему больше не придется чувствовать себя ещё более неловко от того, что его ведут под руку, как ребёнка. Её руки потянулись к его ногам, чтобы помочь забраться. Пальцы сжали его икры на мгновение, проверяя готовность, поправив положение стопы, будто закрепляя анкер. В общем, её задача — помочь ему устроиться поудобнее и принять устойчивое положение.       Но в этот момент её взгляд, скользя по его спине, поднялся к шее, и упал на случайно обнажившуюся область его ключиц. Всё вокруг поплыло. Звуки окружающего мира затихли. Коди, пытаясь стереть липкий пот с шеи, неловко подтянул край своей футболки. Она, шурша о кожу, заскользила вверх, обнажая не только ключицу, но и часть грудной клетки. Искрящуюся от крошечных тысяч капелек пота, словно полированная.       Одна единственная круглая капля медленно, почти церемонно, повиснув на самом краю и задержавшись, скатилась по плавному изгибу ключицы и безвозвратно исчезла в складках темной ткани. Её глазам, с внезапно сузившимися до вертикальных щёлочек зрачками, были прекрасно видны мельчайшие, сокровенные детали. Как через микроскоп. Ритмичная пульсация вены на шее, тонюсенькие голубоватые прожилки под кожей, едва заметное движение крови прямо под поверхностью. Его грудь прерывисто вздымалась и опускалась в такт участившемуся, сбившемуся дыханию. Каждый вдох и выдох казались ей оглушительными, словно работа мехов.       И тут же, как удар хлыстом по обнажённым нервам, накатила знакомая волна — сладкая и пугающе навязчивая, разливаясь по жилам. «Какое… восхитительное зрелище», — отозвалось где-то в глубине черепа с животной прямотой, заставив её судорожно сглотнуть. — «Так близко… так доступно… прямо здесь, под рукой…»       Касуми показалось, будто её ударили разрядом тока от затылка и вниз по всему позвоночнику. Её рука прикрыла рот. Подступающая слюна была обильной и густой, а в горле стоял удушающий комок потребности. Мышцы её горла затряслись в немом спазме. «Нет. Нет-нет-нет-нет. Не он. Только не он», — бешено твердила она себе, чувствуя, как озноб пробегает по всему телу.       В горле встал плотный ком, перекрывая дыхание. Её глаза расширились, зрачки сузились до булавочных головок, отражая внезапно обрушившееся на нее осознание. «Те ребята были правы.» — Мысль пронзила сознание, как игла. Они, сородичи-хищники, чувствовали это в ней — тот самый неукротимый голод, что прятался под слоем цивилизованности, лишь притворяясь спящим. «Оно и не мудрено. Они ведь тоже плотоядные по своей сути. Распознают сородича по запаху. Да, я могу физически выживать, питаясь животными. И то, даже не убивая, а лишь… подпитываясь. Не страдать от жажды или ломки. — Она с усилием сглотнула, пытаясь протолкнуть ком. — Если, конечно, делать это достаточно регулярно, без длительных перерывов. Но это не значит, что мне нравится эта бесконечная диета. Это все равно что жевать картон, когда рядом, в двух шагах, стоит изысканный пир на ножках. Да ещё и с божественным ароматом. Но у меня достаточно силы воли и самообладания. — Она резко выпрямилась, делая глубокий вдох. — Достаточно, чтобы продержаться. Чтобы не сорваться в самый неподходящий момент. Я не хочу причинять ему боль. — Этот довод был самым весомым, самым железным аргументом, последним бастионом. — Не хочу, чтобы этот… этот извращённый голод коснулся даже волоска на его голове.»       Образ Коди — уже и так страдающего — встал перед мысленным взором. Само действенное лекарство от любой, даже самой нестерпимой жажды. «Он доверяет мне свою жизнь. И я не предам это доверие. Никогда и ни за что.»       Но легче, конечно, сказать, чем сделать. Касуми стояла, словно гвоздями пригвождённая к земле. Ощущая, как внутри неё разворачивается эпичная битва. Это было похоже на самое изощрённое, дьявольское искушение. В голове пронеслась визуализация: словно со старинной религиозной картины с самим Иудой. Словно сам демон обжорства Вельзевул воссел на её плече и шептал множеством шипящих голосов прямо на ухо, соблазняя забыть обо всём на свете — долге, любви, семье и будущем, — ради одного-единственного глотка. «Этакое искушение святого Антония в пустыне. Только вместо хлеба и рыбы — его трепещущая плоть. И горячая, обжигающая губы кровь вместо кислого вина из церковного кубка. И жажда при этом не утоляется, а только разгорается с новой силой, требуя всё больше и больше.» — её мысли путались, приобретая почти поэтичный оттенок.       Иначе никак нельзя было описать это двойственное влечение, которое её чистая, настоящая любовь к нему разжигала до неистовства. Каждое нежное чувство, каждый трепетный взгляд, каждая улыбка теперь будут подливать масла в огонь, создавая порочный круг. Чем сильнее любовь — тем острее аппетит.       Теперь она не могла смотреть на него лишь как на возлюбленного или даже произведение искусства. Её взгляд автоматически выискивал то, что раньше оставалось незамеченным для сознания, но фиксировалось подсознанием. Сладострастную пульсацию вены на шее, ритм дыхания, каждую драгоценную каплю пота. Словно это были детали натюрморта, предназначенного не для созерцания, а для деликатного… поедания. «Это сводит меня с ума. Разрывает изнутри пополам. Не знаю, сколько еще выдержу…»       Коди, заметив её скованность и отрешенный взгляд, нахмурился. На его лбу легла складка. — Кас? — его голос прозвучал тише. — Эй, с тобой все в порядке? Что-то не так? — с этими словами он положил свою ладонь ей на плечо и слегка надавил, пытаясь вернуть к реальности.       Но для девушки это обычно такое желанное и успокаивающее прикосновение, теперь ощущалось как раскалённое докрасна железо. Что прожигает ткань и кожу. Она вздрогнула всем телом, едва сдержав порыв отпрянуть, как ошпаренная. Её кожа буквально загорелась там, где его пальцы лишь слегка коснулись ее.       Она медленно, будто на шарнирах, обернулась к нему, и на её лице растянулась натянутая, безжизненная улыбка, не дотягивающая до её широких глаз. — Всё просто отлично! полный порядок! — её слова выскочили скороговоркой, звуча неестественно высоко и фальшиво, как у плохой актрисы. — Просто… старые ожоги ещё немного побаливают. Кажется, я не смогу тебя понести. — Она сделала паузу, сглотнув, и добавила уже тише: — Потерпи ещё немножко. Совсем чуть-чуть. До следующего привала. Обещаю. Ты сможешь там отдохнуть.       Её глаза хаотично бегали по сторонам, пытаясь найти точку для фокусирования. Ближайшее высокое дерево, пушистое облако в далеком небе, трещину в скале. Что угодно, только не стоящего перед ней мальчика, чьё присутствие было для неё сейчас одновременно блаженством и пыткой.       Коди недоумённо хлопал глазами, его рука с бессильно свисающими пальцами медленно опустилась, повиснув в воздухе. Он прекрасно видел, что она нагло, прямо в глаза, лжёт ему. «Что за чёрт? Сначала сама предлагает помочь, а теперь вдруг отнекивается…»       Но он лишь покорно кивнул. — Ладно… — он отступил на шаг. — Как скажешь. «С ней явно что-то не так. Но давить и требовать объяснений не буду. Если не хочет сейчас говорить… значит, на то есть веская причина». — Его пальцы постучали по шву джинсов. — «Надеюсь, это не связано со мной…»       Коди поднял рюкзак и накинул его ей на спину, стараясь не касаться тела. Пальцы бережно поправили лямки на её плечах, убедившись, что ничего не перекручено и не давит. — Держи своё барахло.       Он глубоко, со свистом вздохнул, и в этом звуке слышалась вся его капитуляция перед ней. Перед её отстранённостью, которую он не понимал, но был готов принять. Потому что это она. «Вот и всё. Точка,» — пронеслось у него в голове с горьковатой покорностью. — «Я всегда сдаюсь без боя, когда дело касается её. Отступаю первым. Она всегда одерживает верх надо мной.»       Он был поддающимся магнитом, а она — его неоспоримым плюсом. Противоположности, что притягиваются с необъяснимой силой, против которой его жалкая, мальчишеская воля — ничто.       Его пальцы потянулись к пряжке нагрудного ремня, чтобы защёлкнуть. И в этот миг его ладонь скользнула вниз, случайно, легчайше задела тонюсенькую полоску её оголённой кожи между краем перчатки и коротким топом.       Он почувствовал, как мышцы под его пальцами вздрогнули. Лёгкое, почти незаметное со стороны движение, но для него оно было громче любого истошного крика. Она не отшатнулась, но всё её тело — плечи, шея, спина — на мгновение окаменело, застыв в оборонительном напряжении.       Ведьмак машинально отдернул руку от огня. Его собственный вздох был тяжёлым, полным обиды и досады — не на неё, ни в коем случае, а на самого себя. «Я опять сделал что-то не так? Почему она вдруг… терпеть не может, когда я к ней прикасаюсь?»       Он отвернулся, делая вид, что поправляет свой собственный, наполовину пустой рюкзак, но на самом деле пряча расстроенное выражение лица. Атмосфера между ними вдруг стала неловкой, как после ссоры, и он не знал, как это починить или разрядить.

***

      Теперь Касуми шла чуть впереди или строго сбоку от мальчика, немного правее, тщательно, с почти математической точностью вымеряя дистанцию. Делая на полшага короче обычно размашистые шаги и с лёгкой паранойей поглядывая через плечо. Словно они были заряженными разноимёнными полюсами огромного магнита. Невидимая сила одновременно притягивала и отталкивала их. Она держалась достаточно близко, чтобы быть на расстоянии вытянутой руки, если ему вдруг понадобится срочная помощь. Но при этом с выверенным интервалом, руки по швам, с запасом в те самые полшага, чтобы их локти, плечи, пальцы — вообще ничего — не соприкасалось даже случайно.       Если Коди по рассеянности сокращал дистанцию, она делала почти отскакивающий шаг в сторону, с вытянувшимся лицом. Как будто его невинная близость физически обжигала. Её движения стали угловатыми, словно у плохо смазанного робота. Плечи дергались по углам, кисти разворачивались рывками, шея поворачивалась с слышимым щелчком, подошвы её ботинок стучали по земле. На лице почти отсутствовала мимика — лишь легкое подрагивание ноздрей и плотно сжатые губы.       Когда ветер дул в его сторону, она задерживала дыхание, «запирая» свои легкие, не позволяя вдохнуть. Мышцы её шеи вздыбились, проступая темными штрихами под кожей, словно тросы. «Не чувствуй. Ничего не чувствуй. Забудь. Забудь. Забудь», — яростно твердила она себе сквозь стиснутые зубы, заговаривая саму себя. Но его пьянящий, пряный запах всё равно пробивался, словно неуловимый вор, от чего голова шла кругом и темнело в глазах. Он проникал в ноздри, обволакивал горло, проскальзывал через одежду, преследуя её.       Она маниакально, не отрываясь, следила за ритмичным покачиванием спин впереди идущих членов клана. Пытаясь загипнотизировать себя их однообразным движением, словно метрономом. Считала в уме их шаги, делая свой взгляд узкой «лазейкой» между их спинами. Слегка покачивалась на ходу на месте, пытаясь убаюкать и укачать себя в небытие. Часто моргала, сжимая и отпуская ремешки своего рюкзака. Лишь бы не смотреть на него. Не видеть, как кожа на его горле поднимается и опускается при каждом глотке воздуха. Как бусинки пота скатываются по вискам к острой скуле и исчезают за ухом.       Собственные руки она держала скрещенными низко у груди, одна кисть плотно прижата к другой, локти к бокам, с чуть выступившими запястьями. Это был защитный, почти монашеский жест. Попытка удержать себя от рокового искушения протянуть руку и прикоснуться. Прижав ладони друг к другу, большими пальцами, торчащими вверх, как свечи. Затем, поняв, что этого мало, она завела их низко за поясницу, перекрестив запястья и сжав пальцы в тугой замок, сковывая себя. «Никаких случайностей. Никаких нечаянных прикосновений. Никаких оправданий.».       Каждый её шаг, каждое микро-движение было продумано, рассчитано и направлено на создание максимальной, непреодолимой дистанции. Но это лишь подчёркивало, насколько сильно её тянуло к нему всем сердцем, душой и каждой клеткой тела. Это был немой, сложный танец избегания, где второй партнёр даже не подозревал о существовании строгих правил и пределов.       В мыслях Касуми уже прокручивала график будущих тренировок — до отключки сознания и блаженного забытья. «Сколько километров и кругов нужно пробежать? Интервальные спринтерские пробежки до тошноты. Прыжки через глубокие обрывы с риском для жизни. Сотни отжиманий на камнях. Подтягивания на низких ветках до срыва кожи с ладоней. Приседания с собственным весом, пока ноги не откажут. Тягa с камнями разного размера и чудовищного веса. Таскать их на плечах до хруста в позвоночнике. Уклоны, спарринги с невидимым противником, теневое боксирование до потемнения в глазах. Лазание по самым высоким и колючим деревьям. Ношение массивных, сырых брёвен на большое расстояние. Пока дыхалка не станет рвущейся на части, в горле не забьется кровавый ком и не возникнет першение, не возникнут кровавые мозоли, не натрутся до мяса ладони, не начнутся судороги в икроножных мышцах, не начнет ломать все тело. Бегать. Драться с собственной тенью. Поднимать камни, пока спина не онемеет. Что угодно, лишь бы выжечь это из себя дотла. Вытравить эту слабость».       Она вновь задержала дыхание, когда когда внезапный порыв ветра принес с собой концентрированную волну его запаха. В её легких щипало и горело от нехватки воздуха, но это было ничто, ерунда по сравнению с тем, как горела и пела в ее венах кровь. «Разогревая» лицо и уши до малинового румянца. Она пыталась не ощущать даже его ауру, успокаивающее энергетическое поле, прижимая ладони к вискам. Пытаясь заблокировать его совсем недавно такое умиротворяющее, нефритовое излучение. «Он совершенно ничего не понимает. Пусть так и будет». «Не может же от меня вонять как от загнанной лошади. Или пропотевшего гоблина», — в отчаянии размышлял Коди, украдкой поглядывая на Локсар, которая вновь отпрыгнула на почтительное расстояние, метров так пять. Делая вид, что с невероятным, почти научным интересом изучает окрестные скалы, прищурив глаза и приставив ладонь ко лбу козырьком, как следопыт. Его пальцы сминали край футболки, подкатывая ткань к ногтям и зажимая в кулак.       Он поймал встревоженный взгляд Софии, которая шла неподалёку, и тихо, почти шёпотом окликнул её, прикрыв рот ладонью: — Соф… Эй, Соф… — его голос звучал ломко, с подростковым стыдом и надрывом, и паузой между слогами. Девочка наклонила голову набок, чтобы расслышать его среди гомона каравана и шума ветра. — Скажи мне честно… как друг… от меня не слишком… то есть, не сильно пахнет? А?       Он бросил быстрый, неуверенный взгляд на тёмные пятен на своей одежде в районе груди и подмышек. Но не решился поднести ткань к носу и проверить самостоятельно. «Может, я реально воняю, как бегемот после марафона, а она слишком милосердна и воспитана, чтобы сказать мне это в лицо… Вот и отшатывается, как от чумного…»       София пристально посмотрела на Коди, затем на удаляющуюся спину Касуми. Её волчьи ушки мягко дрогнули, улавливая малейшие нюансы ситуации, невидимые для его неразвитого человеческого восприятия. Едва уловимые феромоны стресса, исходящие от полукровки. — С твоим человеческим запахом всё в полном порядке, — успокаивающе произнесла она. — Ты пахнешь… усталым, пропотевшим, но вполне здоровым мальчиком своего вида. Для человека после долгого перехода это более чем нормально. Но дело… явно совсем не в этом, поверь мне.       Она провела рукой по своей короткой, взъерошенной челке. «Как же ему это объяснить? Как деликатно, по-человечески сказать, что его собственная девушка сейчас борется не с его запахом, а с тем, что он для неё представляет? Самый желанный и запретный плод одновременно… Надо будет потом поговорить с ней самой.» — Дай ей время, — наконец выдохнула София, её слова прозвучали почти умоляюще. — Сейчас ей… ну, очень нелегко дается самообладание. Понимаешь? Представь, что ты не ел несколько дней, очень голоден, а перед тобой на столе стоит твоё самое любимое, идеально приготовленное блюдо, от которого, к тому же, исходит божественный аромат. Но тебе категорически, под страхом смерти нельзя к нему даже притрагиваться. — Она замолчала, понимая, что её сравнение вышло уж слишком буквальными двусмысленным, и поспешила добавить, махая руками. — В самом что ни на есть метафорическом смысле, естественно! Фигурально выражаясь!       Коди смотрел на неё, сдвинув брови. Его перегретый мозг отказывался воспринимать намёки. — Я… че-то совсем не врубаюсь, Соф. — Он бросил взгляд на Касуми, которая сейчас стояла поодаль, скрестив на груди руки. — Что я такого сделал не так? Я ее чем-то обидел? Скажи прямо.       София вздохнула. Ей явно придется очень хорошо постараться, чтобы не наломать дров. Ее хвост беспомощно опустился и поволокся по пыльной земле, как у побитой собаки. — Ничем. Абсолютно ничем, Коди. Ты всё делаешь правильно, как всегда. Просто… иногда быть тем самым «любимым блюдом» — это ох сложно и ответственно. И для самого «блюда», и для того, кто с голоду умирает. Поверь.       Она положила свою маленькую ладонь ему на плечо в жесте поддержки. — Просто будь рядом. Дай ей пространство. Когда она будет готова и справиться сама с собой, то обязательно вернётся к тебе. Сама. Вот увидишь.

***

      Касуми бросила все силы, делала всё возможное и невозможное, лишь как можно быстрее выбить из себя клещами ненасытный голод, превратив размеренное движение каравана в безудержный бег с препятствиями. В течение всего оставшегося перехода она вела себя как одержимая дурным духом: глаза выкатывались из орбит, взгляд застывший, губы беззвучно шептали что-то вроде: — Нет… Только не сейчас… Не сдамся… Не смей, тварь…       Она мчалась вперед с единственной целью — убежать от самой себя, словно у снайпера на прицеле. Да так, что пару раз у неё сводило икры и перекручивало мышцы, и сворачивало челюсть. Её тело стало послушным инструментом самоистязания. Готовым выполнить любой, даже самый жестокий приказ. Молотком, которым она пыталась выбить из себя дьявольское, разъедающее желание. Или пока этот молоток не расколет ее саму на мелкие части.       Она не просто шагала — она прокладывала себе путь, рвя пространство перед собой. Её ноги едва касались земли, отталкиваясь с такой мощью, что казалось, она не шла, а почти парила, скользя над поверхностью. Методично обгоняла другие, неторопливые семьи, оставляя за собой шлейф из недоумённых переглядываний, полных немого вопроса, вздёрнутых бровей, приглушённых шепотков и обрывающегося на полуслове смеха. Кто-то из матерей подтягивал к себе любопытных детей, указывающих на неё пальцами. — Мама, смотри!       На что старшие лишь поспешно отвели взгляд своих чад.       Её тело, некогда чистый храм, величественный собор души, теперь казалось ей опустошённым и поруганным, ибо она сама, своими нечистыми, греховными мыслями, открыла врата скверне. В её воображении, как обрывки дурного сна, всплывали образы: пустые алтари, где давно потухли свечи, запылённые иконы с потускневшими ликами святых, порванные, багряные завесы, больше не скрывающие ничего священного. Её кожа казалась облупившейся штукатуркой, обнажающей уродливую подложку, рёбра — массивными, но дающими трещины колоннами, и лишь осыпающаяся, изъеденная плесенью лепнина украшала когда-то безупречные формы. Проступали несмываемые пятна на священных реликвиях. И теперь лишь тотальное физическое истощение — до хруста в суставах, до рвотных спазмов от навалившейся усталости — могло стать её искуплением. Пот был омовением, ломота в каждой клеточке тела — её крестом, а каждая кощунственная, прорывающаяся мысль о нём — соскобленным с болью грехом. Маленькая, ежесекундная казнь ради хоть минуты молчания в её разрывающейся голове. Каждый прыжок через бурлящий, стремительный ручей, сопровождающийся брызгами в лицо и укусом воды в щиколотку, или рывок на нависающий валун, превращались в её личную молитву. Расставленные для равновесия руки, натужный толчок бедром, врезающиеся в кору пальцы — всё это были заклинания и обеты, способные, как она надеялась, отогнать всю эту погань, осквернившую её святилище, прочь.       Её глаза запали, лицо исхудало, очертились скулы и ввалились щёки, зубы были стиснуты так, что скрипели на весь лес. Она напоминала зависимого наркомана, который из последних, уже иссякающих сил бежит марафон, безуспешно пытаясь вырваться из плена тяги к заветной, смертельной дозе. Но её «доза» шла где-то совсем рядом, дышала тем же воздухом, смотрела на неё этими широко распахнутыми зелёными глазами. И это делало любое бегство, любую попытку скрыться — практически невозможной и бессмысленной. Ведь как можно убежать от того, что является частью тебя, что дышит у тебя за спиной?       Она карабкалась на каждый встречный холм не по удобной изгибающейся тропинке, а упорно напрямик. Продираясь через густые, колкие кустарники и насыпи рассыпающихся под ногами камней. Руки цеплялись за ветки, врезались в колючки кустов, колени и голени шкрябались о камни, оставляя кровавые полосы. Она карабкалась, подтягивалась на лопатках, вскарабкивалась локтями, впивалась ногтями в землю, щебень и песок скатывались у неё из-под ног. Она оставляла на своем теле след из тонких красно-голубых царапин и свежих, сочащихся ссадин. Эти рваные метки покрывали открытые предплечья, плечи, колени, щиколотки, Глубокие разрезы украшали её кисти, а в голубых волосах запутались хвоя и листья. «Тропы — для слабаков. Для тех, кто боится боли. А мне она сейчас нужна, как воздух».       Она сознательно, с мазохистским упоением добавляла себе лишние, совершенно ненужные движения. Подпрыгивала, чтобы дотянуться до низко растущей ветки, за которую иной раз цеплялась прядями волос с болезненным дёрганием. Сопровождаемая шорохом листьев, треском сухих веток и уколами в скальпе. Резко, без предупреждения меняла направление, бросаясь в непроглядные заросли, колючие завалы, сворачивала с протоптанного пути. Приземлялась на носки, чтобы тут же сделать прыжок‑рывок, оттолкнувшись всем бедром. Все, чтобы истощить свои резервы до дна, довести до физиологического предела. Но, учитывая её полу-демоническую природу, до него было еще ой как далеко. «Бежать. Прыгать. Двигаться. Наполнить мышцы жжением и кислотной болью, чтобы заглушить другое, пагубное жжение — то, что разливается по венам ядовитым нектаром вожделения. Устать так, чтобы рухнуть без сил и сразу погрузиться в беспросветный, безмятежный сон, без мыслей, без… Без его образа, что преследует меня даже с закрытыми глазами. Если остановлюсь — он меня настигнет. Его запах, тепло… И тогда я, скорее всего, совершу тот самый поступок, о котором буду горько сожалеть всю оставшуюся вечную жизнь».       Вскоре, на очередном привале, ее ранее вынашиваемые планы по самоуничтожению наконец обрели фанатичную решимость. Это был ее час. Пока другие члены племени раскидывались по земле, стеная от усталости и стремясь хоть немного отдохнуть, Касуми не позволяла себе ни минуты покоя. Она тщательно выбрала укромный, скрытый от посторонних глаз уголок — за массивным валуном, в неглубокой лощине. И там, в этой добровольной изоляции, приступила к своему особому обряду очищения.       Её тренировки не имели ничего общего с простыми упражнениями из школьной физкультуры. Это было священнодействие, жертвоприношение сиюминутного комфорта и безопасности во имя контроля над своим внутренним миром и ситуацией, что осмелилась бросить ей вызов. Ковка клинка из самой себя. Она приступила к бесконечной серии отжиманий. Тело приняло положение планки, вытянутой в струну от кончиков пальцев ног до макушки. Каждый миллиметр движения — как медленное опускание к земле, так и подъём — выполнялось с предельной концентрацией и хирургической точностью. Пальцы ног вписывались в изгиб земли, как корни. Дыхание — короткие вдохи, задержка на пике, ещё более короткий, с силой выброшенный выдох. Мышцы спины проступили, как туго намотанная бечёвка. Челюсти сжаты так сильно, что казалось, смещались кости переносицы. Ткань топа натянулась на выступающих лопатках. Вены на предплечьях вздулись и проступили под кожей, когда её кисти с силой уперлись в землю. Луч солнца прошёл вдоль бицепса, вырезая его выпуклость из окружающего полумрака.       Следующими были берпи — полные непримиримой ненависти движения, через которые она выплёскивала всю скопившуюся внутри агрессию и горечь разочарования. Громкие хлопки ладоней о землю, шлепки стоп при приземлении. Сиплые выдохи, короткие рывки воздуха, кашляющий, захлёбывающийся вдох. Каждый прыжок вверх — острый порыв, попытка вырваться из собственной изношенной, тягостной кожи, которая вдруг стала тесна. Затем последовали приседания — до хруста, мощные, заставляющие её бёдра дрожать, а мышцы на них выпирать буграми под шортами.       Но настоящая битва началась, когда она перешла к бою с собственной тенью. Темным двойником внутри себя. Её движения стали отточенными и смертельно опасными. Она выпустила когти, и они с металлическим шелестом рассекли разреженный вечерний воздух. Она обрушила серию ударов по бедному воображаемому противнику — быстрые, жёсткие комбинации, в которых не было техники, лишь сырая, нефильтрованная ярость и самоотречение.       Её дыхание, сначала ровное, теперь начало сбиваться, становясь прерывистым. Мышцы завопили в едином хоре, но она приняла это как святую воду, очищающую её от скверны. Как причастие, помазание, выплавка всех ненужных примесей в горниле собственного тела. «Вот она… вот это хорошая и честная боль. Чистая боль. Физическая. Лучше эта предсказуемая боль, чем та, другая…»       Наконец ее ноги подкосились, и она грузно рухнула на колени, опершись ладонями о землю. Грудь вздымалась и опадала, как у выброшенной на берег рыба, в ушах противно зазвенело. И только тогда, в этой благословенной, выстраданной пустоте, наступил долгожданный момент покоя и забвения.       В голове не осталось места ни для одной связной мысли, ни для образов, ни для чего-либо еще. Её демоническая половина наконец угомонилась. Какое-то время, пускай и короткое, она может побыть почти обычным, смертным человеком. Просто уставшей девушкой с немного дрожащими руками и пустой, безмолвной головой. Это была ее маленькая, пиррова, но все же победа.       На её лице сосредоточенная и угрюмая гримаса. Брови сдвинуты к переносице, губы сжаты в тонкую линию. В её голубых глазах горит нездоровый, лихорадочный блеск. Она выглядит не как человек, посвятивший себя дисциплинированным тренировкам, а как загнанный в угол зверь, отчаянно пытающийся вырваться из душной клетки собственного бренного тела и разума.       В это время Коди наблюдал за ней со стороны, сидя на своём рюкзаке, в состоянии, близком к шоку. Последние крошки его скромного пайка давно исчезли, но вкус, если он вообще был, оказался начисто забыт; все его чувства были теперь безвозвратно поглощены зрелищем перед ним. Глаза, широко распахнутые до предела, не отрываясь следили за каждым движением Локсар, а горло пересохло, словно набитое песком. «Что, во имя всего святого и не очень, на неё нашло? Она, конечно, всегда отличалась… пылким нравом по этой теме, и умением спускать пар, но это… это что-то новое. Не выглядит здорово. И выходит далеко за рамки всего, что я когда-либо видел.»       Он ощутил внезапную, жгучую неловкость, словно подглядывал в замочную скважину за чем-то глубоко личным, во что ему не положено было вмешиваться. «Но если ей это нужно… помогает с чем-то справиться… то окей, наверное, это приемлемо. Надеюсь, она знает, что делает. И не держит на меня никаких обид. И не точит зуба, выжидая подходящего часа, чтобы вырвать мне глотку…», — эта мысль вызвала у него нервный, сухой смешок, ведь Локсар продолжала со всей дури мочить невидимого противника. — «Иначе зачем бы ей выплёскивать это все?»       В памяти всплывают образы с не шибко легальной, подпольной боевой арены псов-оборотней. Она ходила туда заработать денег на их путешествие, и параллельно выпускать накопленный пар. В чем, к слову, ужасно боялась сознаться. «Тогда это имело смысл. А сейчас…»       Он подтянул колени к груди, ощущая, как ткань джинсов впивается в кожу. Пальцы бессознательно перебирали швы. Взгляд прикован к одинокому силуэту вдалеке. Касуми металась по выгоревшему полю, как раненная птица, не находящая места.       В ушах его ещё звучали тихим, но настойчивым эхом слова Софии: «Дай ей время. Просто… дай ей время». Эти слова стали приковывающей его к земле цепью, не давая броситься вперед и сделать все еще хуже. Он сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями впиваются крошки засохшей земли. «Я не понимаю правил этой новой игры. Раньше всё было просто. Предельно ясно. Она — сильная, я — слабый. Она нерушимая скала, крепость. А я — осколок, что прибился к её подножию. И мы оба принимали эти роли. А теперь… всё перевернулось с ног на голову. Кто защищает кого?»       Он чувствовал себя вырванным с корнем из привычной реальности и брошенным в безвоздушное пространство. Как ребёнок, которому вручили коробку с тысячей осколков разбитого зеркала, но забыли показать, что же должно отражаться в нём в итоге.       В стороне от лагеря, в уединении, куда не долетали суетливые голоса и смех, Касуми пристроилась на валуне, скрытом спутанными ветвями кустарника. Её движения были лихорадочными, когда она рылась в рюкзаке. Словно пытаясь нащупать противоядие или вакцину от смертельного яда. Наконец, её пальцы наткнулись на маленький внутренний карман.       Его содержимое она вывалила себе на колени. На её чёрную юбку высыпалась целая горка яркого, кричащего хлама: обёртки от конфет, блестящие пачки жвачки, фольгированные полоски. Розовые, кислотно-оранжевые, ядовито-зелёные. Вместе с ними остатки наклеек, вскрытые полоски с инструкцией «открой здесь», маленькие фирменные значки. Они лежали как останки давно забытого, наивного мира, до всех этих преследований. В воздухе повис едкий коктейль из ароматов искусственной мяты, клубники и сочного апельсина с лёгкой горчинкой цедры.       Она не стала разворачивать их с присущей ей аккуратностью. Пальцы с трудом слушались свою хозяйку, и потому она просто впилась зубами в одну из упаковок, разорвав с тихим рычанием. На губе остались крошки, на зубах — мелкие кусочки фантика. Хруст фольги прозвучал оглушительно громко в тишине, словно хруст ломаемых костей. Звук отдался в висках ударом по черепу изнутри. От него даже свело сухожилия на затылке. На мгновение мир померк, став чёрным и обратным, как при болевом шоке. Она зажмурилась, отгоняя столь мерзкую ассоциацию, чувствуя, как крошки фантика остаются на её губах. Сжав упаковку в зубах, протянула ладони к следующим.       Затем она начала запихивать сладости в рот одну за другой, почти не разжёвывая, а то и жадно заглатывая. Зубы хрустели на жвачке, будто дробили мелкие кости. В желудке — пустота, но она не чувствовала, только мозг выл: ещё, ещё — заполни, заткнись. Её щёки раздулись, напоминая защечные мешки запасливого бурундука, но в этом не было ничего милого. В этот момент она ощущала себя предельно нелепой и жалкой — словно последний наркоман, что прячется в грязном и вонючем переулке. «Ешь. Просто ешь, бака! Наполни этот чертов желудок чем угодно, лишь бы не думать о…» — мысль оборвалась, недосказанная.       Но вместо желаемого утоления, обволакивающего вкуса, на язык ложилась лишь мёртвая, обманчивая текстура. Резиновая жвачка, рассыпчатые конфеты, тающие и оставляющие на нёбе привкус химического сахара и сухость. Это была плоская, издевательская пародия на то, по чем ее душа сейчас так изнывала.       Она с усилием проглотила липкий ком, чувствуя, как он царапает горло, и схватила следующую конфету. Но голод не утихал, нет. Он лишь менял форму, становился более изощрённым и насмешливым. Она сгорбилась, её плечи подрагивали, почти касаясь коленей. Она напоминала увядшую старуху, с надутыми щеками, выгоревшим дотла взглядом и липкими от сахара пальцами. «Пусть это будет топливо. Пустая клетчатка. Всё что угодно, лишь бы не думать о том, как пахнет его кожа… о его дыхании на шее, когда он опирался на меня…»       Она пыталась думать о чём угодно, цепляясь за любую абстрактную мысль. Переключиться на что-то интеллектуальное.       Математика. Да, математика. Та, от которой стонала её сестра-близнец, корча гримасы над учебником. Её внутренний взор попытался вызвать образы теорем и аксиом, но они рассыпались в прах.       Латынь. Язык демонов. Если верить человеческой Библии, то не так уж они и ошибаются. Она попыталась мысленно просклонять какое-нибудь слово, но единственное, что пришло на ум, было «caro» — плоть, мясо.       Теория относительности Эйнштейна. E=mc². Музыкальные формы Баха. Синтаксис староанглийского… Всё это мелькало, как статичные кадры, не находя отклика в её бушующем сознании. «Соберись, тряпка! Сожми кулак, почувствуй кость под кожей. Вспомни что-то прекрасное, возвышенное… непорочное! Картины эпохи Возрождения, например. Ренессанса. «Рождение Венеры» Боттичелли. Морская пена, застывшая в виде браслетов на краю раковины. Длинные, медовые пряди волос богини, скромнее любой одежды. Розовые лепестки, летящие на ветру. Совершенные божественные пропорции лица и тела. Нос, изгиб щиколотки, пуп — всё по схеме, как у ангелов с небес. Pulchritudo. Proportio. Divina. Сияющая кожа, не тронутая пороком…»       Но её разум тут же извратил классические образы: Холодный мрамор кожи на старинном полотне вдруг потеплел, покрылся испариной, россыпью крошечных, сверкающих на солнце капелек влаги, словно после долгого бега… или страстного объятия. «Я же не какой-то там Конан варвар!» — прошипела она сквозь стиснутые зубы, с силой разжевывая очередную липкую, приторную карамель, что казалась теперь комком прогорклого воска. — «Я же, в конце концов, образованная леди. Воспитанная. Дочь рода Юки-онна. Мне положено вести себя прилично, достойно, как полагается!»       Но как, скажи на милость, держать лицо, когда в уголках её губ безобразно размазана карминово-красная помадка? А пальцы липкие и перепачканные в этой ненастоящей, слащавой клубничной «крови»?       Она жадно, почти конвульсивно сглотнула, чувствуя, как эта вязкая, бесполезная масса чужеродным комком скользит вниз по горлу, не принося ни грамма сытости. «Пробуй всё. Всё, что только можно в себя запихнуть. Лишь бы продержаться… до следующей охоты». — Голос в ее голове звучал как заевшая пластинка с инструкцией к выживанию.       Это и была её реабилитация — единственно возможная в данных условиях. Она, как запрограммированный автомат, отправляла в рот одну конфету за другой, пытаясь завалить, похоронить под тоннами сахара и вредной химии бушующую ледяную лаву. «Лучше этот фальшивый гнусный привкус во рту, чем тот… другой. Медный. Терпкий. Настоящий. Тот, чего жаждет каждая клеточка моего проклятого тела».       Её взгляд затуманился, остекленел от усилия, бушевания на износ. Но она не останавливалась, продолжая жевать с упорством обречённого. Челюсти сводило, зубы ныли, а язык, онемевший и обожжённый какофонией искусственных вкусов, казался чужим куском плоти. Это безмолвная война, и она не намерена в ней проигрывать ни единого сражения. Ни здесь. Ни сейчас. «Следующая охота. Нужно дожить до следующей охоты любой ценой. Тогда будет свежее, трепещущее мясо, кровь… Настоящая еда, а не этот жалкий суррогат». — Мысль пронеслась с такой ошеломляющей ясностью, что Касуми на мгновение замерла с наполовину разгрызенной конфетой, застыв с широко открытыми глазами.       Она поймала себя на этом, зове, и с новым, почти истерическим порывом набросилась на жвачку, не глядя, разрывая упаковку зубами. «Мята. Должна перебить всё. Обязана…» — она жевала с отчаянной интенсивностью, надеясь, что взрыв ментоловой свежести затмит собой все остальное. Выжечь память о том вкусе.       Но тут, словно притянутый невидимой нитью, её взгляд замер на одной точке перед собой. на трещине в камне, на увядшем листке, на чём угодно, лишь бы не видеть его. Но это не помогло. И мысли, с такой жестокой, садистской настойчивостью, что казалось, будто они обрели собственный разум и злую волю, как назло, снова соскользнули, повинуясь гравитации её сердца. Возвращаясь к Коди, к его образу, который она так отчаянно пыталась изгнать из своего сознания.       И тогда, словно по мгновенному наитию или прихоти подсознания, ищущего хоть какую-то аналогию для её мук, перед её внутренним взором возникли кадры одного из тех старых, потрёпанных VHS-мультфильмов, что она смотрела в далёком, беззаботном детстве, уютно укутавшись до подбородка в одно большое одеяло с Хошино, своей старшей сестрой-близнецом. Диснеевский «Горбун из Нотр-Дама». Лучи солнца, пронизывающие витражи и рисующие на полу высокого собора радужные блики; смутные образы Квазимодо, раскачивающегося на колоколах, низкий гул органа, знакомая, тревожная мелодия Алана Менкена. «Судья Фролло… Он был влюблён в юную цыганку Эсмеральду. Как иронично… она ведь тоже была красивой жгучей брюнеткой, с этими невероятными изумрудными глазами, почти как… — Она резко оборвала себя, не желая проводить эту чудовищную параллель до конца. Но зерно было брошено, и оно проросло мгновенно, ядовитым ростком. — «Но его любовь… она граничила с нездоровой одержимостью. Он оправдывал свои порочные чувства показной, фанатичной религией, считал её нечистой ведьмой, просто потому что она была цыганкой… и не хотела принадлежать ему. Не любила и не желала его.»       Касуми ощутила, как кровь буквально стынет в жилах, и она оцепенела, словно внезапно превратившись в статую, вкопанную в этот валун. «А я… а я ведь и так… И моя… моя тяга к нему… это разве не то же самое? Это тоже желание обладать, только не из любви, а из чего-то тёмного, жуткого…»       Мысль настолько отвратительна, что она отшатнулась, как от прикосновения к раскалённому докрасна металлу, едва не потеряв равновесие. «Нет! Это совсем не то! Я не он! Я не желаю ему зла! Я люблю его!»       Но невольное, мимолётное сходство пугало до дрожи — эта извращённая, уродливая форма больной, собственнической «любви», что так умело и подло маскировалась под голод, под неконтролируемое желание обладать, потреблять, поглотить всего без остатка… Сделать частью себя. Уничтожить, чтобы присвоить.       Словно её рот был полон пепла и отравы, она выплюнула мятную жвачку, наблюдая, как та отскакивает липким, омерзительным комком и падает в траву, как нечто мёртвое. Горло сжалось, и её накрыл приступ тошноты, выворачивая всё нутро наизнанку. Заставляя сгорбиться и сжать живот. «Я не позволю этому случиться! Я не монстр! И никогда им не стану! — Но тут же, словно ядовитый плющ, обвило душу воспоминание о песне из того мультфильма. — Но… он пел о её взгляде, что преследует его на земле и в небесах… Как лучи солнца в её волосах цвета воронова крыла затмевают разум, лишают сна…»       Да, ей это знакомо каждой фиброй своего существа. Его глаза — два изумрудных осколка, непослушные пряди угольно-чёрных волос, падающие на лоб, редкая, но от того столь особенная, улыбка… Они жили в ней, под кожей, в самых потаённых уголках памяти, преследовали её в бреду и наяву, стали неотъемлемой, въевшейся в ДНК частью. Она носила его образ в себе, как ношу. «Для него эти чувства были подобны адскому огню на коже…»       И разве не так же горит она сейчас? Не адским ли пламенем полыхает она изнутри, пытаясь заглушить этот всепожирающий огонь льдом приторных сладостей? «Признание своих чувств к ней равносильно совершить смертный грех…»       А её чувства? Её невыносимое, пугающее своей интенсивностью желание? Разве это не самый страшный грех — хотеть не просто быть рядом с ним, держать его за руку, а желать его? До последней алой капли его крови, до последнего вздоха его жизни, ощущать тепло его чистой души внутри себя, слиться с ним воедино, полностью поглотив, сделав частью своей сущности? «Но он все равно хотел, чтобы Эсмеральда была с ним… Даже просил Бога смилостивиться над цыганкой, помочь ей…» — — и в этом была вся мучительная парадоксальность.       И Касуми тоже, до слёз, до судорог в животе хотела, чтобы Коди был её. Только её. До конца всех времён. Сквозь все воплощения. Чтобы их души сплелись в единый, неразрывный клубок, как уже были сплетены их жизни и судьбы. «Как и я — его», — это была единственная чистая, неоспоримая как закон мироздания, правда. — «Вот только… у меня нет никакого желания отправлять его, буквально ведьму, на костёр инквизиции. Он ни в чём не виноват. Он не еретик. Для меня он… святой». «Святой…» — она перебирала в памяти образы из книг и фресок, пытаясь отвлечься, найти идеальное, неземное сравнение. Которое хоть как-то может оправдать её благоговение. — «Как Франциск Ассизский, что говорил с птицами и зверями, оберегал каждое, даже самое малое живое существо…»       Да, Коди с его любовью к кошкам, с принятием её демонической натуры, чуткостью и терпением — он был именно таким. Хранителем. Ценителем душ. «Как святой Себастьян…» — её дыхание перехватило при этом образе. — «Пронзённый стрелами, истекающий кровью, но всё такой же прекрасный в своей самоотверженной жертвенности, сияющий даже в предсмертной агонии…»       Разве не жертвует он собой каждый день, каждую минуту, просто находясь рядом с ней? Рискуя быть разорванным и съеденным — в самом буквальном смысле этого слова? И разве не она вонзает в него стрелы каждый раз, когда её взгляд становится слишком голодным, а касание — слишком притяжательным?       Она закрыла глаза, погружаясь в эту бездну внутренних противоречий. На её бледных, почти прозрачных от напряжения щеках выступили крошечные, едва заметные ледяные узоры — следы от стресса. «Он мой святой. А я… я его личный, ненасытный демон. И мы оба застряли в этой истории без всякого шанса на happy end».       Та диснеевская песня, «Hellfire», теперь не казалась просто мрачным саундтреком из далёкого детства, ни тем более невинным эпизодом. Весь мультфильм, такой необычный и пугающий для Диснея, внезапно обрёл для неё жуткий, пророческий смысл.       Она ощущала то же, что и судья Фролло — стихию, что сжигала её изнутри дотла. Не огонь, но нечто гораздо более сложное и изощрённое, смешивая запретную жажду, искреннюю нежность и болезненную одержимость в один ядовитый, обжигающий горло, коктейль. Это было похоже на безудержный ураган, что с слепой яростью опрокидывает всё на своём пути, не спрашивая ничьего разрешения, разрывая в клочья тонкие покровы приличия и морали, сметая все условности и оставляя после себя лишь пустошь.       Вот только её стихия сплелась с голодом — настоящим, первобытным, разбуженным долгим и мучительным восстановлением после солнечных ожогов. Её бедное тело, уставшее от постоянной борьбы за выживание, теперь властно, безжалостно требовало восполнения, указывая на самый ближайший и желанный источник — него.       И потому никто другой не вызывал у неё этого желания — ни бойкая, крепко пахнущая потом и землёй местная молодежь, ни даже случайные, одинокие путники, проходящие мимо лагеря. Ни один другой человек, ни одна живая душа не зажигала в ней этот жгучий, неистовый адский огонь. Только он. Только Коди Орион Вейл, чьё настоящее имя само по себе звучало как древнее заклинание. Призывающее и спасающее одновременно.       Ещё совсем недавно вид любой крови, её железный запах, заставлял её внутренне содрогаться от примитивного вожделения, рождая звериный оскал, что она едва могла контролировать, и пускание слюней. Но теперь всё изменилось. Та, прежняя реакция, казалась ей мерзкой, вызывала отвращение — лишь отдалённое эхо того, кем она когда-то была, призрак её прежней, необузданной натуры. Сейчас же… этого больше не было. Теперь жажда была иной, намного более избирательной, персональной, и оттого ещё более пугающей.       И как назло, из-за этих мыслей она вновь и вновь видела перед глазами его незабываемый образ. Он жил в её сознании, преследовал её точно так же, как тот призрак из песни Фролло. Его сверкающие изумрудные глаза, казалось, видели насквозь всю ее душу, обнажая самые потаенные уголки, чёрные как смоль волосы… В её воображении он представал словно прекрасный, обречённый герой с готической, мрачной картины, чья судьба уже была предопределена самим роком.       Огонь, пожиравший её изнутри, исходил не из пламенеющего ада, а из самого сердца Коцита — того самого, печально известного, девятого круга Преисподней. Того самого, где, как некогда писал поэт Данте, в вечном, молчаливом льду навеки скованы души величайших предателей. Такие как Каин, Антенор, Птолемей, Иуда. За обман, измену, продажу души. Предавшие священное доверие родных, самих себя, свою истинную природу, растоптавшие собственные принципы. Разные уровни предательства. Скованы по колено, по грудь, по самую горловину — каждая поза отражает характер и глубину их измены.       Но Касуми не Вергилий — проводник, знающий каждый закоулок этого лабиринта страдания, способным провести путника сквозь геенну огненную невредимым. Она сама была одной из тех заблудших, проклятых душ, беспомощно блуждающей в кромешной тьме собственного греха, лишенная компаса и путеводной звезды. И как может слепая вести зрячего? Как может она, погрязшая во грехе и одержимая, стать спасением и проводником для её Данте?       Касуми сжала в ладони небольшой кулон на груди, словно святой крест. Она с натугой сглотнула, ощущая, как комок в горле стремительно набухает, превращаясь в почти физическое препятствие, мешающее дышать. Словно чужая рука сжимает её горло, пытаясь задушить и вернуть в небытие. «Нет. Нет, я не поддамся», — твердила она себе, чувствуя, как волны жара приливают к её белым щекам. — «Это всего лишь игра воображения. Глупые низменные фантазии воспаленного мозга. Только и всего».       Но её разбуженное подсознание уже не слушалось рисуя новые, манящие картины. Коди из её воображения медленно, неотвратимо приближался к ней. Его лицо, озаренное той редкой, разбивающей все барьеры улыбкой, склонялось к её лицу, чтобы подарить нежный, робкий поцелуй. И она, вопреки своей воле, всем существом жаждя этого, сама подалась навстречу, чувствуя, как тяжелеют веки.       Её воображаемое «я» опускалось все ниже и ниже, к его шее, — туда, где под прозрачной на солнце кожей билась сама жизнь. В её помраченном разуме он — беззащитная, доверчивая жертва, а его кожа — жертвенный хлеб, предназначенный для святого причастия, которое она желала осквернить.       Её рот вновь наполнился слюной — густой, обильной, почти тошнотворной, и одна капля уже стекла по её подбородку, влажно блестя в свете дня. Она вытерла её тыльной стороной руки, сгорая заживо от нестерпимого стыда и отвращения к самой себе.       И тогда её живот скрутил болезненный спазм. Громкое утробное урчание, эхом прокатившееся по всему её телу, раздалось настолько неприлично, что ей показалось, будто его слышно на весь лагерь, заставив втянуть голову в плечи. Словно пойманной на месте преступления.       Шорох шагов за спиной прозвучал для её обострённого слуха, как похоронный марш по её гаснущему рассудку. Или как мерное тиканье часов на эшафоте перед казнью. Сладостно-ужасное видение, столь яркое и осязаемое, что она уже почти чувствовала солоноватый привкус крови на языке, рассыпалось в прах, словно песчаный замок под натиском волны. Исчезло именно в самый пиковый момент, когда её воображаемое «альтер-эго» уже предвкушало вкус грядущей трапезы, готовое впиться в мнимую плоть. Даже на физическом уровне челюсти сомкнулись с непристойным щелчком, отозвавшимся в височных костях.       Она медленно обернулась, и её взгляд упал на самого Коди, который стоял в нескольких шагах от нее. Застигнутый врасплох, словно олень в свете фар. В следующий миг она отвернулась обратно, зажав рот и нос обеими ладонями. Она скрючилась в три погибели, прижимаясь к земле, сгорбившись, словно увядшая, старая карга. Теперь ей действительно хотелось вырвать. Насколько же глубоко она заглянула в бездну, что теперь та смотрела на нее в ответ изнутри? Щёки, скулы и переносицу залил густой, неровный румянец — багровый с синеватыми, почти фиолетовыми прожилками. Трупным оттенком, как у человека, надышавшегося угарного газа, жертвы удушья. Он лёг пятнами, превращая её милое лицо в нечто сломленное, неживое — треснувшую фарфоровую куклу, выброшенную на помойку.       Спина её мгновенно одеревенела, застыв в неестественно выпрямленной, вымученной позе. Плечи почти касались мочек ушей, а лопатки свелись вместе в предчувствии удара в спину, будто ее уже привязали к позорному столбу, ожидая первого камня, или залпа, который оборвет ее никчемное существование. Каждый мускул натянут до предела, дрожа от титанического усилия сдержать не только рвотные позывы. но и ту тварь, что рвалась наружу. «Держись. Держись. Просто дыши. Ровно… медленно… Он не должен видеть. Никто не должен видеть! Никогда!» — мысленно выла она, чувствуя, как мир уплывает из-под ног.       Мир вокруг Касуми резко схлопнулся, обернувшись удушающим, чернильным туннелем, в конце которого, словно мираж в зыбком мареве, единственная цель. Это был не просто танец на лезвии ножа — это была акробатика над бездной. Борьба без права на ошибку — за каждый вдох и выдох, за каждый миг шаткого здравомыслия. Она буквально держала себя в руках — физически и морально, понимая: что малейшая слабина, небольшая трещина в броне, и всё рухнет, погребая её и его под обломками собственного разума. И она не знала, что хуже — опозориться, блеванув у него на глазах, или поддастся тому, что прячется за этой тошнотой.       Коди застыл в полной растерянности, наблюдая за её максимально странным поведением. Он стоял в двух шагах от неё, его брови медленно поползли вверх, собираясь в озадаченную складочку над переносицей. Он видел лишь её спину, сведённые плечи и скрюченную позу — точь-в-точь как у человека, который изо всех сил старается не блевать прямо здесь и сейчас. «Твою ж мать… Неужели я настолько ужасну пахну, что у неё такая… физическая реакция?» — По его лицу пробежала тень паники. Он чуть отвел голову и украдкой принюхался к рукаву своей футболки. В ноздри ударил терпкий запах. Не самый изысканный аромат, разумеется, но и химическим оружием его назвать нельзя. «София сказала, что всё в норме… но может, она просто не хотела меня обидеть. Или просто привыкла к таким… эмм… амбре? Они же оборотни, у них, наверное, свои стандарты чистоты.».       В их мире, наверное, и запах скунса является чем-то вроде дорогих духов. Но Касуми… у Касуми особенный, сверхъестественный нюх. Этакое шестое чувство, дар её демонической крови. Она может чувствовать то, что недоступно другим — витающие в воздухе эмоции, цветные ауры, скрытые намерения, прячущиеся за улыбкой.       Ему стало крайне неловко, почти физически некомфортно. Словно он внезапно оказался с головы до ног грязным и обнажённым посреди толпы утончённых аристократов. Он чувствовал себя неотесанным, землистым существом в её мире тонких вибраций. — Кас… ты там? Эй, ты вообще в порядке? Может, тебе воды принести? Или присесть, опереться на что-нибудь?       Из-под прижатых к лицу ладоней донёсся её приглушённый, нарочито ровный голос. Каждый слог в котором давался ей цен невероятного усилия: — Всё… все в норме. Просто… немного укачало, видимо. Скоро пройдет. Не обращай внимания. «Пожалуйста, отойди. Уйди. Сейчас же! Умоляю тебя! Не хочу, чтобы ты видел меня такой.»       Недоумение мальчика начало медленно, но верно сменяться раздражением. Он чувствовал, как знакомое напряжение снова сковало его плечи, сжимая мышцы в тугой узел — та самая досада, что всегда возникала, когда он упирался в стену чего-то непонятного, иррационального. Чего он не мог постичь своим аналитичным умом. — Знаешь что? — тихо, но с явной желчностью пробормотал он себе под нос, хмуро скрестив на груди руки. — По-моему, мы играем в какие-то странные игры, да еще и явно в одни ворота. Я что, настолько страшный? Или… отталкивающий? Почему ты упорно избегаешь моего взгляда? Только не говори опять, что тебя от меня воротит. Я не переживу этого во второй раз.       Но тут к ним, бесшумно ступая по траве, подошла София. Её волчьи ушки нервно дёрнулись, а носик сморщился в гримасе — её тонкое, звериное обоняние уловило взрывную смесь запахов: едкий, обжигающий горло страх, сладковатый аромат карамельных конфет и под ним — тёмный, пряный запах животного желания, исходящий от Локсар, словно пар от закипающего котла. «Ох, боги милосердные…» — пронеслось у неё в голове, и её личико стало серьёзным, повзрослевшим за долю секунды. — «Так вот в чём, оказывается, дело. До чего же она себя довела…»       Она мягко коснулась руки брюнета, привлекая его внимание, отводя от Касуми. — Коди, — её голос прозвучал тихо, но настойчиво, без возможности возразить. — Пойдём-ка со мной, поможешь мне кое-что донести до главного костра. Леди Айла просила помочь разобрать припасы, а я одна не справлюсь.       Это была наспех придуманная, топорная отмазка, и не самая искусная, но она произнесла её с такой уверенностью, что Коди, хоть и помедлив, с недовольным вздохом, но кивнул, уступая ее непререкаемому напору. Он бросил последний, полный недоумения и обиды взгляд на сгорбленную спину Касуми. «Ладно…» — мысленно смирился он, обречённо пожав плечами. — «Если это временно… И ей просто надо побыть одной… Зато есть время спокойно обдумать тот дурацкий план…»       Тот самый, тщательно разработанный ими с Софией план — романтическое, идеальное ночное свидание у Серебряного водопада, где Касуми, несомненно, должна была стать главной героиней, сияющей ярче всех звёзд на небе. Теперь этот план казался ему глупой, наивной, почти несбыточной фантазией — нелепой детской мечтой, разбившейся о суровую реальность в лице странного и откровенно пугающего поведения его девушки, словно между ними внезапно выросла невидимая стена изо льда. «Как вообще можно думать о романтике, признаниях и поцелуях под луной, когда она смотрит на меня, как на…» — он не дал себе договорить эту мысль, которая, словно шип, царапнула его и без того уставшее сердце. Лишь глубже засунул руки в карманы джинс и, опустив голову, поплелся вслед за Софией. Чувствуя себя окончательно сбитым с толку и ненужным.       Когда Коди, наконец, отошёл в сторону, предоставляя ей необходимое личное пространство, София, с осторожностью лесного зверя, вернулась к Касуми. Её шаги были почти призрачными на мягкой, пружинистой земле. Она остановилась на почтительном расстоянии, не вторгаясь в её ауру. Давая возможность первой пойти на контакт. — Касуми? — её голос прозвучал как шёпот, полный неподдельного беспокойства, но без капли осуждения или страха. — С тобой всё хорошо? Могу я чем-то тебе помочь? Хоть чем-нибудь.       Касуми медленно, будто продираясь сквозь паутину, убрала руки от своего разгоряченного лица. Она не оборачивалась, её взгляд был расфокусированным, словно она смотрела сквозь маленькую волчицу в какую-то далёкую точку на горизонте. — Н… Нормас, — её голос прозвучал плоским, безжизненным тоном, словно его произнёс автомат, повторяя заученную фразу. — Всё в порядке. Мне просто нужно немного… отдохнуть.       Но в этот момент её живот издал очередное требовательное урчание — звук, который казался неприлично громким в звенящей тишине леса. И вместе с ним в её воспалённое сознание ворвалась очередная навязчивая голодная фантазия: чёткий, как наяву, образ Коди, его уязвимая шея, с пульсирующей в такт сердцебиению жилкой…       Касуми дёрнулась всем телом, и прежде чем она успела осмыслить происходящее, как её рука, подчиняясь импульсу самонаказания, обрушилась на собственную щеку с хлёстким, по-настоящему болезненным звуком. Голова мотнулась в сторону от силы удара. Шок и вспыхнувшая, жгучая боль сделали своё дело — словно пелена спала с глаз, а наваждение отступило, рассеявшись как дым на ветру.       София замерла на месте, парализованная увиденным. Её золотисто-карие глаза расширились, став огромными и бездонными, а рот приоткрылся в немом изумлении. Она никогда, даже в самые голодные зимы, не сталкивалась с подобным проявлением отчаяния, граничащего с саморазрушением. Даже самые изголодавшиеся члены её стаи не демонстрировали ничего подобного. Их голод был простым, инстинктивным, а не… таким. Не таким метафизическим и самоуничижительным.       Касуми судорожно, с присвистом вдохнула, затем выдохнула, пытаясь вернуть контроль над непослушным телом. Она подняла руку, показывая большой палец, и попыталась выдавить из себя подобие обнадёживающей улыбки. Увы, из-за красного отпечатка ладони и уже начинающей распухать щеки, улыбка получилась скорее жалкой гримасой. — Видишь? — её голос прозвучал хрипло, будто после долгого крика или молчания. — Всё… всё под контролем. Абсолютно. Просто… иногда нужно вот так, жестко встряхнуть себя, выбить из башки всю дурь, понимаешь, о чем я? «Люди — друзья, а не еда,» — эта абсурдная детская мысль пронеслась в её голове, и она с горькой иронией вспомнила старый мультфильм «В поисках Немо», где глупые акулы, пытаясь обуздать свои инстинкты, повторяли подобную наивную мантру про рыб. — «Какая же это жестокая, циничная насмешка судьбы».       Она закусила уже и без того повреждённую губу.       Девочка, всё ещё выглядевшая крайне неуверенно и напугана, осторожно, как будто боясь спугнуть непредсказуемое, раненое животное, сделала маленький шаг вперёд. Протянула руку и мягко, но решительно взяла Касуми не за кисть, а именно запястье, где чувствуется пульс.       К удивлению самой Локсар, от этого простого человеческого прикосновения ей стало намного лучше. Тягостное, навязчивое видение рассеялось в её голове, уступая место трезвому рассудку. Она смогла наконец вытереть тыльной стороной ладони остатки слюны с подбородка, её дыхание немного выровнялось. — Спасибо. — В этом слове впервые прозвучала не наигранная благодарность.       Касуми резко, по-военному повернулась к Софии, её ярко-голубые глаза горели лихорадочным блеском, а голос зазвучал низко, как скрежет металла по стеклу: — Отведи меня. Туда, где тренируются воины твоего племени. Где можно выложиться по-настоящему. Немедленно.       Это был не вопрос, не просьба, не вежливое предложение. Это был приказ, отданный сквозь стиснутые зубы. Она не смотрела на девочку, а сканировала окрестности острым, охотничьим взглядом, словно ожидая нападения с любой стороны. Её пальцы в перчатках непроизвольно сжимались и разжимались, будто уже чувствуя вес оружия или сжимая горло противника. «Нужно вымотать себя. До последней капли сил. Чтобы каждая мышца горела синим пламенем, чтобы каждый вдох давался с хрипом. Чтобы физическая боль затмила всё остальное — все эти отвратительные, недостойные мысли…» — её внутренний монолог звучал яростно, с надрывом.       София замирает на мгновение, её пушистые ушки нервно подрагивают, но затем она кивает, без лишних слов.       Она мягко берёт Касуми за руку — и та не отдергивается, не сопротивляется, потому что к Софии она не чувствует того рокового «влечения», что испытывает к Коди. Отсутствие этой опасной химии было бальзамом на её душу. «Спасибо моей слабости к детям… даже если она не сильно младше меня… просто так выглядит. И пахнет иначе.»       София повела её вглубь сумрачного леса, подальше от любопытных глаз и ушей, в самое сердце дикой природы.

***

      «Спортзалом» оказалась небольшая живописная поляна, спрятанная в чаще, где природа, словно искусный и аскетичный скульптор, сама создала импровизированный тренажёрный зал. Поваленные давней бурей, огромные деревья с массивными вывороченными корнями, похожими на спутанные мышцы, служили скамьями для жима лёжа и упорами для отжиманий. Груды камней разного веса и размера — от небольших, умещающихся в ладони, до почти неподъёмных булыжников — заменяли гантели и гири. А стоящий особняком, могучий вековой дуб с потрескавшейся от времени корой, испещрённой шрамами от когтей и ударов, стал идеальной боксёрской грушей. Здесь царила атмосфера уединения и спокойствия, нарушаемая лишь шепотом листвы и пением птиц, словно сама мать-природа безмолвно призывала к самосовершенствованию и преодолению себя.       Касуми, словно освобождаясь от оков цивилизации, сбросила с ног свои походные ботинки, ощутив прохладу влажной земли и упругих травинок под босыми ступнями. Без лишних слов она двинулась к низкой, но прочной на вид горизонтальной ветке ближайшего дерева, вившейся параллельно земле. «Аскеза. Бичевание плоти ради усмирения духа. Очищение огнём усилия», — пронеслось в её голове чёткой, давно заученной формулой.       Она зацепилась пальцами босых ног за шершавую поверхность ветки, её тело образовало ровную линию, словно натянутая струна арбалета. Руки сцеплены в замок, — за головой, локти широко разведены в стороны — поза, выученная до автоматизма, полного мышечного подчинения. Каждый подъём корпуса давался ей с тихим, сдавленным выдохом, но её лицо оставалось невозмутимым.       Её тело внешне не менялось — оно оставалось все таким же, словно выточенным из белого мрамора. Но внутри бушевала буря, которую она пыталась загнать в узду мышечной болью. «Гори. Гори сильнее. Преврати всю эту мерзость внутри меня в пепел…»       София уселась на одном из поваленных стволов, подобрав под себя ноги. — Ты… уверена, что так не перестараешься? — Нет, — отрезала девушка сквозь стиснутые зубы, опускаясь для очередного, уже двадцатого подъёма. Её пресс горел огнём, сказывался проклятый голод. Но зато это была хорошая боль — чистая, понятная, предсказуемая в своей простоте. В ней не было двусмысленности, лишь прямое следствие усилия.       Лучи солнца, пробивающиеся сквозь густую листву, заставляли голубые узоры на ее спине «двигаться», переливаться, словно живые татуировки. София время от времени непроизвольно подрагивала ушами, ловя каждый звук — от хруста веток под ногами Локсар до её прерывистого дыхания. Где-то вдали слышался беззаботный лай молодых оборотней, играющих в догонялки и без устали гоняющихся друг за другом.       Девушка же, с закрытыми глазами представляла, будто с каждым подъёмом выталкивает из себя смолистый дым. Её волосы слипались на висках и шее от пота, но она не останавливалась, будто впав в боевой транс и забыв обо всем на свете, кроме счета. София в какой-то момент незаметно положила рядом с собой свёрток, завернутый в чистую льняную тряпицу, из которого доносился соблазнительный аромат вяленого мяса, слегка приправленного травами. На случай, если принцесса всё же почувствует слабость и согласится на менее экстремальный, но более разумный способ утоления голода.       Закончив с тремя подходами упражнений на пресс, Касуми, не делая перерыва, направилась к огромному, покрытому серым лишайником валуну, который, как часовой, возвышался посреди поляны. Её пальцы с силой впились в его неровную поверхность. С лёгким, почти незаметным усилием, она подняла его на уровень груди, напрягая каждую мышцу своего точеного тела. От икр до плечевого пояса. Бицепсы и предплечья вырисовались под кожей твёрдыми буграми. «Пять… шесть… семь…» — она вела про себя беззвучный счёт. Её дыхание оставалось ровным и размеренным, но губы плотно сжаты. — «Десять… Мало. Слишком мало. Я должна выжать из себя все соки… Дойти до самого дна…»       Достигнуть предела, той самой точки, было непросто — её полу-демоническая природа, унаследованная от матери, и годы тренировок под руководством старшей сестры сделали её и так невероятно выносливое тело крепким и устойчивым к боли — настоящим, смертоносным инструментом. «Нужно больше. Больше усилий. Я должна заставить себя страдать. Я это заслужила».       Она бросила валун, и он с утробным стуком, вдавливаясь в землю, рухнул на своё место. Затем она перешла к «беговой дорожке» —узкому, протоптанному многими ногами кругу между вековыми деревьями, где многочисленные корни, словно змеи, выползали из-под земли, создавая естественные препятствия. Она побежала. Её босые ноги филигранно переступали через корни, не зная усталости, лишь наращивая темп. «Быстрее. Ещё быстрее. Оставь всё позади. В том числе и себя прежнюю.»       Закончив с бегом, едва переведя дух, тут же, почти без перехода, перешла к отжиманиям. Она опустилась не на ладони, а на сжатые кулаки, и с каждым движением её костяшки до хруста вжимались в сырую землю, оставляя маленькие вмятины-печати. Теперь ее лицо подобно лицу самурая, готовящегося к сэппуку. В котором читалась лишь готовая к смерти решимость. «Ещё. Ещё одно. И ещё. Пусть эта земля заберёт всю эту грязную энергию, всю эту… жажду. Впитает её, как воду. Ради него. Всё ради него». — Кас, может, всё-таки сделаешь маленькую передышку? Хотя бы глоток воды? — Нет, — на выдохе ответила Касуми, даже не взглянув на нее, не в силах прервать заданный ритм. Пряди волос прилипли к ее шее и вискам словно мокрые водоросли. — Не сейчас.       Локсар приблизилась к толстому, короткому, полуистлевшему бревну, небрежно брошенному на самом краю поляны. Его кора покрыта изумрудно-зелёным мхом, а размер и форма тревожно напоминали миниатюрный гроб для какого-нибудь ребёнка-великана. «Идеально. То, что нужно.»       С низким рычащим усилием, от которого напряглись и вздулись, словно толстые канаты, каждые мускулы на её и без того натренированной спине и плечах, она рывком, с силой, сотрясающей воздух, подняла неподатливое бревно над головой. Выжав его на прямые руки. Словно профессиональный тяжелоатлет на помосте, поднимает неподъёмную олимпийскую штангу в решающий момент соревнований. «Я — Атлант», — представляет она себе, глядя сквозь раскидистые ветви в ставшее блеклым и серым от её собственного настроения небо. — «Держу на своих плечах небесный свод. Не позволю ему рухнуть».       Она выполняла серию жимов из-за головы, ощущая каждое движение, словно её плоть плавится в персональном горниле. «Ещё. Ещё один. Пока не сломаюсь».       Затем она, словно сомнамбула, перешла к «тяге железа» — в её случае это был огромный, покрытый толстым слоем рыжей, крошащейся ржавчины металлический обод от старого тележного колеса, найденный тут же. Она наступила на него ногой, цепко обхватила его края руками, и с напряжением, от которого заходили ходуном мышцы на руках и спине, принялась тянуть на себя, сгибаясь в пояснице. «Преврати боль в силу. Агонию в чистую энергию. Страдания в будущий триумф над собой».       И наконец, кульминация. Касуми отступила на несколько шагов от могучего дуба-исполина, чья крона терялась где-то высоко в небесах. Её тело приняло низкую, собранную позу готовящейся к броску пантеры. И внезапно, словно выпущенная из лука стрела, она взорвалась сокрушительной серий ударов — её ноги описывали в воздухе дуги, не оставляя предполагаемому врагу ни единого шанса на спасение, а миниатюрные кулаки и ребра ладоней обрушивались на толстую, изрезанную морщинами кору с силой, несоразмерной её девичьему телосложению. Частый, ударный стук, словно раскаты близкого грома, разносился по прежде тихому лесу, пугая птицу. С коры градом летела труха и щепки, а на месте ударов оставались глубокие вмятины.       Каждый удар — это попытка выбить, выкорчевать, уничтожить из себя ту часть, что жаждет прикоснуться к её ведьмаку далеко не с приемлемой, человеческой нежностью. Каждый удар был криком её души, воплощённым в физическое насилие над самой собой.       Внезапно, словно сорвавшись с последней цепи, она издала низкий рык, больше похожий на предсмертный стон раненого зверя, чем на человеческий голос, и нанесла финальный сокрушительный удар. От него дерево содрогнулось по всей своей высоте, а по коре побежала глубокая трещина.       После этого она замерла, согнувшись пополам и опираясь ладонями в свои колени, её спина вздымалась, словно раздувающие пламя кузнечные меха. На секунду воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только этим звуком — свистом воздуха, насильно втягиваемого в лёгкие, и стуком крови в висках.       Помимо этого Касуми нашла и другие, более подвижные способы сбросить своё «голодное» напряжение, превращая спящий лес в гигантскую полосу препятствий.       Бег с ускорением. Её тело превратилось в размытое, неуловимое голубое пятно, мелькающее среди тёмных стволов деревьев. Короткие спринтерские забеги от одного обхвата дуба к другому — этакая адреналиновая терапия. Её ноги едва касаются земли, оставляя за собой на мгновение рассеивающуюся дымку инея — неосознанный выброс магии. Каждое мимолетное касание ствола ладонью — словно отметка территориального хищника: «Я здесь была. Я контролирую эту территорию. А не оно меня».       Прыжки на точность. Локсар, войдя в роль виртуозного паркурщика, замерла перед хаотичным нагромождением серых валунов. Её глаза-льдинки сузились до щелочек, оценивая расстояние, высоту и нужный угол. Затем короткий, но мощный толчок, и её тело взмывает в воздух с грацией дикой кошки. Волос взметнулись вслед за ней как шлейф кометы. Приземление на вершину самого высокого и неустойчивого камня бесшумно, несмотря на кажущуюся сложность трюка.       Следующий прыжок — на низкую, но скользкую от влаги и по-видимому непрочную ветку старого клёна. Она присела на ней на корточки, как хищная птица, на мгновение замирая в равновесии, словно танцор на натянутом канате над пропастью.       София наблюдает за этим представлением, затаив дыхание. — Вау… — вырвался у неё низкий возглас, и она быстро прикрыла рот ладонью, как бы извиняясь за эту спонтанную вспышку эмоций. — похожа на белку, объевшуюся энергетиков и кофе одновременно… — пробормотала она себе под нос, не в силах оторвать зачарованный, широко раскрытый взгляд от этого невероятного зрелища. Чувствуя себя зрителем на самых захватывающих спортивных соревнованиях в мире.       После каскада спринтов и головокружительных прыжков Касуми сменила тактику натиска. Она застыла в центре поляны, дыхание постепенно замедлилось, углубилось, обрело медитативную размеренность. Она прикрыла глаза, полностью отгородившись от внешнего мира.       Затем началось таинство ката — древнего ритуала боевых искусств. Медленные, словно танец, боевые формы перетекали одна в другую. Её руки и запястья вычерчивали в воздухе иероглифы, создавая и упорядочивая энергетические потоки. Каждое движение, от кончиков пальцев до микроскопического поворота стопы, выверено с математической точностью, требуя полной, безраздельной сосредоточенности и опустошения сознания. «Плавность шелка… Точность заточенного лезвия… Пустота спокойного зеркала… Никакого голода. Никакого Коди. Никаких страхов или сожалений. Только здесь и сейчас. Только непрерывное, совершенное движение».       Её юное тело стало живым воплощением контроля — мышцы напрягались и расслаблялись в идеальном ритме, словно в сакральном ритуальном танце под тихую, первобытную мелодию ветра. Переходя от одной стойки к другой, её босые ноги едва касались влажной от росы травы, почти не оставляя следов. «Это мой щит. Мой барьер, неприступный для любого внешнего или внутреннего вторжения. Ничто не просочится сквозь него.»       Когда последний, завершающий жест ката растворился в воздухе, Касуми осталась неподвижной в финальной, безупречной позе. Её руки, словно два утомленных, но выполнивших свою миссию крыла, медленно опустились вдоль тела. Она закрыла глаза и сделала глубокий, долгий, очищающий выдох.       Следующим этапом сурового испытания воли и тела стала стойка на руках. Девушка без разбега одним движением взмыла вверх, заняв ровное, стреловидное положение, дыша животом. Пальцы рук впились в податливую землю, распределяя вес. «Неподвижность. Только неподвижность. Ни одной лишней мысли». — мысленно твердила она, превращаясь в живой монумент собственной воле.       Водопад небесно-голубых волос низвергся вниз, образуя вокруг её перевёрнутого лица мерцающую завесу, их кончики касались травы.       Опустившись, она нашла крупный, неустойчивый камень. Поставила на него босую ногу. Медленно перенесла на него весь вес, поднимая вторую и складывая руки перед грудью в мудре сосредоточения. Взгляд устремлён в одну одну единственную точку на горизонте, за которой не было ничего. Камень был капризным, пытался вывернуться, уйти из-под её ступни, наклоняясь то в одну, то в другую сторону. Но она движениями лодыжек и работой пальцев ноги компенсировала каждое его движение, словно её нервная система переключилась на автопилот. «Размякла, Локсар? Расслабилась? Позволила себе слабость? Нет, так дело не пойдет. Пора приводить себя в форму. И не только физическую. Ты воин. Акт дисциплины и разума, а не животное, руководствующееся инстинктами». — Она провела тыльной стороной ладони по лицу, убирая в сторону челку. Кончик языка невольно прошелся по острым, как иглы, передним клыкам. — Думать головой, а не желудком. Не позволяй ему диктовать тебе правила. Он — слуга, а не господин.»       Она вспомнила средневековые фрески из книг, которые ей порой читала Наоми — измождённые, исхудалые святые в пустыне, сражающиеся с похотливыми, уродливыми демонами-искусителями. «Как Платон говорил в «Федоне»… раздели душу и плоть. Возвысь разум. Дисциплина — это всё. Достаточно один раз предать её, уступить тёмному желанию… и всё. Конец. Ты уже не сможешь остановиться. Будешь искать оправдания, как библейский Адам: «Жена, которую Ты мне дал, она дала мне яблоко, и я ел». Но никто не давал тебе яблока, Касуми Локсар. Ты сама выращиваешь его в теплице собственного больного воображения. Я сильнее и умнее этого. Я могу держать себя в руках. Могу, если по-настоящему захочу.»       София показала ей большой палец, восхищённо улыбнувшись, но затем медленно опустила руку, не увидев ни малейшей ответной реакции. «Даже если это… это безумие позволяет на миг ощутить себя живой… а просто ходячим конфликтом», — проносится в её голове крамольная мысль. — «В конце концов, кого я обманываю? Себя? Его?»       Физическая боль — вот единственный, надежный способ заглушить душевную, жжение в мышцах — единственное лекарство от тоски по нормальной жизни, которую она толком и не знала. Весь накопившийся за время их бесконечных побегов стресс, вечный, грызущий страх за Коди, усталость от постоянной бдительности, глубокая тоска по семье и дому, которого нет, — всё это должно быть выжжено в горниле добровольного самоистязания. «Иронично… Ведь это извращённое удовольствие от боли тяжёло отличить. Любовь… она действительно может тянуть ко дну сильнее любого камня. Заставить лететь в бездну с распростертыми объятиями. Все только того и ждут… ждут, когда же я наконец сорвусь. Когда вкушу этот запретный плод, подобно Еве в том саду. И кончится это для меня так же, как и для них. Вечным изгнанием из рая с ним. Он… он ведь не последует за мной, правда? Осмелится ли он тогда, узнав всю правду, назвать меня своей любовью? Или мы вновь станем просто… «друзьями»? Страшно подумать.»       Стоило ей только поймать себя на очередной сладостной мысли, на крадущемся образе его тонкой шеи, как её собственная рука сама собой взлетела, обрушившись на её же щёку. Затем последовал удар в полную силу кулаком в живот — вышибая дыхание и заставив слегка согнуться. И ещё один — в грудь, прямо над сердцем.       София, не в силах больше молча наблюдать за этим мрачным спектаклем, закрыла глаза, содрогнувшись. А затем, чтобы отвлечь, бросила в ее сторону небольшой, гладкий камешек. Но он просто бессильно упал рядом, затерявшись в траве, никем не замеченный.       Видя, что все её попытки остановить старшую девушку тщетны, она приняла новую роль — стала её «личным тренером». Она подошла с максимально строгим, решительным видом, её хвост поднят как знамя, а ушки навострены.       Касуми смотрит на неё как сквозь пелену тумана, и в её голове родилась странная, сюрреалистичная аналогия. «Она… как юный Харон. Проводник через Аид. Перевозчик через реку Стикс. А я… неупокоенная душа, что не готова к загробной жизни.»       София молча подошла к груде камней и начала подавать ей «снаряды» — камни разного размера и веса. Сначала маленький, почти невесомый, словно детская игрушка. Потом побольше, требующий усилия. Затем тот, что заставлял напрячь предплечья и нуждался уже в обеих руках, дабы не выскользнуть из ладоней. «Как размеры грехов… Маленькие слабости, большие падения…» — Десять повторений. Для начала. — прозвучал неожиданно твёрдый, командирский голосок Софии.       После она стала считать повторения, загибая пальцы, слегка высунув кончик языка от концентрации.       Затем, полностью вжившись в роль секунданта, София крепко ухватилась прочную ветку, служившую опорой, когда Касуми вновь принялась качать пресс, зацепившись за нее ногами, образуя идеальный угол. — …девятнадцать, двадцать! — её пронзительный голосок звенел в вечернем воздухе, заглушая последние птичьи трели, действуя как самый настоящий энергетический допинг. — Ещё! Давай! Ты сможешь! Сильнее! Двадцать о-о-один! Смотри, как легко у тебя получается! Ты же не мокрая курица, в самом деле! Вот так! — девочка азартно махала свободной рукой, будто дирижируя невидимым оркестром, задающим ритм её стараниям. — Представь, что это не я кричу, а твой Коди изо всех сил болеет за тебя на трибунах!       Локсар чуть не сорвалась, так как её тело дёрнулось от неожиданности, услышав его имя, произнесённое вслух. Но её железная воля и напряжённые мышцы удержали девушку на месте.       После завершения подхода София сразу же присела рядом с ней на корточки. — Дыши глубже, вот так, — мягко прошептала она, снимая с ближайшего куста куртку Касуми с меховой опушкой и начиная усердно обмахивать её, как веером, создавая приятный, прохладный поток воздуха. Затем, порывшись в глубоком кармане своих поношенных штанов, извлекла слегка мятую, но сочную темно-синюю, почти чёрную ягоду черники и торжественно протянула её Касуми, словно вручая чемпионскую золотую медаль. — Вот. Возьми. Поможет восстановить силы. От папы научилась — всегда носить что-то сладкое и полезное про запас, на всякий пожарный.       Касуми, всё ещё тяжело дыша, приняла маленький дар, и крошечная улыбка тронула её пересохшие, запекшиеся губы.       После короткий передышки Касуми, собрав всё своё разбежавшееся внимание в один тугой, сконцентрированный узел, подтянулась на ветке и перевернулась вниз головой. Мир вокруг неё мгновенно перевернулся с ног на голову — небеса раскинулись под её ногами, как бескрайний синий океан, а земля нависла сверху тяжелым, твёрдым куполом. Её волосы опали вниз, почти касаясь земли. В ушах зазвенело от резкого притока крови. — И… поехали, — прошептала она, давая себе команду, и мощно оттолкнулась, раскручиваясь на ветке с грацией и силой цирковой гимнастки. Несколько стремительных, почти невидимых глазу оборотов — и мир вокруг превратился в размытую акварель из зелени, золота заката и глубокой синевы. Затем она замедлила вращение и, точно рассчитав момент, отпустила ветку, спрыгнув на землю. Она приземлилась на носки, но всё же слегка пошатнулась — не от потери равновесия, а от внезапной, дезориентирующей смены перспективы. Мир медленно возвращался на свои привычные места.       Не дав себе и секунды опомниться, она перешла к более сложному этюду— колесу. Её тело описало в воздухе дугу. Руки, ноги, корпус — всё работало слаженно и синхронно, как части одного механизма. Её волосы, словно акварель, взметнулись в воздухе, застыв на мгновение в дуге.       И, не останавливаясь, набрав инерцию, она тут же перешла в сальто назад. Упругий толчок ногами, отталкивание руками от земли — и её тело взмыло в воздух с такой невесомой лёгкостью, будто она и вправду была пухом. Взлетая, она на мгновение сгруппировалась, а её волосы образовали вокруг головы подобие расплывчатого, диковинного нимба. В высшей точке прыжка она зависла — на лице её было сосредоточенное, абсолютно спокойное выражение, полное уверенности в каждом мускуле, — и приземлилась на слегка согнутые, пружинящие ноги, как большая кошка.       Задрав одну ножку, она прижала ступню к стволу дерева, вытянув носок в линии вверх. Лёгкое, приятное напряжение пробежало по мышцам её бедра, но выражение лица оставалось почти отрешенным. «Так гораздо лучше… — промелькнуло у неё в голове, пока она углубляла растяжку, чувствуя приятное жжение в мышцах. — Контроль над телом… ведёт к контролю над мыслями. Всё взаимосвязано. Одно целое».       Опускаясь на землю, Касуми приняла положение, из которого медленно, с лёгким усилием опустилась в продольный шпагат. Левая нога вытянулась вперед, правая — назад, образуя идеально прямую линию. Ткань её чёрных шорт натянулась. Продолжая при этом ровно дышать, как медитирующая дзен-монахиня.       Затем, без малейшей паузы, она перенесла вес на руки и прогнулась в спине, выполняя высокий мостик. Её пальцы коснулись земли первыми, приняв на себя вес тела. Позвоночник выгибался, будто натянутый тетивой лук. Её перевёрнутый взгляд упирался в собственные ноги, а дальше — в постепенно темнеющее вечернее небо.       Выпрямившись после мостика, Касуми подошла к тому самому валуну, который служил ей импровизированной гирей. Её пальцы обхватили знакомые выступы камня. Сначала она подняла его правой рукой — мышцы предплечья плавно напряглись, вырисовавшись под кожей, но на её лице не отразилось ни малейшего усилия. Камень будто парил в воздухе на мгновение, прежде чем она опустила его с едва слышным стуком. Затем левой — и повторила упражнение.       Отбросив камень прочь, она подбежала к ближайшему дереву. Кончики её пальцев едва коснулись коры, и в тот же миг из подушечек с тихим щелчком выдвинулись полупрозрачные когти, вцепившиеся в ствол. Она полезла вверх с ловкостью ящерицы. Её тело извивалось между сучьями, каждый бросок руки и толчок ноги был выверен и точен до миллиметра.       Спрыгнув на землю с лёгкостью падающего листа, она тут же ринулась в бег — но не вперёд, а задом наперёд, спиной. Её пятки отмеряли расстояние, будто у неё на затылке и впрямь были глаза. Она виртуозно лавировала между корнями и камнями, её тело, развернутое против движения, сохраняло идеальный баланс. Ветер играл её распущенными волосами, которые развевались у неё за спиной как боевое синее знамя. На её лице наконец-то заиграла лёгкая, почти озорная, победоносная улыбка — это была и серьёзная тренировка, и освобождающая игра одновременно.       Закончив, она перешла к последнему, как ей казалось, на сегодня упражнению — прыжкам через воображаемую линию на земле. Сначала это были лёгкие, пружинистые подскоки, но с каждым разом амплитуда росла, прыжки становились всё выше. Вскоре она уже взмывала в воздух, высоко подтягивая колени к груди, её тело на мгновение застывало в невесомости, прежде чем снова коснуться земли. В высшей точке прыжка её силуэт вырисовывался на фоне пылающего закатного неба.       Затем последовала серия резких, коротких ударов ногами в воздух — «махи», отрабатывающие точность и скорость. Каждый удар сопровождался резким выдохом. После — статичная планка на одних только руках, где она замерла на несколько долгих минут. И в завершение — комплекс плавных, боевых движений из ката, где каждое перемещение, каждый блок и воображаемый удар были наполнены силой и концентрацией, завершая ритуал очищения тела и духа.       София сидела на замшелом, потрескавшемся от времени пне, поджав под себя ноги в прочных кожаных сапожках со шнуровками, и не могла оторвать взгляда от Касуми. Её янтарные глаза широко раскрыты, а рыжеватые волчьи ушки, чуть приплюснутые у основания и заострённые на кончиках, улавливали каждый звук от тренировки — размеренное дыхание, шелест влажной травы под босыми ногами, едва слышный свист рассекаемого воздуха при взмахах. В груди щемило странное, двойственное чувство — безграничное восхищение, смешанное с лёгким, колючим уколом зависти к Коди. «Ему так невероятно повезло, — и она смущённо отвела взгляд, будто поймав себя на подглядывании в замочную скважину чужого счастья. Словно она подсматривала в освещённое окно чужого дома, в чужую, такую идеальную жизнь. — Что его суженой, соулмейтом, оказалась именно она. Такая… абсолютная. Совершенная во всём.»       Её взгляд, будто против её собственной воли, вернулся к Касуми. Распущенные голубые волосы девушки, хоть и прилипли к вспотевшей шее тонкими, чуть потемневшими прядями, казались Софии чем-то неземным. Сплетенными из зимнего шёлка и лунного света.       Кожа Касуми на открытых участках — очерченной талии и плоском животе — отливала едва уловимым, но явственным голубоватым, перламутровым оттенком, словно под ней текли не алые, а ледяные реки. Особенно сейчас, когда она осталась лишь в простом, широком бирюзовом мини-топе, который почему-то сидел на ней с вызывающей, идеальной естественностью.       Касуми двигалась так, будто каждый мускул и сустав в её теле был настроен не просто на грубую силу, а на высочайшее искусство владения своим телом. Но при всём этом — в изгибе шеи, в перекате плеч, каждом движении — сквозила необъяснимая, почти эфемерная женственность. Она была подобна закалённому, дамасскому клинку — безупречному и смертоносному в своей основной функции, но до безумия прекрасному в своей отточенной, почти художественной форме. «Она похожа на них… на богинь из старых легенд, что папа рассказывал у костра, — мысли текли сами собой, рождая яркие образы. Храмы на скалах, мраморные статуи с глазами из полированной лазури. — На саму Афину Палладу. Не просто воительницу в шлеме с грозным козырьком, и с копьём в руке… но и божество мудрости, ремёсел и справедливой стратегии».       София вспомнила символ богини — оливковую ветвь, знак мира и мудрой победы, и подумала, что он удивительно подходит Касуми, которая своей силой всегда защищала, оберегала и выстраивала оборону, а не слепо, яростно уничтожала.       Но вдруг до них с соседней поляны донесся взрыв грубого, развязного смеха. К ним, а точнее, прямо к Касуми, направлялась группа местных парней-оборотней — тех самых, что ранее уже пытались к ней подкатить. Их движения небрежны, походка утрированно-раскачивающаяся, показушная.       Один из них, рыжий и веснушчатый, швырнул в её сторону сосновую шишку. Она пролетела по дуге и упала к её босым ногам, подпрыгнув на земле. — Ну что, ледяная принцесса. — прокричал он, и в его голосе звучала наглая, но не злая бравада. — Нагуляла аппетит? Лесная дичь, говорят, уже от тебя в панике бегает, чует кошмар!       Его друзья громко захохотали, обмениваясь понимающими, нагловатыми взглядами, похлопываниями по плечу, тычками локтями.       Они, хищники по своей природе, прекрасно чувствовали ту внутреннюю борьбу, что исходила от неё волнами. Для них это не порок или нечто постыдное, а естественное, почти родственное. И потому — повод для подначек, своеобразный, немного грубоватый способ включить её в свою стайную иерархию, проверить на прочность и предложить свой, простой выход. — Может, всё-таки передумаешь? — вступил другой, пошире в плечах. — Мы бы и тебя покормили, и твоего хмурого ведьмачка пристроили. Силы бы вам обоим прибавилось… а то он, поглядеть, еле ноги волочит, бедолага.       Их флирт и заигрывания — это была скорее игра на грани, проверка её реакции, попытка донести своё, вполне серьёзное предложение, облечённое в форму шутки и бравады. Они смотрели на неё с вызовом, но и с определённым, неохотным уважением — видя в ней не только и не просто объект для ухаживаний, но сильного, хоть и проблемного, соперника или потенциального союзника.       Касуми не остановилась. Её кулаки и локти продолжали методично, с хлёсткими звуками встречаться с корой дерева, отрабатывая сложные комбинации. Она даже не утрудила себя поворотом головы в их сторону, демонстрируя полное игнорирование, что было хуже любой насмешки. — Ваша забота тронула бы меня до глубины души, если бы у меня вообще было на вас свободное время. — Она нанесла особенно жёсткий, хрустящий удар ребром ладони, и щепа полетела в стороны. — Заняться вам больше нечем? Проверить запасы, может, почистить оружие? Или потренироваться самим, раз уж такие сильные? Мои тренировки и мои способы… снять напряжение… это сугубо моё личное дело.       Она наконец оборвала серию ударов и повернулась к ним, но не целиком, а лишь полуоборотом, бросив тяжёлый взгляд через плечо. Её глаза, как айсберги, медленно скользнули по их лицам, не задерживаясь ни на одном. — И помощник у меня уже есть, — она небрежным движением подбородка указала на замершую неподалёку Софию, которая сжимала в ладошке ту самую ягоду. Её глаза округлились от волнения. — И он меня полностью устраивает. Так что ваши… услуги не требуются. И я, кажется, уже говорила, что в моём вкусе строго определённый, единственный тип. Зеленоглазые. Черноволосые. Ведьмаки. Мастера сарказма. А ваши «приёмы» и предложения, мне, мягко говоря, не интересны. Я предпочитаю бить то, что может дать сдачи. Или хотя бы пережить удар. — С этими словами она развернулась к дереву полностью, выпрямившись. Затем, безо всякого замаха, нанесла один-единственный, финальный удар. Раздался влажный, утробный хруст, и её кулак вместе с частью предплечья прошёл насквозь старого дуба, оставив после себя аккуратное, сквозное отверстие, размером с её руку.       Само дерево с громким скрипом медленно, испуская последний вздох, завалилось на бок, поднимая тучи пыли и опавших листьев. — ДЕРЕВО! — крикнула Касуми громко и чётко, короткое предупреждение, как это обычно делают дровосеки при падении большого дерева, хотя падать уже было нечему.       Парни замерли на месте, их ухмылки разом сползли с лиц, сменившись на откровенное, шокированное уважение и долю страха. Они переглянулись, и рыжий невольно отступил на шаг назад, прочищая горло.       Касуми дунула на свой окровавленный кулак, как это делают ковбои с дымящимся стволом пистолета, и резким движением отряхнула запястье, с которого посыпались мелкие щепки, впившиеся в кожу.       Раздался один, потом другой свист — на этот раз одобрительный, с ноткой неподдельного уважения. Парни переглянулись, кто-то неуверенно, сдавленно хмыкнул, потирая затылок. — Ну ладно, ладно, не кипятись, снежная королева, — бросил рыжий, поднимая руки в примирительном жесте, но в его глазах читался неподдельный испуг. — Твоя взяла. Чистая победа.       Но девушка их уже не слышала. Она просто развернулась на каблуке своего ботинка и пошла прочь, не оборачиваясь, к следующему импровизированному тренажёру — к нависающему над бурным ручьём прочному, сплетённому из лиан канату.

***

      Коди едва переводил дыхание, его горло сдавил железный спазм, а в боку кололо так остро, будто его пронзила раскалённая докрасна спица. Он бежал, почти не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и камни, прижимая ладонь к рёбрам, — искал её, только её, одну на всём белом свете, охваченный внезапным, иррациональным страхом.       Его ноги, в хлюпающих по влажному мху кроссовках, сами принесли его на заброшенный, потаённый участок леса, что служил местным оборотням тренировочным полигоном. Воздух здесь был спёртым, пропитанным запахом хвои, влажной земли, грибной сырости и чего-то ещё, что резало ноздри. Звук. Ритмичный, нарастающий, как грохот барабанов перед казнью, гул, похожий на биение гигантского сердца — или на мерные, сокрушительные удары кувалды по живой плоти.       Сердце мальчика заколотилось в унисон с этим жутким ритмом. Он прижался спиной к коре старой сосны, и даже через тонкую ткань футболки ощутил странное, зловещее покалывание — будто само дерево вибрировало и стонало в такт этому адскому барабану. Медленно, затаив дыхание, он высунул из-за укрытия лишь часть лица.       То, что он увидел, навсегда врезалось ему в память, выжглось раскалённым железом. Касуми. Но не та Касуми, что порой посмеивалась над его шутками или нежно, украдкой целовала его в щёку.       Она била по многовековому дубу голыми, безоружными руками и ногами. Каждый удар её кулака или пятки отзывался в тишине леса чудовищным стуком, похожим на выстрел из крупнокалиберного ружья. Или даже на близкий разрыв артиллерийского снаряда. Земля под ногами ведьмака содрогалась, вибрация проходила по его костям, отзываясь глухой болью в груди, которую будто сдавило стальным обручем. Дерево трещало и скрипело под её натиском. Кора летела щепками, как осколки, обнажая светлую, уязвимую древесину, она напоминала содранную, окровавленную кожу. Из глубоких расщелин сочились сок и густая, тёмная смола, липкая и медленная, как настоящая кровь на поле боя.       Её тело было сведено в тугую, готовую сорваться пружину, босые ступни вжаты в землю так, будто она врастала в неё. По её бледной коже, на руках, шее и на висках, проступали тёмно-синие, почти чёрные, вздувшиеся, как толстые черви, вены, пульсирующие в такт нечеловеческому ритму её сердца. Волосы растрепались, сбились в дикий ореол, обрамляющий её лицо.       Коди увидел её профиль. Сжатые до побеления, в тонкую белую ниточку, губы, оскал, обнажающий длинные и острые клыки. И глаза… её обычно ясные голубые глаза были сужены в две узкие, блестящие щели-щёлочки. В них не было ни капли осознанности, ни искры того, кого он знал и любил. Только пустота.       Она не просто била по дереву. Она крушила его, уничтожала, пыталась стереть в порошок, превратить в щепу. Дерево покрывалось густой паутиной трещин, похожих на следы от ударов плети. Глубокие вмятины выглядели как кратеры после массированной бомбардировки. Она была похожа на карающую богиню, сошедшую с ума от горя и гнева.       Каждый новый удар отзывался в его собственном теле — низкочастотным гулом, входившим в резонанс с его костями. Ему казалось, что его собственные рёбра вот-вот треснут, а сердце остановится от этого зрелища.       Из искореженного, изуродованного ствола доносились предсмертные, агонизирующие звуки. Это был многослойный, душераздирающий хор: низкое, глубокое похрустывание из самой сердцевины, резкий, отчаянный треск ломающихся под напряжением волокон, напоминающий щелчки перебиваемых один за другим позвонков, и влажный, страшный звук рвущейся древесины. Исполин медленно, почти величественно, кренился под неумолимым натиском, его огромная рана зияла белесым, влажным нутром.       Воздух стал густым и тяжёлым от взвеси мельчайших частиц. С каждым новым ударом вверх взмывало целое облако из щепы, пыли и хлопьев коры. Они кружились в последних лучах солнца, пробивающегося сквозь листву, как пепел после пожара, прежде чем медленно, нехотя осесть на землю, покрывая её сплошным ковром разрушения.       Плотные, грубые бинты из мешковины были намотаны поверх её голубых перчаток без пальцев, делая её руки громоздкими. Эта импровизированная экипировка говорила не о спорте, а о чистом, отчаянном выживании. Это была амуниция для настоящих боёв без правил, где единственная цель — уничтожить, а единственное правило — защитить свои кости от разлома, чтобы суметь нанести ещё один удар. И ещё. И ещё.       Тонкие брови её сведены в одну сплошную линию, глаза не моргали, прожигая «противника» ненавидящим взглядом. Челюсти сжаты до скрежета, на скулах выступили твёрдые желваки, придавая её лицу почти скелетное выражение.       Это были не тренировочные упражнения. Это были попытки вырваться из стальных зубьев внутреннего капкана. Разорвать тугую, невидимую петлю, затянувшуюся на её горле, что отнимала последние крохи воздуха и рассудка.       София замерла неподалеку, у самой кромки берёзовой рощицы, словно её вкопали в землю по щиколотку. Её золотистые глаза округлены до невозможности, в них читался животный ужас. Она забыла не только моргать, но и дышать, и казалось, даже сердце её замерло в груди, застыв от увиденного.       И в этот самый момент её взгляд, метавшийся между обезумевшей полукровкой и изуродованным деревом, поймал на себе другой — зелёный, острый, полный такого же леденящего ужаса и полного непонимания. Взгляд Коди.       Мир вокруг них двоих на мгновение схлопнулся, потерял объем и звук, оставив лишь эту тонкую, натянутую нить между их глазами. Взгляд Софии, будто перепуганный шарик для пинг-понга, нервно заметался снова: с бледного лица Коди на разгорячённую фигуру Касуми, с Касуми — обратно на Коди, пытаясь найти хоть каплю смысла, хоть какую-то опору в этом внезапно обрушившемся хаосе.       Коди тоже был в абсолютном ауте. Одна его тёмная бровь медленно поползла вверх, вырезая на его потном лице идеальный знак вопроса.       Внутри его черепа вращались шестерёнки, пытаясь скомпилировать, собрать воедино хоть какую-то логичную, здравую версию происходящего. «Какого чёрта? С какой стати она вдруг решила устроить тут очередную демонстрацию… что бы это ни было… Кто её, в смысле, успел так достать? Или перейти дорогу так, что она аж дерево...?» — Мысли скакали обрывисто и бестолково, сталкиваясь друг с другом. Он ненавидел это чувство - быть не в курсе, последним, кто всё узнаёт, особенно когда дело касалось её. — «Что я пропустил? Что случилось, пока я…» — Следующая мысль была настолько глупой, что даже он сам едва не фыркнул. — «Жаль, телефона нет. Такую дичь надо на камеру снять — для чёрной истории. Чтобы потом при случае припомнить ей, до какой степени она может слетать с катушек, когда её что-то бесит».       В этот самый момент Касуми, будто почувствовав на себе его пристальный взгляд, резко обернулась. Её безумные, ещё не остывшие глаза скользнули по нему — и тут же, будто обжёгшись, отвелись в сторону. Она отрывистым движением отбросила длинную влажную чёлку, пытаясь скрыть смущение на своём лице. В этом порыве он успел мельком заметить её руки — кончики пальцев в сетке мелких царапин, у основания ногтей темнели глубоко сидящие занозы, а на распухших костяшках, несмотря на бинты, проступали сочащиеся ссадины.       И тогда до него донеслось — едва уловимое — её частое, хриплое дыхание. А следом, ударив в ноздри, пополз и его собственный, хорошо знакомый запах. Тот самый наркотик, что сводил её с ума и заставлял прятаться.       Касуми, не глядя на них, медленно принялась разматывать окровавленные, грязные обмотки с рук. Каждый виток пропитанной смолой ткани открывал кожу, испещрённую красно-лиловыми, уже наливающимися синевой отпечатками от ударов. Встряхнула кистями с воспалёнными костяшками, — пытаясь разогнать застоявшуюся кровь и снять напряжение с сведённых, забитых мышц пальцев. Смятые, пропитанные частичками коры и земли полоски ткани с тихим, влажным шлепком упали на ближайший пень бесформенной кучей, напоминая сброшенную, мёртвую змеиную кожу.       Словно только сейчас окончательно заметив своих зрителей, она с преувеличенной ленцой подняла руку, сделав небрежный жест — нечто среднее между приветствием «Йо!» и усталым признанием своего безумия. Её пальцы чуть расставлены, а ладонь, хранящая следы земли, смолы и недавних царапин, повёрнута к лазурному небу.       Не говоря ни слова, она развернулась и твёрдыми шагами направилась к тёмной, зеркальной глади ближайшего лесного озера. Её босые ноги глубоко впивались в сочную траву, оставляя вмятины на влажной земле. У самой кромки воды, не сбавляя темпа, почти на бегу, она сделала короткий разбег — всего три мощных шага.       На мгновение она зависла в воздухе, её силуэт красиво вырисовался против вечернего неба — словно бабочка, готовящаяся свернуться в кокон. В прыжке она сгруппировалась, прижав колени к груди и обхватив руками голени, и совершила переворот-сальто.       Её волосы вспороли воздух, рассыпавшись на мгновение синим веером, прежде чем она почти вертикально врезалась в воду. Вход был почти бесшумным — лишь короткий, сдавленный "плюх" разрезаемой шёлковой ткани. Наступила тишина. А потом — взрыв.       Вода взметнулась высокой, прозрачной короной, рассыпаясь на тысячи и тысячи сверкающих на солнце капель, словно фонтан из хрусталя и алмазов. Поверхность озера заколебалась, разбегаясь кругами.       Гигантская корона из воды, взметнувшаяся к небу, достигла своей кульминации и, повинуясь неумолимой инерции, обрушилась на берег низвергающейся стеной. Казалось, на них надвигается миниатюрное цунами, сотканное из тысячи сверкающих осколков. Коди и София, не сговариваясь, подчинились единому инстинкту самосохранения. Они вскинули руки вверх в зеркальной синхронности. Пытаясь создать последний жалкий бастион между собой и надвигающейся водной лавиной. В последнее мгновение перед тем, как завеса накрыла их с головой, на их лицах застыла идентичная гримаса — смесь неподдельного шока, и почти философского смирения перед неизбежным. «Ну вот, опять», — мелькнуло у Коди где-то на задворках сознания, прежде чем мир поглотили грохот воды и пронизывающий холод и пронизывающий до костей холод.-       Ливень из тысячи мелких брызг обрушился на них. На их кожу и одежду, словно дробь, оставляя за собой не только ощущение свежести, но и отчётливые тёмные пятна. Футболка Коди моментально потемнела на груди и плечах, став на несколько тонов мрачнее и тяжелее.       София ахнула и засмеялась одновременно, подпрыгнув, когда ее светлая одежка прилипла к телу в нескольких местах, обрисовывая контуры. Она отряхнулась, тряся головой, как мокрая собачонка после купания, и её светлые волосы рассыпались влажными, липкими прядями.       Едва водяная пыль осела, как по мановению волшебной палочки, София полезла за спину,в поясную сумку. Через мгновение она, словно фокусник, извлекающий из шляпы кролика, торжествующе выхватила самодельную картонную табличку. Которую, видимо, мастерила втихаря всё это время, пока Касуми громила дерево. На ней выведены крупные, размашистые, чуть кривоватые цифры «10.0», «10.0», «10.0» — заведомо завышенные, ничем не оправданные, кроме безграничного обожания, оценки за прыжок, с жаром обведённые корявыми сердечками.       Словно они находились не на опушке леса, а на финале Олимпийских игр по синхронным прыжкам в воду. И Локсар только что установила мировой рекорд, а девочка-волк была самым что ни на есть предвзятым, но бесконечно восхищённым и гордым судьей. Она вскинула табличку над головой, сияя во всю ширину своего озорного рта.       Коди с невозмутимым видом стряхнул капли с лица последние капли. Медленно перевел взгляд с сияющей Софии на её кривоватое творение, а затем на неподвижную гладь воды. Медленно, словно верховный судья, выносящий окончательный вердикт, он поднял руку и показал в сторону озера большой палец. Жест говорил сам за себя: «Да уж. Зачётно. С этим не поспоришь. Это десять из десяти».       Ведьмак, отряхивая с плеч последние капли влаги, принял стратегическое решение — остаться здесь и во что бы то ни стало провести тщательную разведку. Узнать наконец, что за движ его девушка тут устроила и почему.       Взгляд его, отточенный годами необходимости быть незаметным, мгновенно выхватил идеальную позицию для наблюдения. Он присел на корточки, а затем опустился на землю, удобно устроившись спиной к старой плакучей иве. Её длинные, гибкие ветви, словно струны гигантской зелёной арфы, свисали почти до самой земли, образуя над ним уединённый шатёр из листвы. Внутри этого живого укрытия царил мягкий полумрак, пахло влажной почвой, корой и глубинным умиротворением, а сквозь листву пробивались лишь кружевные лучи золотистые заходящего солнца, отбрасывая на землю танцующие блики.       Угол обзора отсюда был превосходный — как на лучшем месте в партере. И что немаловажно — он оставался практически невидимым, тенью среди теней. Последнее, чего ему сейчас хотелось, — чтобы Локсар заподозрила его в шпионаже. Она не была объектом для наблюдений, он уважал её личное пространство и её право на эту… бурю. Но то, что он видел, заставляло сердце биться чаще, чем после спринта. Это зрелище было завораживающим, почти гипнотическим — на которое невозможно не смотреть. Да и присмотреть за ней в её порывах лишним не было — мало ли что могло случяиться, когда её заносило. «Совместить приятное с полезным — классика. Беспроигрышный вариант». — почти незаметная, но искренняя улыбка тронула его губы. — «Вот чёрт, ну почему я не взял с собой мобилу? — с досадой подумал он, чувствуя, как пальцы сами собой тянутся к пустому карману. — В «танчики» не поиграешь, и такой эпичный момент упустишь, не заснимешь на память. Настоящий криминал."       Он мысленно представил, как показывает ей эту гипотетическую запись позже, её краснеющее, а затем смеющееся над собой лицо, и это вызвало у него новый приступ сдержанного смеха. Который он подавил, прикусив губу. Устроившись поудобнее, подобрав колени, он приготовился наблюдать за её личным апокалипсисом, чувствуя странное, напоминающее то, что было у его отца, спокойствие в своей роли как тайного зрителя и молчаливого стража.       Касуми вынырнула, словно торпеда, выпущенная из глубины. Она вскинула голову и мокрые голубые пряди отлетели назад, обнажив её одухотворенное лицо. Словно диснеевская Ариэль, но не потерявшая голос. Или Афродита, но рожденная не из пены морской, а из сердцевины бури. Со скатывающимися по лицу и телу, подобно слезам, крупными каплями воды. Она провела обеими руками по лицу, сгоняя воду и убирая с глаз надоедливые пряди с челкой. Ее грудь высоко поднялась, глубоко и шумно вдыхая воздух, насыщенный озоном и запахом озера. Затем она развернулась и поплыла к противоположному берегу. Словно дельфин в своей родной стихии. От каждого взмаха её рук вода расходилась концентрическими кругами, и следом тянулась пенная, воздушная дорожка, будто след падающей звезды. На её почти голой спине играло каждое сухожилие, мускул на лопатках. Сокращаясь и перекатываясь с каждым гребком. Подобно струнам натянутой арфы. Но была в этом всем какая-то неестественная амплитуда движений. И хотя между ними было приличное расстояние, а солнце слепило глаза, отражаясь от воды тысячами бликов, Коди видел всё как на ладони. Или даже через бинокль.       Вода внезапно вздыбилась, будто само озеро вышло из берегов, преобразившись за секунды из мирного зеркала в бушующее миниатюрное море. Спокойная гладь взъерошилась белыми, пенными гребнями, а в глубине темнела пугающая, почти черная бездна. Полукровка уже не плыла — она сражалась. Вода обвивала её тело, как удушающий плющ, пытаясь сковать каждое движение, потянуть на дно. Каждый гребок её рук и взмах ног отдавались напряжением в каждой видимой мышце.       Поднятые ею же волны захлёстывали ей лицо. Солёные брызги впивались в глаза, заставляя их жмуриться от жжения, проникали в нос и рот, оставляя на губах горьковатый, неприятный привкус. Она нырнула глубже, почти касаясь илистого, скользкого дна, и вода сдавила её грудь безжалостным, почти физическим давлением. По её рукам, щиколоткам, спине скользили мутные, слизкие ленты водорослей, мерзко цепляясь за кожу и запутываясь в бирюзовых прядях её волос, словно подводные сети.       В какой-то момент кончики ее пальцев коснулись дна. Песок поднялся мутным облаком, но сквозь мглу она увидела на песке слабые отблески — будто упавшие звёзды. Внешние звуки исчезли, растворившись в давящем гуле воды. Теперь её окружал лишь шепот собственных пузырьков воздуха, уплывающих к далёкой поверхности и лопающихся о барабанные перепонки, учащённый стук её сердца, бившегося в груди, и странный, резонирующий гул самой воды — низкий, пронизывающий всё тело до костей.       Это была полная, почти могильная изоляция. Водяная пелена надёжно отгородила её от всего, что осталось наверху — от проблем, от боли, от самой себя. Она пыталась этой стихией, столь родной её ледяной природе, остудить не только разгорячённое тренировкой тело, но и тот внутренний пожар, что пожирал её изнутри, и смыть с себя назойливый, дразнящий запах плоти - его плоти.       Но увы, эта вода не была волшебной. Она не сможет сделать ее неуязвимой как Ахиллеса, окунувшегося в воды Стикса. Да и «пята» её скрывалась не на ноге, а в душе, в самой её сущности. Эта вода не была «живой», чтобы даровать силу и воскресить угасший дух, и не была «мёртвой», чтобы всё смыть, как в старинных русских сказках, оставив лишь чистый, нетронутый лист.       Касуми поплыла баттерфляем так быстро, как только могла, выжимая из себя последние силы. Рассекая воду короткими гребками, выгибаясь дугой, словно лук. Задерживала дыхание, погружаясь в зеленоватую мглу, считая удары сердца в ушах: тук-тук, тук-тук. Пока в лёгких не начало ломить от нехватки воздуха, перед глазами не поплыли тёмные пятна, кружась в хороводе. Голова кружилась, словно она оказалась в вакууме, на грани обморока. «Ещё… ещё немного… Вот он, мой предел. Почти как у них. Почти как у обычных людей…» - И это парадоксальным, извращённым образом радовало — ведь это означало, что её силы на исходе, что скоро она сможет выйти из этой игры. Скоро она станет просто уставшей девушкой, а не сосудом, переполненным демонической яростью и неконтролируемой магией, и сможет, наконец, позволить себе заслуженную передышку.       Когда терпеть стало уже невмоготу, она медленно, с облегчением выпустила воздух изо рта. Маленькие серебряные пузырьки, словно россыпь жемчужин, устремились к поверхности, и она следила за их танцем, пока они не растворялись в темноте над головой. Её тело обмякло, и она распласталась на дне, подобно утопленнице, отдавшейся на волю течения. Длинные волосы парили вокруг её лица в состоянии невесомости, как голубой ореол.       Потом она перевернулась на спину, раскинув руки и ноги в позе морской звезды, и медленно всплыла на поверхность. Теперь она не боролась с водой, а отдалась ей целиком, позволив волнам нести своё тело, покачиваясь в такт их дыханию. Её глаза закрыты, лицо, обращённое к уходящему солнцу, выражает умиротворённую усталость. Она медитировала, слушая лишь шёпот набегающих волн и отдалённые крики пролетающих птиц.       Иногда её пальцы слегка шевелились, рисуя сложные узоры на поверхности воды, а порой она полностью погружала лицо в воду, ненадолго задерживая дыхание, наслаждаясь полной тишиной.       Коди уже сделал шаг к воде, всем существом жаждая присоединиться к Локсар и наконец смыть с себя липкую плёнку пота и дорожной пыли. «Чёрт, надо бы только полотенце схватить…» — мелькнула у него в голове практичная мысль. Но его остановил предупреждающий взгляд Софии. Девочка-оборотень, не произнося ни слова, лишь выразительно покачала головой, в её глазах читалось явное «не сейчас», "оставь её одну".       Он замер на месте, сдавленно, разочарованно вздохнув, и засунул руки в карманы джинс, приняв свою фирменную позу отстранённого, немного обиженного ожидания. Его лоб испещрили морщины нетерпения, а взгляд, прищуренный от яркого солнца, не отрывался от одинокой фигуры в воде. Каждая минута этого вынужденного ожидания казалась ему вечностью.       Наконец Касуми двинулась к их берегу. Одной рукой она прижимала тяжёлые, мокрые пряди волос к затылку, а другой выжимала их, и с них на светлый песок стекли целые ручьи воды.       Коди заметил странную, не очень хорошую деталь: вода на ней не замерзала. Ни единой искринки инея, ни малейшего намёка на её магию. Словно её тело стало раскалённым плавильным котлом, выжигающим внутри себя всё до последней капли энергии. Окружающий воздух чуть колебался от едва заметного пара, поднимавшегося с её кожи и одежды, — лёгкого, зыбкого марева, окутавшего её словно дымкой.       И тогда его взгляд, привыкший замечать детали в любой ситуации, уловил то, что раньше скрывалось под объёмной курткой и быстрыми движениями. Её верхний топ, плотно облегающий торс и открывающий живот и талию, был достаточно высоким, чтобы прикрывать рёбра. И сейчас, когда на ней был нижний, мокрый и почти прозрачный, он обрисовал то, что Коди раньше не видел так ясно: на её боку, чуть выше талии, проступал странный, похожий на старый, плохо заживший шрам или синяк след. Нечто, что явно не было свежей раной, но и не выглядело частью её обычного, гладкого рельефа кожи.       Он замер, забыв на мгновение о своём нетерпении, весь во внимании, пытаясь понять, что это за отметина и откуда она могла взяться. «Это… всегда там было? Или я просто… в последнее время не смотрел так пристально?»       Его дыхание сперлось, стало частым. На едва прикрытом мокрой тканью участке тела её рёбра проступали слишком выпукло. Кожа натянулась над ними тонкой, почти прозрачной плёнкой, и при каждом её глубоком вздохе было видно, как они приподнимаются и опадают, напоминая клетку для птиц. Ключицы вырисовывались под кожей, будто высеченные из мрамора рукой слишком усердного скульптора. Казалось, между твёрдой костью и кожей не осталось никакой прослойки, ни намёка на мягкий жирок, который должен быть у здоровой, растущей девочки её возраста. На животе проступали тени впадин между мышцами.       Это была уже не её обычная, спортивная стройность. Это была графическая, почти болезненная худоба. Та самая, которую так жаждут заполучить многие глупые девочки, насмотревшись отретушированных фото в глянцевых журналах, и потом изнуряют себя диетами в погоне за несуществующим, и даже опасным идеалом. «Нет… Это не то. Это неправильно. Это не то, к чему стремились девчонке в моей школе. Это... Это похоже на...» - он не дал себе додумать, сжав кулаки.       Он всегда предпочитал её настоящей — с мягкими, женственными изгибами, с чудовищной силой, что таилась в этом обманчиво хрупком на вид теле.       И тогда его взгляд медленно поднялся к её лицу. Он увидел их. Под глазами залегли свинцово-серые синяки. Они резко контрастировали с мертвенной бледностью её кожи, делая острые, красивые черты её лица — высокие скулы, линию подбородка — жёстче, старше. Она выглядела не на свои двенадцать лет, а на шестнадцать, и далеко не от взросления, и уж точно не привлекательно. «Что с тобой случилось за то время, пока я не видел? Кто это с тобой сделал? Чтоя упустил?» вопросы, острые как осколки стекла, вонзались в его сознание.       С его сильной и неуязвимой, как Терминатор, Касуми Локсар…       Наконец девушка вышла на берег, оставляя за собой на песке тёмные, быстро впитывающиеся следы. Вода с её одежды стекала крупными каплями, образуя вокруг её босых ног маленькие, быстро исчезающие, тёмные лужицы.       Он собрался с духом, чувствуя, как огромный комок подкатывает к горлу. Громко, нарочито скрипуче откашлявшись — звук получился фальшивым и глупым, — он сделал робкий шаг вперёд. Промолчать и сделать вид, что не заметил, было нельзя. Хоть внутри он чувствовал себя последним трусом и предателем, нарушающим её границы без позволения. — Эм… Кас… — голос его сорвался на непривычной полу-октаве, и он сглотнул, пытаясь вернуть ему твёрдость и обычную низость. — Как… как ты? — выпалил он, что пришло в голову, и тут же внутренне простонал. «Гениально, Коди. Просто блестяще. Вопрос века. Как будто ты не видишь, что она едва на ногах стоит, и выглядит так, будто её через мясорубку пропустили. Даже хуже, чем когда её придавило деревом и потом с неё ещё живьём слезала кожа на солнце».       Он попытался зайти издалека, выбрав нейтральный, безопасный путь, тщательно избегая прямых формулировок. Для него, с его прямолинейным, часто колючим и саркастичным характером, это была пытка. На кончике языка так и вертелись неуклюжие слова: «Ты ужасно худая», «Ты себя моришь голодом?», "Что это за шрам?", «Что случилось?». Но он закусил язык, ощутив вкус собственной крови. «Отец… Отец бы точно знал, что сказать и как». Эйден всегда находил нужные, тёплые и мудрые слова, даже в самых неловких и дурацких ситуациях, умел успокоить и поддержать.       А эта тема… Внешний вид, тело, питание, самоощущение — всё это было минным полем для любой девочки-подростка, а уж для такой гордой, ранимой, и при всей своей экстравертности временами закрытой Касуми, и подавно. Одно неверное слово — и можно подорваться на её гневе или, что хуже, молчаливой обиде.       Язык его тела кричал о внутренней панике и растерянности громче любых слов. Его руки, казалось, жили собственной, независимой жизнью, совершенно ему не подчиняясь. Они то заламывались в нервном замке за спиной, то пальцы судорожно сжимались в кулаки, то он потирал ладони, будто пытаясь стереть с них невидимую грязь вины. Его взгляд упорно избегал её лица, то и дело опускаясь и прилипая к мелкой гальке под их ногами, будто в разноцветных камушках было написано решение этой сложнейшей головоломки. Он переминался с ноги на ногу, и вся его поза кричала: «Я не хочу здесь быть. Я боюсь этого разговора, но я не могу уйти. Потому что люблю тебя и волнуюсь.»       В общем, палился по полной программе. Стоял перед ней — весь такой неловкий, краснеющий до корней волос, напуганный мальчишка, пытающийся заговорить о самом сложном в мире, даже не зная, с какой стороны подступиться.       Она, конечно же, не была круглой дурой и прекрасно, с первого же его запинающегося звука, поняла, к чему он клонит и что именно только что увидел. Локсар вдруг защитно скрестила руки на груди. Локти выставились вперёд, создавая дополнительный барьер между ними. Она инстинктивно прикрыла живот и грудь, пытаясь спрятаться от его изучающего взгляда.       Отвернувшись, она плотно прижала локти к бокам, пытаясь вжаться в саму себя. Плечи её поднялись к мочкам ушей, а голова опустилась так низко, что мокрые пряди полностью скрыли её лицо занавесом. Поза была максимально закрытой, особенно для неё. Прятаться, как улитка в раковине — никогда не было в её стиле. Обычно она могла спокойно, с достоинством ходить без верхней одежды на тренировках или просто когда хотелось, не стесняясь своего сильного и тренированного тела. Сейчас же это был не стыд, а защита от чужого, пусть и любящего, взгляда. «Отстань, — пронеслось у неё в голове, пока она смотрела на своё размытое, искажённое отражение в воде. — Не смотри на меня так. Не видь меня такой. Это ради твоего же блага.»       Рёбра давили на её руки изнутри, безжалостно напоминая о том, что она старалась скрыть от всего мира, и в первую очередь - от него.       Коди осторожно, с замиранием сердца протянул руку и дева коснулся её плеча. Она тут же дёрнулась так резко и сбросила его руку с себя одним движением, словно отгоняя назойливое, жалящее насекомое. Жест говорил яснее любых слов: «Нельзя. Не трогай меня. Не сейчас.»       Его рука застыла в воздухе на мгновение. Он, почувствовав ледяной укол её отказа, обессиленно опустил её, сжав в дрожащий кулак у бедра.       Вся эта ситуация внезапно приобрела гротескное, почти нелепое сходство с типичным низкобюджетным сериалом про подростковые метания — теми самыми, что крутили по телеку глубокой ночью, когда все нормальные люди уже давно спят. Не хватало только закадрового голоса, вещающего с пафосом: «В следующей серии…», или внезапной, яркой рекламы сладкой газировки, где все проблемы решаются за три секунды под жизнерадостный джингл. И, возможно, проливного дождя, который бы драматично омывал их лица, скрывая слёзы, или надрывного инди-рок саундтрека.       Хотя… в голове у Коди, на самых задворках сознания, уже зазвучали первые меланхоличные, фортепианные аккорды. Его внутренний радиоприёмник, всегда настроенный на «самую драматичную волну», без спроса запустил трек «Only One» из «Дневников вампира». Ирония судьбы — из всей этой слезливой поп-культурной мишуры эта песня ему хоть как-то нравилась своей искренней, но не удушающей грустью. В средней школе он буквально заслушивал её до дыр — то в наушниках, заглушая крики и смех одноклассников, то через старый плеер. Сидя на подоконнике своей комнаты и глядя на пустынные, тёмные улицы, чувствуя себя главным героем собственной бесконечно грустной истории.       И сейчас он ловил себя на мысли, что он — не Белла Свон, вечно хмурая, пассивная и ожидающая, когда её спасут. Нет, в этой внезапно развернувшейся вокруг него мыльной опере он скорее Елена Гилберт — вся в чувствах, драме и вечных метаниях между долгом и желанием. «Хотя… погоди. В том сериале есть же Бонни. Тоже ведьма. Сильная, независимая. И кожа у неё… похожа на мою, только темнее, насыщеннее, красивее», — его мысли понеслись в новом направлении, пытаясь найти хоть какое-то отвлечение.       На мгновение он даже представил себя на её месте — сильного, но вечно находящегося на втором плане персонажа, вспомогательной силы, "магического экспоната". Но нет, это тоже не подходило. «Бонни далеко не в моей лиге по сарказму и иронии. Потому что, если честно, положив руку на сердце… я та ещё королева драмы. Просто ношу эту корону получше. Под толстым слоем колкости и отстраненности».       И сейчас его венец из острых шпилек сполз набок, отражая расстроенного двенадцатилетнего мальчишку.       А Касуми… Касуми тогда выходит на роль Деймона Сальваторе. Только без его ядовитого, смертоносного обаяния, вечной игры и циничных манипуляций. И уж точно без его безбашенной, эгоистичной готовности крушить всё вокруг в порыве чувств. Хотя… он мысленно поправил себя, перебирая в памяти образы, нет, пожалуй, она всё же больше Стефан — с её врождённым, гипертрофированным чувством долга, этой странной, но пленительной смесью жёсткости и мягкости, и постоянными попытками держать своего внутреннего демона под семью замками.       Ирония всей ситуации не ускользнула от него. Ведь раньше, в самые первые дни их знакомства, он бы скорее сравнил её с Кэролайн Форбс — той самой, что всегда настырна, никогда не лезет за словом в карман, способна постоять и за себя, и за тех, кого считает своими. Пусть и без её оглушительной громкости и блондинистых кудрей.       Придя в его школу, она не искала популярности, но та пришла к ней почти мгновенно. Не только из-за поразившей всех нездешней, ледяной, сверхъестественной по понятным причинам красоты. А потому, что в первый же день публично и безжалостно поставила на место саму Каллу. Тогда ещё правившую школьной иерархией с железной хваткой. Да так, что у той не нашлось ни единого контраргумента, лишь открытый от шока и унижения рот.       Благо, никаких любовных треугольников, соперничества и прочих мыльных интриг после этого не последовало. Их мир и вселенная с самого начала вращались вокруг своей собственной, куда более сложной оси.       И да, её музыкальный вкус… Она предпочитала пронзительные, многослойные саундтреки из аниме и лиричные японские мелодии, от которых щемило в груди и наворачивались на глаза слёзы, всем этим пафосным американским балладам о разбитых сердцах. Прямо сейчас, он мог бы поспорить, у неё в голове звучало что-то вроде «Unravel» из «Токийского гуля». А может и какая-нибудь старая, добрая песня Тейлор Свифт о потерянной невинности. Кто знает наверняка.       Хотя, если отбросить всю эту надуманную, телевизионную драматургию, в самой своей основе их отношения были до смешного, до невозможного здоровыми и прочными. Построенными на кристальной честности и искренности, которая не нуждалась в приукрашивании или играх. Между ними почти не оставалось места для недомолвок, скрытых намёков или невысказанных обид. Они уже давно, в жарких спорах и откровенных разговорах по душам, выжгли все ненужное.       Никаких типичных игр в «угадай, что я чувствую» или «кто кого перехитрит и заставит ревновать». Вместо этого — взаимное уважение, выверенное до миллиметра, и глубинное, почти телепатическое понимание, выстроенное на самом твёрдом фундаменте, какой только можно представить: на безоговорочном принятии друг друга со всеми тёмными углами, старыми шрамами и странными причудами.       И тем поразительнее и больнее была эта внезапно выросшая между ними стена, учитывая, через какие адские горнила они уже прошли бок о бок. Не абстрактные школьные драмы из сериалов, а реальные, опасные приключения: бесчисленные схватки с теми, кто хотел их уничтожить, душераздирающие потери близких, моменты, когда сама Смерть дышала им в затылок, а они держались только друг за друга.       Они нашли друг друга в этом хаотичном мире — два одиноких, травмированных осколка, подошедшие друг другу по сломанным краям. И свою связь они не строили на зыбком песке мимолётного юношеского увлечения. Они выковывали её в огне настоящих сражений и во льду ночных дозоров, закаляли общей, выворачивающей наизнанку болью, шлифовали тысячами взглядов, понятных только им двоим, и тихих, откровенных разговоров, когда мир сужался до сцепленных пальцев их рук. Это была не история про «нравится» или «не нравится». Это было что-то буквально на уровне душ, прошедшее крёстное крещение кровью и слепым доверием. И именно поэтому любая, даже самая маленькая трещина между ними ощущалась как тектоническое землетрясение, угрожающее разрушить всё.       Касуми, будучи его неусыпным, преданным стражем и хранителем, спасала его снова и снова, стоило ему буквально оказаться на краю пропасти и погибели. В такие моменты она мгновенно переключалась в то состояние, которое он про себя окрестил «режимом яндере». Острые как лезвия катаны глаза, механические движения. Не в смысле больной одержимости, а в самой её сути: тотальной, направленной на защиту своего объекта обожания любой ценой.       Её голубые глаза такие секунды становились острыми и холодными, как отполированные до бритвенной остроты лезвия катаны, готовые рассечь любую, даже самую призрачную угрозу. Все её движения превращались в механические, выверенные до миллиметра — ни грамма лишней энергии, только хладнокровная эффективность. И вызвано это было даже не порывом ревности, коей он за ней практически не замечал, а глубинным, животным инстинктом, направленным на одно: устранение любой опасности для него. Любой. Ценой чего угодно. Со своей, конечно же, стороны.       Даже в тот самый страшный раз, когда он был одержим духом своего погибшего кота-фамильяра, Билла. Когда тот, движимый болью и ненавистью, пытался использовать руки самого Коди, как марионетку, чтобы убить её. Она сражалась не против него — она сражалась за него. Её воля к его выживанию была беспощадной, железной, лишённой сомнений и сантиментов.       И сейчас, глядя на неё, он видел нечто пугающее и неправильное. Под её истончённой, почти прозрачной кожей на руках и вдоль шеи что-то дёргалось и пульсировало — мелкие подрагивания, словно под эпидермисом бились в панике, пытаясь вырваться наружу - десятки невидимых существ. Это не было похоже на её обычное демоническое преображение.       Мышцы сокращались и подпрыгивали непроизвольно, с такой грубой силой, что кожа то натягивалась до блеска, обрисовывая каждый волокнистый пучок, то резко проваливалась, образуя жутковатые впадины. Она напоминала ожившую иллюстрацию из медицинского атласа по анатомии, где человеческое тело показано во всей своей неприглядной, сырой правде, без прикрас. Эти микро-судороги пробегали по её предплечьям, плечам, кистям — сухожилия напрягались и смещались, как тросы под критической нагрузкой, готовые лопнуть.       Все это ужасным образом отражалось на самом каркасе её тела. Ему начало казаться, а может и нет, будто он видит, как под кожей смещаются и перекраиваются кости рёбер и ключиц. Её грудная клетка, этот футляр для жизни, едва заметно деформировалась с каждым её вдохом. Весь её скелет, от таза до черепа, казалось, подвергался какой-то микроскопической внутренней перестройке.       Коди даже почудился сухой, едва различимый, скрежещущий звук — словно мелкий песок или миллионы мельчайших льдинок трутся друг о друга где-то глубоко внутри её тела. «Это… что, кости?» — пронеслось у него в голове с приступом тошноты, и он едва сдержал рвотный позыв.       Сквозь кожу, на её шее и висках, он видел фантасмагорическое движение в поверхностных сосудах — будто сама кровь в них закипела и металась в поисках выхода.       А потом её глаза... её глаза внезапно потухли, словно кто-то выключил свет изнутри. Они стали похожи на глазницы бездушного манекена. Она смотрела куда-то сквозь Коди, в какую-то иную, нездоровую плоскость бытия, недоступную ему.       Он, затаив дыхание, медленно помахал ладонью перед её застывшим лицом. Не последовало ни моргания, ни смещения фокуса. Она не видела его. Вместо него её взору предстал иной образ.       В её сознании развернулась архаичная сцена жертвоприношения. Коди лежал на массивном чёрном базальтовом алтаре, его конечности скованы впивающимися в кожу верёвками, обездвиживая любое сопротивление. А над ним, в дымном мареве, возвышалась она сама. Облачённая в тяжёлые, тёмные одеяния верховной жрицы, от которых веяло пылью веков и смертью. Её губы шептали что-то на латыни — мёртвом языке заклинаний, низким, гортанным и монотонным напевом.       Обеими руками она занесла над его обнажённой беззащитной грудью длинный, изогнутый, поблескивающий ритуальный нож. В то время как он, её Коди, отчаянно, но безнадёжно пытался вырваться из пут. Со стороны доносилось нетерпеливое карканье воронов, ждущих своей доли.       Затем образ сменился, наложившись на первый. Теперь он лежал на спине, с неестественно запрокинутой головой, обнажая уязвимую линию горла — главную мишень для жертвенного клинка. И по тёмному, пористому камню алтаря, медленно и тягуче, словно густой сироп, стекали вниз алые, почти чёрные капли, впитываясь в глубокие трещины и рисуя на камне ужасные узоры.       Третий образ был ещё абстрактнее и страшнее: она стояла над ним, но уже не с ножом, а с чашей, вырезанной из черепа, и собирала в неё эту самую кровь, а её глаза при этом светились неземным, голодным голубоватым светом.       Коди, окончательно сбитый с толку и потерянный в лабиринте собственных догадок и страхов, всё ещё не мог понять, что же на самом деле творится с его подругой. Его аналитический ум, отчаянно ищущий хоть какое-то логичное, простое, земное объяснение, ухватился за первую же, самую очевидную, пришедшую на ум мысль — пусть и притянутую за уши. Голод. Просто голод. «Вот же… Она просто голодная. Довела себя до истощения. Отсюда и эта слабость, и все…остальное.» — пытался он убедить себя, чувствуя, как это объяснение трещит по швам.       Мысль о том, что дело может быть в чём-то другом, более тёмном и сложном, связанным с её природой или проклятием, казалась ему сейчас слишком стрёмной, чтобы её допустить.       Он тут же споткнулся о её остекленевший взгляд — и его собственная уверенность пошатнулась, рассыпалась в прах.       Он попытался поправиться, сделать шаг вперёд, заговорить снова - мягче, осторожнее, сгладить острые углы, которые, казалось, ранили её при каждом его слове. Как это, по его представлениям, должен делать хороший, внимательный бойфренд. Он чувствовал жгучую необходимость всё исправить, вернуть всё обратно, к их привычной лёгкости. Даже если действовал абсолютно вслепую, наощупь, по наитию, как это часто с ним бывало. Его мозг лихорадочно прокручивал последние минуты: «Что именно ей не понравилось? То, что я заметил её худобу? Она стесняется этого? Или… или это что-то другое? Что-то более страшное, чего я не вижу...?» — Эй, слушай… — его голос прозвучал на этот раз мягче, с искренней попыткой найти нужные те самые, нужные, исцеляющие слова. — Просто… почему бы тебе сперва нормально не поесть? — Он кивнул в сторону лагеря, откуда доносились обнадёживающие, житейские звуки: бодрый треск ломаемого хвороста для вечернего костра, приглушённые голоса, зовущие друг друга ужинать. — Там как раз… оленя, кажется, прирезали. Свежего. Пойдём? Вместе.       Касуми медленно провела по нему взглядом — с головы до пят и обратно. Клиническое сканирование, словно она изучала не живого, безмерно любящего её человека, а интересный биологический экспонат. Её пристальное внимание выхватывало и увеличивало каждую деталь: ритмичную, соблазнительную пульсацию крови под кожей его шеи, где сонные артерии выдавали трепет его жизни; тонкую сеть капилляров, проступающую на его висках; даже биение его сердца — она буквально видела его, ощущала сквозь завесу грудной клетки и рёбер, будто глядя через полупрозрачную дымку.       В её искажённом, обострённом до галлюцинаторной ясности восприятии это превратилось в нечто большее, чем просто физиология. Его сердце, неустанно накачивающее кровь по сосудам, представлялось ей тем самым яблоком из Эдема — не простым фруктом, а первозданным плодом познания, висящим на невидимой, но ощутимой ветви соблазна. Оно манило её не просто как еда, утоляющая голод, а как символ всего, что было одновременно запретно и желанно: добро и зло, жизнь и смерть, невинность и грех — всё сплелось в этом одном живом органе.       Перед её внутренним взором, словно на древних треснувших росписях забытого храма, мелькали смутные картины Эдемского сада. Вот Адам и Ева, наивные и прекрасные, ещё не познавшие стыда. Но в этой её искажённой, личной реальности она — не одна из них. Она — змей-искуситель, обвивающий древо познания своим гибким телом, шепчущий запретные истины. Или, что ещё точнее, Лилит — та, что была ещё до Евы, первая, непокорная, изгнанная за своё неповиновение и ставшая символом запретного влечения и тёмной мудрости.       И это «яблоко» висело не на ветвях мифического дерева. Оно заключено в хрупкой клетке из плоти и кости, в его груди, и билось с такой силой, что она чувствовала его вибрацию в собственных зубах и костях черепа. Оно окружено изумрудным свечением — не природным, а алхимическим, словно сама жизнь, заключённая внутри него — философский камень, квинтэссенция его магии, его души, его всего.       Его худощавая, подростковая фигура и очертания мышц, проступающие сквозь мокрую от пота и озёрной воды футболку, видятся ей не как тело возлюбленного, а как детализированный, анатомический чертёж, испещрённый линиями-указателями и стрелками, сходящимися к одной цели — к тому самому плоду. Каждая жила, каждый сосуд — это дорога, тропинка, ведущая к запретному знанию, к окончательному насыщению, к власти над самой жизнью, его жизнью.       И это желание сорвать этот плод, впиться в него клыками, ощутить взрывчатый вкус магии и крови на языке… Это была тоска по познанию самой сути его существа, по слиянию с ним самым радикальным, ужасающим и полным образом.       Она слышит нарастающий шум его крови в своих ушах, как набат, погребальный колокол. Белый шум заполняет всё её сознание, вытесняя остальное. Превращаясь в нефильтрованное, психосенсорное восприятие, где границы между внешним миром и внутренним стираются. Её собственное сердце отзывается на этот зов, пытаясь синхронизироваться, словно два шестерёнчатых механизма, насильно сцепленные одной судьбой.       Это дурманящая смесь «влечения» и голода. Словно поцелуй и укус, любовь и убийство стали синонимами, слились воедино. Он стоит на краю её восприятия, и одно неверное движение — с её стороны или с его — может стать роковым: прыжком в объятия или падением в разверстую пасть.       Во рту пересыхает, язык кажется одеревеневшим. Живот сводит судорогой. «В один прекрасный день, я буду гореть в аду за все эти «сладострастные» мысли». Кто же знал, что смертные грехи… обжорства и алчности… могут быть такими… ощутимыми и... искушающими?»       Она представила себе третий круг Ада. Удел обжор и гурманов, помешанных на чревоугодии. Если он такой, каким его изобразил Алигьери. Место промозглого разложения, полного зловония гниющей плоти и тлена. Где её вечно будут метать в липкой слякоти под нескончаемым дождём. Где густая, вязкая, чёрная грязь будет сковывать ноги и тянуть на дно, не давая сделать и шага к спасению.       И там, в этом аду, он будет для неё единственным небом. Светлой, недосягаемой высью, которую она видит, но никогда не сможет коснуться. Местом, где ему, чистосердечному, самое место — среди ангелов и святых. В то время как она будет вечно барахтаться в грязи, тоскуя по его свету, который сама же и осквернила своими помыслами. — Отстань… — Выдохнула Касуми едва слышно. Не дав ему ни секунды на ответ, она резко, как под плетью, развернулась, и бросилась прочь. Её босые ноги шлёпали по скользким камням у кромки воды. Она спотыкалась, почти падала, камни впивались в ступни, но не замедлила шаг и ни разу не оглянулась. Даже не забрала свою брошенную в стороне обувь.       Коди остался стоять как вкопанный, поражённый её внезапным, паническим бегством. На его лице застыла смесь детской обиды и досадной растерянности. Он, будто в замедленной съемке, провёл рукой по лицу. Его пальцы дрогнули, когда он ощутил на них влагу — то ли брызги от озера, то ли от непрошеной влаги, выступившей в его собственных глазах. «И что… что я такого сказал? — закрутилось в его голове, бесполезно и бестолково. — Опять. Всегда не то. Всегда не так. Всегда все только порчу». — Он чувствовал себя отвергнутым. Дверь, которая всегда была для него распахнута настежь, вдруг с грохотом захлопнулась прямо перед его носом. — «Она просто сбежала. От меня. От нас».       Из-за частокола деревьев раздался дружный хохот, больше похожий на тявканье стаи гиен. Те самые местные молодые парни-оборотни, что раньше вызывали девушку на силовые испытания, вперемешку с неуклюжими попытками заигрывания и зова на свидание. Они втихаря наблюдали за всей этой унизительной сценой, их глаза блестели от злорадного любопытства. — Ну что, чародей? Не вышло накормить свою дикарку? — прокричал Рорк, самый крупный и наглый из них. Нарочито громко, чтобы Коди услышал каждое слово. Его ухмылка была широкой и самодовольной. — Может, она не на оленину голодна, а на что-то… покровянистее? Порезвее? Кровь ведьмаков — горькая, говорят! Да-да. Из-за их проклятой магии. — Он многозначительно постучал пальцем по своему виску. — Ты же не думал, что твоя ямато-надэсико вечно будет травку щипать, как мирная коровка? — второй парень осклабился, обнажив чуть заострённые клыки. — Да бросьте, парни, — третий, более субтильный, но с таким же острым языком, махнул рукой с фальшивым безразличием. — Он же сам как аперитив для такой голодной дамочки. Кожа да кости. Худее её небось.       Не удержавшись, он пренебрежительно ткнул мальчика пальцем в грудь и затем в живот. Удар был не сильным, но неожиданным и грубым. Коди, потеряв равновесие от толчка и от сжимавшего его изнутри напряжения, пошатнулся, едва устояв на ногах.       Их громкий, натужный смех вгрызался в его мозг, смешиваясь с уже клокотавшим внутри раздражением, стыдом и беспомощным гневом. Горькая желчь подступила к горлу. Его пальцы сжались в кулаки. Что-то горячее рвалось наружу, готовое вылиться в крик, слова или действия, но он лишь сжал зубы.       Они же, раззадоренные его молчаливой, подавленной реакцией, продолжили отпускать плоские, похабные шуточки. Теперь их насмешки переключились на вампиров, на их «изысканные вкусовые предпочтения», в частности, к «невинным». Каждое слово и намёк были ударом ниже пояса, инсинуацией на то, что на самом деле происходило между ним и Локсар. Что делало их чистую, пускай и сложную связь грязной и пошлой в устах этих хамов.       Коди понял, что от этих шакалов ничего толком не добьешься, лишь кроме новых порций грязи и насмешек в свой адрес. Любое слово и жест будут встречены лишь хохотом. Он просто стоял, впиваясь взглядом в спину девушки, уже почти растворившуюся в сером наступающем от леса, тумане. И чувствовал, как пропасть между ними — что только что была едва заметной трещиной, — с каждым их хохотом, с каждым его унижением, становится всё шире и глубже, как свежая, кровоточащая рана.