Сборник нерасказанных историй: "Холодное сердце и огненная душа"

      Оранжево-красные языки пылающего в центре лагеря костра плясали в ночи. Их отблески отражались и дробились в голубых радужках Касуми. Она сидела, подтянув колени к груди, на пне. Угольный черный в глубине костра и мерцающие белые ядра жара слепили, заставляя щуриться. Воздух трещал от жара и пах дымом, жареным мясом и хвоей.       Из темноты, за пределами круга света, послышались тяжелые шаги, хруст веток и сдержанное рычание. Это возвращались охотники стаи. Трое дюжих парней. Их мышцы напрягались под простыми туниками, лица покрыты потом и грязью. Они волокли огромную тушу оленя. Даже в мерцающем свете размер животного был впечатляющим — свидетельство мастерства стаи и щедрости леса. Шкура его, еще недавно бывшая идеальным камуфляжем, теперь была пронзена глубокими ранами, а стеклянные глаза бездушно отражали пляску огня.       Коди, сидевший в стороне на корточках, молча наблюдал за сценой. Его ярко-зеленые глаза, расширились от невольного восхищения и легкой тревоги. Он машинально сжимал и разжимал ладони, чувствуя под кожей призрачный зуд когтей — новоприобретенная способность все еще порой волновала его. Он бросил быстрый, инстинктивный взгляд на девушку, проверяя, все ли с ней в порядке. Ее отмеченное голубыми веснушками-снежинками лицо было напряжено, а взгляд устремлен куда-то внутрь себя, на борьбу, невидимую для остальных.       В какой-то момент один из массивных, ветвистых рогов мертвого оленя с громким треском застрял между двумя близко растущими соснами. Охотники дернули, но тушка лишь беспомощно качнулась. Послышались сдержанные смешки и шутки со стороны других членов племени, собравшихся у костра. — Эй, Ларс! — крикнул один из седовласых воинов, чистя когти. — Оставил силы в лесу с какой-нибудь лесной феей? Тащи!       Ларс, самый крупный из троих, рыкнул что-то неразборчивое и раздраженное в ответ, снова упершись плечом в тушу.       Парни изо всех сил тянули и толкали, их лица исказились от усилия, на лбах выступили вены. Но рог сидел намертво. Ситуация грозила перерасти в комедию, что явно не нравилось гордым охотникам. Их уши, даже в человеческой форме, прижались к головам от досады.       Коди почувствовал странный импульс — предложить помощь. Может, его новые кошачьи лапы… Но он сдержался, лишь глубже втянув голову в плечи. Стать центром внимания сейчас? Нет уж.       Вскоре пришлось звать подмогу. К группе присоединился четвертый оборотень, на этот раз с пилой в руках. Металл злобно заскрежетал по кости, и резкий, неприятный звук на мгновение заглушил все остальные шумы лагеря. Касуми вздрогнула, ее плечи непроизвольно сжались. Она ненавидела этот звук. Он напоминал ей не о дереве, а о чем-то другом. Она отвернулась, уставившись на темный лес. Ее пальцы вцепились в пень. Она сжала кулон на шее, ощущая под пальцами холодный гладкий камень и силуэты семьи. Это придало ей немного сил.       Коди заметил ее напряжение. Он не видел ее выражения — длинная челка скрывала половину лица, — но он чувствовал это. Все ее тело излучало боль и борьбу. Он хотел что-то сказать. Сделать что-то. Попробовать обнять ее? Но София сказала, пока нельзя. Да и слова застревали в горле комом, а руки казались свинцовыми. Вместо этого он тихо, так, чтобы никто не услышал, пробормотал себе под нос, с привычным сарказмом, призванным скрыть беспокойство: — Ну и цирк. Притащили пол леса, а теперь пилят. Могли бы уже на ужин подавать.       Он надеялся, что это хоть как-то отвлечет ее, заставит, как обычно, улыбнуться его едкому комментарию. Хотя бы ответить что-то. Но Касуми лишь глубже ушла в себя. Он снова посмотрел на ее голые плечи, на голубой узор-снежинку на спине, выглядывающий из-под топа.       Тишина у костра стала звенящей, разряженной, будто перед грозой. Все взгляды, ранее устремленные на тушу оленя, теперь были прикованы к ней. Касуми чувствовала их тяжесть на своей коже — любопытные, оценивающие взгляды людей-волков. И один взгляд — колючий, испепеляюще-зеленый — жег ее щеку, даже не видя его прямо. Коди. Он наблюдал, откинувшись на руки, его поза кричала о показном безразличии, но сжатые кулаки выдают иное.       И тогда трое из охотников отделились от общей массы. Это были не простые члены стаи — о их статусе гласили серебряные застежки на плащах, отполированные до зеркального блеска когтевые кольца и властная, неспешная уверенность в движениях. Талгар, седовласый альфа с шрамом через левый глаз, и его правые руки — коренастый, похожий на скалу Корум и гибкий, с пронзительным взглядом Даг. Их аура силы была почти осязаема.       Они приблизились, и ритм их шагов отмерял торжественные секунды. Воздух застыл. Вместо того чтобы просто протянуть кусок мяса, они совершили нечто, от чего у девушки похолодела кровь. В унисон, с идеальной синхронностью, троица опустилась на одно колено перед ней, склонив головы. Грубая земля приняла ладони, которые они прижали к ней, пальцами впиваясь в почву — древний жест, полный глубочайшего почтения и признания. — Приветствуем тебя, дочь Льда, чья кровь поет песню древней силы, — голос Талгара был низким, как далекий гром, и каждое слово звучало весомо и ритуально. — Стая лунного света признает твое право. Прими нашу добычу как дань уважения и знак союза.       Это была не просто еда. Это был символ. Церемонная дань уважения — подношение сильнейшему хищнику, чье истинное место на самой вершине пищевой цепи, выше даже этих гордых альф. Той, чей внутренний демон, даже ослабленный, вселял в них инстинктивный трепет и почтение.       Разум Касуми лихорадочно работал, прокручивая знания, вложенные в нее когда-то старшей сестрой. Она понимала. Это был важнейший социальный акт, впитанный с молоком матери этих оборотней, часть их строгой иерархии. Отказ или неправильная реакция были бы неслыханным оскорблением. Но ее тело предательски дрожало от внутренней борьбы. Запах свежей крови, так близко, бил в нос, вызывая волну тошноты и одновременно — жгучую, животную жажду. Голод поднимался по горлу металлическим привкусом. «Соберись. Они не должны видеть. Они видят принцессу, они не должны видеть… этого. Не сейчас. Дыши. Как Наоми учила. Маска. Нужно надеть маску».       Она сделала глубокий вдох, и ее осанка изменилась. Плечи расправились, подбородок приподнялся. Дрожь в руках прекратилась, сменившись царственной неподвижностью. Ее голубые глаза, еще секунду назад полые от внутренней боли, теперь встретили взгляд Талгара с бездонным, спокойным достоинством. Она медленно, с грацией, которой учили с детства, протянула руку. Не хватая, а именно принимая. — Стая лунного света проявляет великую честь, — ее голос прозвучал ровно, без единой дрожи, холодным горным ручьем. — Я принимаю вашу дань и ваше признание.       Ее пальцы коснулись поднесенного ей лучшего куска — окровавленной, еще теплой лопатки. Прикосновение к плоти заставило что-то дикое и жаждущее взвыть внутри нее, но на лице не дрогнул ни один мускул. Она лишь кивнула, завершая ритуал, — коротко, почти по-королевски.       Только тогда воины поднялись, их лица выражали удовлетворение. Ритуал соблюден. Иерархия — подтверждена.       И лишь один человек видел не сквозь ритуал, а сквозь нее. Коди, все так же сидевший в стороне, заметил, как на долю секунды, прежде чем она надела свою маску, ее взгляд стал испуганным. Он видел, как напряглись мышцы ее спины. И его собственное сердце сжалось от жгучего желания встать между ней и всем этим миром, требующим от нее быть сильной, когда она вот-вот сломается.       Касуми механически поднесла кусок мяса ко рту, чувствуя, как все взгляды стаи все еще прикованы к ней. Ритуал требовал завершения — она должна вкусить предложенное. Ее зубы сомкнулись на еще теплой плоти. Текстура была знакомой — волокнистой, упругой. Но на этом все и закончилось. Как это уже было ранее со сладким.       Тут Касуми понимает, что хоть есть такую еду она может, вкус особо не ощущается, что уж говорить об удовольствии. Её язык, обработанный годами приема специальных анестетиков-заменителей, регистрировал лишь базовую информацию: соленое (кровь), жирное, плотное. Не пища, а топливо. Чистые калории, белки и жиры. Биомасса, лишенная всякой сути. «Ну вот. Опять», — пронеслось у нее в голове со ставшей привычной досадой. — «Словно мои вкусовые рецепторы решили устроить себе неожиданный отпуск. Взяли чемоданы, солнечные очки и укатили на Бали, под шум прибоя и крики чаек. А на проходной оставили бухого вахтера — старенького, в растянутой майке, который вечно жует мятную жвачку, тупо пялится в мониторы с заставкой-рыбками и на все вопросы только мычит: «Съедобно. Несъедобно. Не мешай отдыхать».       Она сделала еще один маленький, чисто символический укус, стараясь сохранить на лице выражение благодарности и удовлетворения, как того требовал этикет. Но внутри ее сознание рисовало абсурдную картину. «А те, что свалили, теперь открыли на том пляже бар. «У отдыхающих рецепторов». Подают коктейли «Кровавая Мэри» со льдом из айсбергов и скидкой на соль по вторникам. И заодно объявили забастовку. Ходят по берегу с плакатами: «Хватит нас насиловать этой биомассой!», «Требуем настоящей крови!», «Верните сладкое!». Устроили пикет с транспарантами и теперь только и делают, что строят козни моему желудку, полностью уйдя в подполье вкусоощущений».       Воспоминание нахлынуло внезапно, яркое и горькое, как полынь. Она видела себя маленькой, сидящей на кухне и с отвращением отодвигающей тарелку с недожаренным стейком. А потом — Наоми, ее старшую сестру, уставшую, но бесконечно терпеливую. Та взяла ее руку и сказала тихо, чтобы не слышал отец: «Слушай, Кас. Твое тело… оно другое. Оно как суперкомпьютер, который считает квинтиллионы операций в секунду. Ему не нужны красивые картинки на мониторе. Ему нужно питание. Понимаешь? Это не еда. Это в первую очередь топливо для твоей силы. Просто прими это».       Касуми сглотнула безвкусный комок. Сила. Топливо. Какой жестокий и механистичный обмен. Она опустила руку с недоеденным куском, сделав вид, что утолила первый голод. Ее голубые глаза, холодные и вежливые, встретились с внимательным взглядом Талгара, и она кивнула ему в знак благодарности, надеясь, что ритуал сочтен завершенным. Уголки ее губ дрогнули в слабой, натянутой улыбке. А про себя она мысленно, с самой горькой интонацией, на какую только была способна, добавила: «Это полнейший отстой».       Охотники с гордостью, граничащей с триумфом, швырнули тушу на землю у общего костра. Массивное тело оленя глухо ударилось о землю, взметнув облачко пыли и золу от кострища. Один из них, Корум — коренастый, с руками, иссеченными шрамами-иероглифами былых битв, признанный мастер разделки, медленно выпрямился. Его глаза, желтые и пронзительные, как у ястреба, нашли Касуми. Он не кивнул быстро и деловито — его кивок был медленным, полным осознанного, безмолвного уважения не столько к ней, сколько к самому акту. К жизни, отданной за жизнь.       Он повернулся к туше, и его движения были не грубой разделкой, а почти ритуальным танцем. Острый, изогнутый нож блеснул в огне, как клык самого костра. Он воздел руку и произнес хриплым, низким голосом, обращаясь скорее к душе оленя, чем к окружающим: — — Сильный бег. Чистая смерть. Твоя сила перейдет к сильнейшим. Стая помнит.       Лезвие сочно, с хрустяще-влажным, пронзительным звуком разрезавшего плоть и хрящ, вошло в мясо. Он отсек большой, идеальный кусок еще дымящегося темно-красного мяса, размером с ее ладонь. Пар поднялся от него в холодный ночной воздух, смешиваясь с дымом костра.       Затем, не моргнув глазом, Корум повернул лезвие к своей собственной заскорузлой ладони и провел по ней быстрым, точным движением. Темная, почти черная в отсветах пламени кровь оборотня тут же выступила из разреза. Он сжал кулак над мясом, и несколько густых капель упали на темно-красную поверхность, впитываясь, сливаясь с ней в древнем символе единения плоти и крови, жертвы и охотника.       И только тогда он протянул этот дар ей. Но не на голых руках. Мясо лежало на двух широких листьях, сложенных крест-накрест, словно на особом блюде. Один лист был иссиня-черным, с глянцевым отблеском и прожилками, напоминающими застывшие молнии — лист с дерева Ёми-но-ки, Древа Мертвых Душ, символа уважения к ушедшим и принятия круговорота жизни и смерти. Второй же лист был нежно-серебристым, с бархатистой изнанкой и тонким, сладковатым ароматом, что чудился даже сквозь запах крови — лист с Ама-но-гавы, Небесной Реки. По легендам стаи, это дерево растет у истока всех рек и символизирует чистоту намерений, жизненную силу и поток судьбы, что связывает всех присутствующих. Эта двойная подноска — почтение к ее двойственной природе, демона и человека.       Касуми приняла дар, чувствуя под пальцами шершавую прохладу листьев и исходящий от мяса жар. Вес его в руке казался весом ожиданий всей стаи.       Вокруг же царил полнейший, шумный и жизнеутверждающий хаос. Остальные члены стаи, не обремененные церемониями, уже рвали мясо зубами прямо с туши или с вертелов, чавкали, облизывали пальцы, громко перекрикивались и хохотали, хлопая друг друга по спинам. Их явно не учили, что «когда я ем, я глух и нем» — их трапеза была гимном жизни, шумным праздником плоти и общности, где каждый крик и каждый смех лишь подчеркивали радость бытия здесь и сейчас. На фоне этой буйной стихии фигура Касуми с ее тихим, символическим куском мяса на священных листьях выглядела как застывшая икона — почитаемая, но бесконечно одинокая.       Тишина, воцарившаяся после ритуала, была красноречивее любых аплодисментов. И сквозь нее прозвучало негромкое, но весомое: — Хорошо.       Все взгляды, включая взгляд Локсар, обратились к одному из старейшин, восседавшему на резном деревянном кресле у самого жара костра. Его лицо, испещренное морщинами, как карта давно забытых троп, было неподвижно, но в глубине мудрых, янтарных глаз светилось одобрение. Его медленный, торжественный кивок в сторону Касуми носил для окружающих почти тот же вес, что и слова богов — быть может, даже больший, ибо боги далеки, а седовласый старейшина был здесь и сейчас.       Он поднялся, опираясь на посох, увенчанный резным волчьим черепом. Его голос, низкий и вибрирующий, как гром в горах, зазвучал, наполняя уши. Он не говорил — он изрекал. Его слова были полны древних рифм и замысловатых метафор, сплетаясь в песнь, пронизанную сакральным смыслом. — Видела ли лань, как тень орла падает на траву? Чуяла ли волчица, как дрожит земля под копытами стада? — начал он, его глаза сверкали в отблесках пламени. — Так и мы узрели силу, что ходит меж миров, в чьих жилах течёт река льда и пламя жизни. Ночь даёт силу звёздам, чтобы светили они ярче. И стая чтит тот свет, что не гаснет в глубочайшей тьме! Принятый дар — это мост. От охотника — к воину. От плоти — к духу. От прошлого — к грядущему!       Касуми чувствовала себя ещё более неловко. Каждое слово ложилось на ее плечи незримым, тяжелым грузом ожиданий. Она — всего лишь двенадцатилетняя девочка, которая скучает по дому и борется с голодом, а они видят в ней символ, архетип. Но она — принцесса. Хоть и воспитанная не на балах и приемах, а скорее на пыльных тренировочных полигонах под безжалостным солнцем со старшей сестрой Наоми и в спаррингах с молчаливым наставником Гию. Ее дворцом были руины, а королевскими регалиями — царапины и синяки. Но долг — есть долг. Нужно соблюдать этикет и все такое. Как говорится, улыбаемся и машем.       Ее лицо, на котором играли трепетные отблески света от костра, сохраняло спокойное, почти отрешенное выражение. Когда старейшина закончил, она склонила голову в почтительном поклоне, скрывая замешательство за завесой прямых голубых волос. — Стая лунного Света оказывает великую честь, — произнесла она, заставляя голос звучать ровно и ясно, как колокольчик, вопреки трепету внутри. — Мост будет крепким. Я не забуду щедрости вашего очага и мудрости ваших слов.       И затем, чуть неуклюже, почти по-детски, но с искренним старанием, показала большой палец вверх. «Знак того, что все пути открыты, а сила — в правде твоей», — так назвал это однажды Гию. В контексте речи старейшины жест обрел новый, глубокий смысл.       Сделав это, она с облегчением отступила на периферию круга света. Ее цель была конкретна: найти уединение. Она отошла в сторону и села на плоский, прохладный камень, приняв собранную, идеально выверенную позу — спина прямая, как стрела, плечи отведены назад, подбородок чуть приподнят, руки сложены на коленях. Поза дочери клана Юки-онна, воспитанной для трона. Но это была не только демонстрация достоинства. Это был щит. И чтобы заодно не видеть сидящего в стороне от неё Коди. Его молчаливый, испепеляющий взгляд был сейчас для нее опаснее любого клинка. Он видел сквозь все ее маски, и она боялась, что одно лишь мимолетное касание глаз заставит ее ледяной фасад растаять безвозвратно.       Касуми осталась сидеть на своем камне, чувствуя на своей спине вес любопытных и ожидающих взглядов. Церемония завершилась, но ритуал требовал своего логического конца — она должна была вновь вкусить подношение. Собрав всю свою волю в кулак, она поднесла кусок мяса ко рту.       Она начинает медленно, с почти незаметным усилием, пережевывать жестковатое для нее в данный момент мясо. Ее челюсти работали с неестественной, преувеличенной тщательностью, будто разминая не пышущую жаром плоть, а нечто несъедобное. Притом, что технически, как она могла судить по цвету и текстуре, это был бы вполне приличный стейк средней прожарки. Но на ее языке, измученном годами химических заменителей, но больше всего голодом, оно не имело никакого вкуса, лишь ужасающую фактуру.       Её височные мышцы слегка вздуваются от напряжения, рисуя под тонкой кожей четкие рельефы. Оно словно древесная кора после дождя — волокнистое, упругое, сопротивляющееся каждому движению ее зубов. Не знай она, что это мясо, решила бы, что её разыгрывают, подсунув вместо еды кусок старой кожи. В такие моменты она невольно жалела, что не вегетарианка — травы и коренья, она была уверена, не могли быть столь отвратительными на ощупь.       Даже первый, самый маленький укус дался ей с усилием и некоторым внутренним сопротивлением, словно ее собственное тело восставало против этого акта. Теперь, лишенное даже призрачного намека на вкус крови, который заблокировали анестетики + вынужденная голодовка, оно было для нее абсолютно пресным, и даже неприятно пахло — дымом, железом и чем-то диким, звериным. Да еще и обкуренное едким дымом от костра, который въелся в самые волокна. И если бы его вдобавок неправильно хранили… она даже думать об этом не хотела.       Жир, не ощущаемый как нечто ароматное, неприятно обволакивает нёбо и язык, словно теплая, густая слизь, от которой хотелось немедленно очиститься. Мышечные волокна распадались на жесткие, упрямые волоконца, как пакля, застревая между зубов. И тогда случилось неизбежное. Один из кусков, плохо пережеванный и выскальзывающий, даже выпадает из её рта и с тихим, влажным шлепком шлёпается на землю у ее ног, на священные листья Ама-но-гавы.       На мгновение воцарилась тишина. Касуми замерла, чувствуя, как по ее щекам разливается предательский румянец. «Идеально. Просто великолепно, — пронеслось у нее в голове с горькой иронией. — Принцесса-обжора. Рот, кажется, дырявым стал. Трещина в королевском фасаде. Наоми бы умерла от стыда, увидев это. Гию просто сделал бы фейспалм. А Коди…» — Она не посмела мысленно закончить, боясь встретиться с его взглядом.       Она быстро, почти судорожно, наклонилась, чтобы поднять кусок, надеясь, что никто не заметил этого досадного провала в ее и без того шатком достоинстве.       Ее пальцы инстинктивно потянулись к карману куртки, привычно ища маленькую жестяную коробочку с кристаллами розовой гималайской соли, которую она всегда носила с собой для таких случаев. Но карман был пуст. Ее запасы остались в рюкзаке, а он — где-то в лагере. И соли у неё под рукой нет, чтобы хоть как-то улучшить это дело, заглушить ужасающую текстуру хоть одним знакомым, резким вкусом. Притом, что это всего лишь хлорид натрия, банальнейшее соединение на планете, но сейчас оно казалось бы ей величайшим даром богов. Или хотя бы соуса или кетчупа — этой сладковатой, кислотной химии, которая хоть как-то маскировала бы реальность. Или даже пепел из костра, в нем хоть какие-то минералы есть, хоть капля вкуса, хоть что-то, кроме этого безжизненного жевания.       Все это — и голод, и отвращение, и чувство беспомощности — вызывает лишь нарастающее, острое раздражение. Она чувствовала, как у нее на лбу собирается морщина, а тонкая, почти прозрачная бровь начинает мелко, предательски дергаться. И тик под левым глазом — крошечная, неконтролируемая судорога, бившаяся, как пойманная мушка, под нежной кожей. «Великолепно. Просто великолепно. Это как когда маленькие, неразумные дети суют в рот что попало с земли — жука, камень, старую конфету — и родители в ужасе велят им немедленно выплюнуть это, а после тащат в ванную и промывают рот с мылом, чтобы отбить навсегда подобные привычки. Вот что мне велит организм. А я напротив, должна проглотить».       Но она заставляет себя сглотнуть. Комок движется по ее горлу медленно, непослушно, вызывая спазм. Голод — не тётка, а безжалостный надсмотрщик с плетью. Её горло сжимается от мощного, предательского рвотного позыва, но она подавляет его, стиснув зубы до боли и делая резкий, короткий вдох через нос. Этого только не хватало для полного и абсолютного счастья. Проблеваться у всех на глазах, после всей этой помпезной церемонии с листьями и речами.       Ее руки, обычно скрытые под перчатками, теперь были открытым свидетельством ее борьбы. Так как из-за продолжительной, выматывающей голодовки её естественная регенерация замедлилась до тревожного минимума, и кожа, лишенная жизненных сил, даже шелушилась на суставах, обнажая нежную, розовую плоть. Теперь её покрытые тонкой паутиной трещин, загрубевшие мозолями от бессознательного сжимания в кулаки во сне, и прочими мелкими, но болезненными ранами пальцы после изнурительных тренировок были туго забинтованы. Но не стерильными белыми бинтами из аптечки, а грубоватыми, но эффективными компрессами из специальных целебных трав, перетертых стеблей и липких растений, чей терпкий, горьковатый аромат преследовал её постоянно.       С чем ей также помогла София, которая, несмотря на юный возраст, оказалась довольно неплохой, знающей травницей, снующей по опушке леса с лукошком и без устали объясняющей свойства каждого корешка. Так что самых страшных воспалений, гнойников, язв и прочих малоприятных последствий удалось избежать, хоть каждое движение и отзывалось глухой, ноющей болью. Хотя ей до сих пор было больно полностью, до хруста, сжимать пальцы в кулак — будто между фалангами зажаты раскаленные иглы.       И сейчас по этим перебинтованным пальцам и священному листу Ама-но-гавы медленно, неумолимо растекается липкая, теплая кровь, просочившаяся сквозь ткань, и жирный сок из мяса, которое она ест. Две жидкости смешивались, создавая в итоге отталкивающую, розовато-бурую кашицу, пачкающую кожу и ткань. Даже если она старается держать руки выше, отстраняя их от еды, как марионетку на невидимых нитях, капли все равно падают.       Касуми брезгливо морщится, ее нос сморщивается, а тонкие губы искривляются в гримасе легкого отвращения. Она судорожно оглядывается по сторонам, пытаясь найти хоть что-то, обо что можно их вытереть. Так как делать это о свою обновлённую куртку как-то не хочется. «Идеально. Просто великолепно. Церемониальное подношение превращается в биологическую аварию», — проносится в голове. И надеется, что эта липкая смесь не сделает её и без того уязвимые руки рассадником для какой-нибудь агрессивной инфекции, которая сведет на нет все усилия Софии и ее собственное терпение. Мысль о том, что пальцы могут загноиться под этими повязками, заставляет ее сглотнуть комок тревоги, куда более неприятный, чем комок безвкусного мяса.       Она проглотила очередной комок, и внутри воцарилась не сытость, а тяжелая, инертная пустота. Ни о каком истинном насыщении и речи быть не могло — лишь механическое заполнение и мучительное растягивание желудка, который уже забыл вкус настоящей пищи. И теперь её и без того истощенное тело, вдобавок, будет вынуждено тратить последние крохи драгоценной энергии на переваривание этой… массы. Это лишь временное, обманчивое топливо, которое в итоге принесет больше вреда, чем пользы. «Это как заправлять гоночный болид грязной болотной водой — да, он проедет пару метров, но в итоге вода забьет все фильтры, разъест трубопроводы и намертво заклинит двигатель. Или… как применять мощную анестезию, при этом годами откладывая жизненно важную операцию. Потому что пациент до смерти боится скальпеля и предпочитает жить в тумане, лишь бы не видеть крови».       Это именно что временное, жалкое притупление голода, которое не решало проблему, а лишь загоняло ее глубже. И от этого осознания становилось только хуже. Это буквально поднимает ставки в ее внутренней игре на выживание, откладывая неминуемую расплату.       Касуми откинулась назад, приняв позу отстраненного, уставшего критика. Она сидела вразвалочку, одна рука бессильно лежала на колене, ладонью вверх, вторая — подпирала подбородок, а пальцы скрывали ее губы. Ее глаза, цвета зимнего неба, были полуприкрыты тяжелыми веками, а взгляд был устремлен в никуда, на отблески костра. «Ну что, вот вам и меню местной кухни. Сегодняшний деликатес: «Плоть сильного оленя в собственной крови, с дымным послевкусием костра и нотами отчаяния». Подается на постели из священных листьев, с гарниром из песка и унижения. Аля «Воля к жизни». Шеф-повар — голод. Пять звезд Мишлен, я плачу». — Она с легкой дрожью в плече, которую тут же подавила, представила себе уютное кафе в безопасном мире, меню с ламинированными страницами. «Я не уверена, что когда-нибудь снова закажу нечто подобное в каком-нибудь приличном месте, пускай это будет даже в самом далеком будущем. Даже если будут платить мне. Даже бесплатно».       Она тихо вздохнула, поддев дыханием челку, и этот вздох был таким же безвкусным, как и все, что она только что съела.       Ирония судьбы, как всегда, обладала безупречным, но жестоким чувством юмора. Пока Касуми внутренне корчилась от отвращения и боролась с рвотным рефлексом, ее молчаливая, отстраненная поза и тщательное, почти механическое пережевывание не остались незамеченными.       Кто-то из наблюдающих за ней матерей оборотней, женщин с седыми прядями в волосах и властными, привыкшими к порядку глазами, причем авторитетных — тех, чье слово в стае значило немногим меньше, чем слово вожака, — истолковали её поведение совершенно иначе. Они видят в ней не борьбу, а утонченное смирение и добродетель. Для них ее страдание — это образцовая выдержка. — Вот это я понимаю, поведение за трапезой настоящей леди, — разнесся по поляне громкий, одобрительный голос одной из таких матрон, альфы по имени Хельга. Она сидела, прямая как палка, и ее пронзительный взгляд буравил ее собственную дочь-подростка, которая чавкала, растаскивая мясо на части когтями. — Смотри, Ульрика! Ни тебе жадного чавканья, ни торопливого глотания. С достоинством. С благодарностью к жертве. Вам бы всем поучиться у неё манерам!       Эти комментарии были громкие, несущие не просто наблюдение, а надзирательную, воспитательную функцию. И что самое невыносимое — они были полны самого искреннего, неподдельного восхищения.       К ним тут же присоединилась другая, помоложе, с плетью из спутанных волчьих жил на поясе. — Истинно так! Ни крошки мимо. Сидит — словно цветок лотоса на воде: прекрасный, невозмутимый и чистый. В отличие от некоторых дикарей, — она бросила укоризненный взгляд на своего сынишку, который в этот момент пытался отнять у брата особенно жилистый кусок.       Эффект полнейшего, тотального непонимания достиг своего апогея. И оттого, что эти дамы относились к местной элите, их комментарии были ещё более весомыми, непререкаемыми и в то же время — нелепыми до абсурда.       На все это они немедленно получали от своих детей непосредственные, саркастичные и совершенно непочтительные ответы. — Она не невозмутимая, мама, она, по-моему, просто подавилась! — фыркнула Ульрика, с насмешкой оглядывая белее обычного лицо Касуми. — Может, она просто есть не умеет? Или мясо для неё невкусное? — добавил сынишка, переставая дергаться. — Вот я бы тоже сидел как шелковый, если бы мне было невкусно! — Да она на нас даже не смотрит, вся в себе! Может, она нас за людей не считает? — вставил кто-то еще, вызывая сдержанный смех у молодежи.       Для Касуми, слышавшей оба этих диалога — и хвалебный, и насмешливый, — это была настоящая, оглушительная по своей силе насмешка судьбы. Уголок ее глаза нервно задрожал. «О, боги. Я прекрасный и невозмутимый цветок. Которого вот-вот вырвет. Спасите меня. Кто-нибудь. Убейте меня сейчас». — Она потуже закусила внутреннюю сторону щеки       Коди наблюдал за всем этим цирком со стороны, прислонившись спиной к стволу старого дуба и скрестив на груди руки. Его зеленые глаза сужены от беспокойства. Он видел, как лицо девушки постепенно теряет остатки цвета, как ее челюсти работают все медленнее и напряженнее. «Да прекрати же ты, дура…» — пронеслось у него в голове.       В какой-то момент его терпение лопнуло. Он отчетливо увидел, как ее горло сжалось в судорожном глотке, и инстинкт заставил его действовать. Он хотел предупредить Касуми, что ей бы стоило сбавить обороты, выплюнуть это чертово мясо, сделать глоток воды — что угодно, иначе она подавится. — Эй, Кас, может, хва… — начинает уже говорить он, сделав резкий полшага вперед и подняв руку, чтобы привлечь ее внимание.       Но было уже поздно. Как будто сама вселенная решила проиллюстрировать его предупреждение с максимальной жестокостью, Касуми вдруг затряслась. Ее глаза дико расширились, в них вспыхнул животный ужас. Она подавилась, ее тело содрогнулось от мощного, спазматического кашля, с отрывистыми, хриплыми и беспомощными выдохами, которые рвали тишину.       Рука Коди, полусогнутая в локте, замерла и повисла в воздухе — бесполезный, несостоявшийся жест. Он так и остался стоять в полусогнутой позе, его собственная фраза застряла в горле.       Касуми сгибается вперед, будто от удара в живот. Одна рука инстинктивно хватается за грудь, где застрял проклятый кусок, другая — впивается в шершавый край камня, пытаясь найти опору в мире, который поплыл у нее перед глазами. Из её глаз, широко распахнутых от паники и нехватки воздуха, брызнули слезы от неожиданного удушья.       Коди медленно опускает руку. Он беззвучно договаривает свою оборванную фразу: — …тит.       Его лицо стало ничего не выражающей маской. Он опоздал. Она уже подавилась. Прямо у него на глазах. И он ничего не смог сделать. «Ну вот. Прекрасно. Идеально. Ясновидящий, блин. Поздравляю себя. Теперь вся их волчья стая видит, как их «образцовая леди» давится их же священной жертвой. Великолепный вечер».       Воцарилась гробовая, давящая неловкая тишина, в которой слышен только треск костра и ее судорожные, хриплые попытки вдохнуть. Все смотрят, застыв в самых нелепых позах, с кусками мяса в руках и недожеванной пищей во рту, не зная, как на это реагировать. Восхищение матерей сменилось на ошеломление.       Одна из мамаш, та самая Хельга, которая только что хвалила Касуми, бледнеет. Ее рука тянется к амулету на шее. Она уверена, что неосознанно сглазила Локсар, навлекла на нее беду своими неуместными похвалами. — Хлопни ее по спине! — кто-то кричит советы девушке из толпы, но сам не двигается с места, скованный нерешительностью. — Дайте ей воды! Или мёда! — несется другой голос, добавляя хаоса.       Один из малышей, лет пяти, с большими наивными глазами, тянет мать за рукав и невинно, громким шепотом, слышным всем, спрашивает: — Мам, а она что, подавилась? Ей плохо? — И, помолчав секунду, добавляет с детской непосредственностью, тыча пальцем в ее сторону. — Мне всегда говорят тщательно жевать. А она, наверное, не прожевала.       Инстинкт самосохранения затмил на мгновение весь стыд и неловкость. Касуми, отчаянно хватая ртом воздух, который не приходил, стала колотить себя сжатым кулаком в грудь, прямо под ключицей, не щадя себя, пытаясь грубой силой простимулировать дыхание и выбить застрявшее. Ее слегка заострившиеся от напряжения ноготки немного порвали тонкую ткань темно-голубого топа, оставив на ней зацепки. Она резко наклонилась вперед, почти складываясь пополам, дабы открыть дыхательные пути, ее длинные голубые волосы спадают вперед, скрывая ее багровеющее от усилий лицо.       И тут же, словно стая гиен, почуявшая слабость, набрасывается местная молодежь. Их реакция — не помощь, а громкое, глумливое веселье. Из-за своей невежественности и простодушной грубости, они посчитали это всего лишь комичным инцидентом. Их комментарии несутся дружелюбно-насмешливо, как в шумной школьной столовой, где кто-то поперхнулся компотом. — Ох уж эти девушки! — хохотал один из парней, тот самый, что с шрамом через бровь. — Всегда торопятся! Решила, что была так голодна и так наслаждалась нашей скромной пищей, что чуть не отдала душу богам, а? — Может, косточку проглотила? — подхватил другой, подмигивая своим дружкам. — Уж не проглотила ли она кость, целиком? Надо было предупредить — мы не птицы, кости выплевываем! А? А?       Кто-то из них, самый шумный, даже захлопал в ладоши, ритмично, словно подбадривая ее в этом «испытании», и крича комментарии прямо в ее сторону: — Давай, принцесса, выплюнь! Не стесняйся! Покажи, на что ты способна!       И да, это снова те самые местные молодые парни со своими неуклюжими, навязчивыми шуточками, которые уже ранее неоднократно с ней флиртовали, подмигивали и звали прогуляться к водопаду. Их восхищение ее силой и красотой теперь вылилось в эту грубоватую, бесцеремонную форму «общения», от которой у нее внутри все сжималось в комок не только от удушья, но и от ярости.       Они стоят плотной, шумной кучкой, подпитывая друг друга своей глупой бравадой. Они жестикулируют, размахивая руками с зажатыми в пальцах костями, и утрированно, карикатурно имитируют кашель девушки, давясь от собственного смеха. Один из них, самый дюжий, с рыжими волосами, изображает, как он «изящно» давится, закатывая глаза и хватая себя за горло, к восторгу остальных. Это примитивно и по-детски жестоко — точь-в-точь как у людей некоторые мальчишки помладше дергают девочек за косички, дабы привлечь к себе внимание, не зная иных, более тонких способов.       Кто-то из старейшин, тот самый седовласый воин с посохом, бросил на веселящихся парней тяжелый, испещренный морщинами взгляд, полный молчаливого неодобрения. Он цыкнул, коротко и резко, словно щелкая кнутом, но не более того. Это не гнев, а скорее усталое раздражение. Мол, мальчишки есть мальчишки, что с них, неотесанных, взять? Они молоды, горячи кровью, и их глупость — это просто данность, как дождь или ветер.       Сказать, что Касуми в этот момент сгорает заживо от стыда, ярости и беспомощности, — значит не сказать ничего. Ее щеки пылают алым румянцем, отчетливым даже в тусклом свете костра. Каждый хохот, каждый утрированный кашель — это будто капля раскаленного металла, падающая на ее кожу. Она чувствует себя абсолютно униженной, выставленной на посмешище перед всей стаей. И этот стыд в тысячу раз горше от осознания, что все это видит он.       Тем более, что Коди, какой бы трудный период их отношения сейчас не переживали, видит все это. Он наблюдает за этим цирком, и она чувствует его взгляд на себе, как физическое прикосновение. Его молчаливое присутствие — и отсутствие действия — ранит куда сильнее, чем глупый смех этих оборотней. В ее голове проносится одна-единственная, отчаянная мысль, смешанная с кашлем: «Только не он. Только не перед ним. Лучше бы я просто задохнулась».       Из тени, где он стоял, будто влитый в ствол старого дуба, Коди бросил на веселящуюся кучку парней один-единственный взгляд. Но не простой — ледяной, отточенный, как клинок, и смертельный в своей тихой, обжигающей ненависти. В его ярко-зеленых глазах пляшут отблески костра, словно вспышки далекой молнии перед бурей. Но это их не шибко беспокоит — они слишком увлечены своим примитивным представлением, чтобы заметить тихую грозу на окраине их мира. «Смотрите-ка, клоуны собрались, — проносится в его голове первая, острая как бритва мысль. — «Цирк уехал, а вы тут остались. Игривые щенки, которым повезло отрастить клыки. Мозгов на троих, и те они, похоже, на блошином рынке променяли на погремушку и пару стекляшек. Настоящие джентльмены, блин. Рыцари без страха и упрека… и без мозгов тоже».       И затем все его нутро, гнев и разочарование постепенно перешли в одно сплошное, пульсирующее в висках, повторяющееся в мыслях как мантра: «Заткнитесь. Заткнитесь. Заткнитесь».       Он не может больше смотреть на то, как Касуми — его Касуми, сильная, гордая, непобедимая — унижается, кашляет и корчится перед всем честным народом. Каждый их хохот, каждый идиотский комментарий — это удар под дых для его собственнической и защищающей её натуры, острый нож, вонзающийся глубоко в самое сердце его неуверенности и ревности.       И он уж точно не простит этого местным ребятам. Этим возомнившим себя непревзойденными Казановами деревенским щенкам. Но на самом деле совершенно не умеющим обращаться с девушками ни на каком, даже самом примитивном уровне. В его сжатых кулаках уже зреет молчаливая клятва — холодная и неизбежная, как зимний рассвет. Он мысленно уже составляет список обид, и каждая из них будет оплачена. Не сейчас. Не здесь. Но будет.       В итоге, все его внутренние барьеры рухнули. Коди мысленно послал к чёртовой матери все эти дурацкие местные правила, тонкости дипломатии и даже саму репутацию Касуми, на которой это, возможно, может как-то отразиться. Его не волнуют последствия. Мозг отказывается обрабатывать что-либо, кроме одного простого факта: Касуми — его девушка. И она страдает.       Тем более, что один из тех самых наглых парней, рыжий заводила, крикнул ей, громко и развязно, подмигнув так, будто у него нервный тик: — Эй, ледышка! Не нужно ли тебе искусственное дыхание? А? — Он ударил себя кулаком в грудь, вызывая хохот у своих приятелей. — Я в этом знаю толк! Любой подтвердит! Серьезно!       Это стало последней каплей, переполнившей чашу его и без того переполненного терпения. Что-то внутри него взорвалось ослепительной, слепой вспышкой. Коди хотел уже пойти к Касуми на помощь, оттолкнув всех на своем пути, не заботясь более ни о чем. Одна его нога, обутая в потертый кроссовок, уже оторвалась от земли, готовая сделать первый решительный шаг. И в этот самый момент хаос достиг своего апогея. Один из молодых оборотней, тот, что с самым идиотским рвением подражал Локсар, так увлекся своим шутовством, что, размахивая руками, случайно попал смачным шлепком по затылку одного из своих же товарищей. Тот, огорошенный, на секунду замер, а затем с рыком бросился на обидчика. — Ты что, одурел?! — Третий, наблюдавший за этим, теперь уже ржёт над этой потасовкой, тыча пальцем и захлебываясь собственным смехом.       Идиотская драка вспыхнула мгновенно, отвлекая внимание на себя и превращая спектакль в еще более гротескный и абсурдный балаган.       И тут, словно ангел-хранитель, появившийся из самой толщи ночи, к ней подбежала София. Небольшая, юркая фигурка проскользнула между грубыми телами оборотней, неся в руках спасение. Она не сунула флягу, а почтительно протянула ее двумя руками, подняв на уровень глаз Касуми, — жест, полный глубокого уважения и сочувствия. Ее глаза, большие и серьезные не по годам, смотрели на Касуми с безмолвным пониманием.       Касуми, все еще давящаяся и с трудом ловящая воздух, медленно, почти благоговейно, приняла флягу. Ее пальцы дрожали, когда она откручивала крышку. Она сделала небольшой, осторожный глоток. Прохладная вода обожгла раздраженное, воспаленное горло, вызвав короткое, шипящее «кхх…», но затем принесла блаженное, мгновенное облегчение. Она сделала еще один глоток, и звук был уже мягче — тихое, влажное «глух». Часть воды пролилась, стекла по ее подбородку тонким, блестящим ручейком, но она даже не заметила этого сразу.       Только когда она опустила флягу, то тыльной стороной ладони, все еще обернутой в грязноватые бинты, грубо вытерла влагу с подбородка. Она встретила взгляд Софии и жестом, легким кивком и едва заметным движением руки, показала безмолвное, но исполненное глубочайшей благодарности «спасибо». Ни слова не было нужно — все было сказано во взгляде.       Следом за ней, словно подхваченные всеобщим порывом, к Касуми подбежали волчата — два маленьких комочка энергии с виляющими хвостами. Один — угольно-черный, с умными глазами-бусинками и мокрым носом-пуговицей. Второй — рыжий, как осенний лист, с нелепым белым пятнышком на передней лапке, словно он сунул ее в банку с краской. Не смущаясь ни капли, они уткнулись своими холодными, влажными носами ей в открытые колени. Один принялся обнюхивать складки ее черной юбки, второй, рыжий, с громким поскуливанием начал тереться о ее ногу, как котенок, выражая таким образом свое сочувствие. — Ты пахнешь грустью, — проскреб малыш с черной мордой, — и коленки у тебя острые. Раньше они были мягче. — Ага, — поддержал рыжий, тычась мордой в ее кость. — Как палочки. Ты что, вся такая… хрустящая теперь?       Но будучи беззаботными детьми, живущими моментом, они не придавали этому никакого значения, кроме простого констатации факта. Один из них, черный, даже ткнул в ее выпирающую коленку мягкой подушечкой лапы, оставив на бледной коже маленький, четкий след от земли.       Касуми не смогла сдержать слабую, дрожащую улыбку. Ее сердце, сжатое от стыда и боли, на мгновение оттаяло. Она молча погладила их по головам и спине, почувствовав под пальцами теплый, живой шелк их шерстки. Ее жест был нежным, почти материнским. Но долго предаваться этому утешению она не могла. Легким, но уверенным движением колена она мягко подтолкнула их обратно в сторону их родителей, жестом показывая: «Идите, ваши мамы волнуются».       И когда они, повизгивая, умчались прочь, улыбка с её лица исчезла так же мгновенно, как и появилась. Словно свет погас. Ее плечи снова обвисли, а руки бессильно опустились на колени ладонями вниз, пальцы слабо вцепились в грубую ткань шорт. В ее опустевших глазах осталась лишь усталость и тяжесть того, что даже детская непосредственность не смогла развеять надолго.       Касуми продолжила есть. Каждый проглоченный кусок безвкусного мяса тяжёлым, инертным комком опускался в пустоту её желудка, на мгновение заглушая его мучительные, сводящие спазмы голода. Это было короткое, обманчивое облегчение, похожее на сладкий сон перед агонией.       Это было похоже на тушение разбушевавшегося лесного пожара пригоршней песка — бессмысленно и опасно. Ледяной огонь голода, на секунду придавленный этой массой, не гас, а лишь уходил вглубь, в самые потаенные уголки ее существа, копя ярость и силу, готовый вспыхнуть с новой, удвоенной силой при первой же возможности.       Настоящий голод, что жил не в желудке, а в её костях, крови и самой душе, лишь презрительно фыркал на эту жалкую подачку. Он был старше и мудрее, он знал свою цену и требовал настоящей добычи. Его шепот превратился в песню сирены, мелодичную и губительную. Он ласкал её сознание, звал пойти к «нему», повести на рифы и скалы её темной природы, где можно слиться воедино.       Касуми вновь услышала у себя в голове тот самый внутренний голос — низкий, медленный, сладкий, как испорченный мед. «Заставь его подойти… — шептал он, обволакивая ее разум. — «Просто позови. Он ведь твой. Он придет. Он отдаст тебе всё — свою плоть, свою кровь, свою душу… И тогда ты сможешь даровать ему вечное блаженство. Он станет частью тебя. Навеки. Он будет твоим навеки. Разве не этого ты хотела? Полностью. Без остатка».       Голос звучал так убедительно. Ведь она же этого хотела. Ещё с того самого момента в детстве, когда темноволосый мальчик-пророк нашептал: «Твоя вторая половина… он не примет тебя. Он отвергнет твою суть. Ты будешь вечно голодна по нему…»       Этот страх отвержения стал ее самым большим и долгим кошмаром. И тогда Касуми, собрав всю свою волю в кулак, мысленно, с силой, способной дробить скалы, раздельно по слогам, повелела своей второй «Я»: «Зат-кни-сь…».       Выпив еще немного из фляги и опустив её, Касуми откинула голову, пытаясь поймать ртом не только воздух, но и равновесие. Взгляд невольно упал на собственное тело. Она провела бинтованной рукой вдоль открытой части своей талии. Начала от бока, чуть ниже, последних, проступающих ребер, и скользнула вниз, к изгибу бедра. Касаясь кожи одними лишь подушечками пальцев, а ней всей ладонью, словно боясь расплескать что-то внутри себя.       Её пальцы вдруг скользнули внутрь глубоких впадин между ребрами. Кожа там натянута как пергамент на барабане. Девушка мысленно вздохнула. Под подушечками пальцев, на её коже, все еще ощущалась стянутость от засохшей оленьей крови. Немного липкая корка. Это невольно вызвало в её сознании ассоциацию с меткой Каина. Клеймо убийцы. Первородный грех. Проклятие, лежащее на всем её роду и расе. Ей довелось увидеть этот жуткий рисунок в одной из старых, потрепанных книг, в их семейной библиотеке — красная, стигматизированная метка, горящая на коже.       Костяшки её пальцев двинулись дальше, продолжая натыкаться на очерченные выступы проступающих ребер. Словно клавиши ксилофона, готовые издать костяной звон при прикосновении. Она провела по ним пальцами, словно играя палочками соло, каждый бугорок и выпуклость.       И под почти прозрачной кожей, и в ложбинках между костями, ветвились темно-синие, почти фиолетовые вены. Они напоминали карту подземных рек. И все же, в этом истощенном теле до сих пор жила мощь, способная заморозить целое озеро, и она ощущала эту диспропорцию каждой клеткой.       Касуми прикрыла глаза. «Все в норме. Это временно. Всего лишь несколько дней. Совсем чуть-чуть потерпеть».       Она уже представляла себя в скрытой прохладной, затемненной лавке алхимика в городе. Ряды аккуратных стеклянных флаконов с густой, алой жидкостью, пахнущей мятой и медью. «Мне просто нужно дождаться момента, когда мы с Коди наконец прибудем в город. Я просто куплю свои запасы, выпью, и все снова будет… нормально. И на сей раз мои запасы будут больше».       Она открыла глаза, смотря по ту сторону костра. Коди все также сидел в тени, мрачно смотря в землю и стиснув кулаки. «Он… он ведь видел. Видел меня вот такой. Изможденной. Голодной. С пятнами крови на руках и с ребрами, торчащими, как у голодающего щенка».       Ей лишь оставалось надеяться, всей силой своего двенадцатилетнего, но уже исколотого шипами сердца, что он не брезглив. Что его зеленые глаза, такие надежные глаза… не отвернутся от нее с отвращением. И до того времени, пока она не придет в норму, он не начнет засматриваться на местных девушек-оборотней — сильных, здоровых, пахнущих лесом и диким медом, а не болезнью, холодом и тоской. «Ведь они здесь такие… цельные. Не сломанные. Не проклятые».       И хоть она знала, глубоко в душе, что он не такой, они связаны. Ещё даже того, как осознали свою любовь друг к другу и стали встречаться. Но все равно эта черная, уродливая мысль о том, что он может разочароваться, охладеть, найти другую — невольно всплыла в её голове, как пузырь со дна темного болота.       Ее пальцы все еще лежали на ребрах, но теперь ее внимание полностью переключилось на тонкую паутину, проступающую под кожей. Её внутренний голос, холодный и аналитичный, тут же отметил разницу. Эти нынешние вены на её теле — не те, какие проявляются при ее обычной, контролируемой трансформации. Те широкие, выпуклые, реки лазурной силы, с двигающимся под ним льдом. Горят изнутри синим, словно сосуды, наполненные жидким звездным светом.       А эти… эти тонкие, хрупкие, как оборванные провода, готовые порваться от малейшего напряжения, и лишь тускло просвечивают. Вдавленные, будто кожа, потерявшая упругость, провисла между ними, не в силах их больше поддерживать.       С легким, почти научным любопытством, смешанным с отвращением, она слегка надавила указательным пальцем на одну из таких синих линий на запястье. Здоровая вена должна была бы упруго сопротивляться, отпружинить. Но здесь… она не пружинила. Кожа под пальцем провалилась, мягко и безжизненно, как влажный песок, не оказывая никакого сопротивления, и синяя линия на мгновение исчезла, побелев под давлением.       Она замерла, затаив дыхание, ощущая под подушечкой пальца собственное глубинное, тотальное истощение. Ее рука потянулась за спину, пальцы скользнули под край топа, касаясь кожи вдоль позвоночника. И там — тот же страшный признак. Кожа на спине была сухой и пергаментной, буквально натянутой на выпирающие позвонки, как холст на подрамнике. Каждую косточку можно прочувствовать, как четки. Она чувствовала себя не воительницей, а хрупкой вазой, из которой медленно уходила жизнь, обнажая беспомощный каркас. «Так вот как это выглядит изнутри… — промелькнула у нее мысль, лишенная паники, но полная леденящего осознания. — «Не сила. Не мощь. Просто… пустота. Сухие листья и лопнувшие сосуды».       Ее пальцы медленно поползли выше, исследуя знакомый рельеф. Далее под подушечками пальцев проступили лопатки. Они выпирали под кожей острыми, жесткими углами, словно сложенные крылья недоразвившегося ангела-хранителя. Или скорее нечто, выкопанное из древнего некрополя. «Ну конечно. Идеально. Не хватает только таблички с датами. Рождение — двенадцать лет назад. Смерть — сейчас».       Каждый позвонок на ее спине, от самого основания шеи и до копчика, прощупывался с музейной четкостью. Это не была её обычная спортивная худоба. Это последствия долгого, выматывающего поста, вытянувшего из нее все соки. «Только тернового венка не хватает для полного комплекта. И можно начинать процесс распила и распятия. Готовый экспонат для кунсткамеры: «Девочка-демон в стадии анабиоза».       Она словно погребена заживо в собственном теле, в этой темнице из костей. А её кожа всего лишь тонкий, сухой саван, наброшенный на останки былой силы.       И в этот миг её пронзила острая, почти физическая боль другого рода — тоска по теплу. Она представила, как бы это было, если бы Коди сейчас подошел сзади. Обнял её со спины, крепко, как обычно, по-мальчишечки неловко, но надежно. Прижался щекой именно между этих жутких лопаток. Его дыхание согрело бы ее ледяную кожу, а черная шевелюра щекотала шею. Он, со своим вечным сарказмом, наверняка бы буркнул что-нибудь вроде: «Костистый ты у меня, снегирь» — но не отпустил бы. «Нет. Сейчас мне это противопоказано. Нельзя. Потому что если он прикоснется, я почувствую не только это. Услышу песню крови в его венах. И тогда… тогда я могу не удержаться».       И она не может — не имеет права — быть так сильно от него зависима. Не тогда, когда это может уничтожить все, что между ними есть. Она должна быть сильной. Хотя бы сейчас. «Никакая диета того не стоит».       Она с едкой иронией вспомнила, как человеческие девушки в ее школе, с их недолгими, простыми жизнями, иногда добровольно, по своей прихоти, ограничивали себя в еде. Ради призрачного идеала красоты, нарисованного в глянцевых журналах. Они ориентировались на вдохновляющие фото с «До» и «После», где «После» всегда выглядит счастливее. Хвастались друг другу, закатывая глаза с фальшивой небрежностью: «Ой, я сегодня такая обжора, съела целый салат!» или «Не ешь после шести — это секрет!».       А некоторым, самым отчаянным и заблудшим, в голову и вовсе приходила отвратительная для Касуми мысль — не просто ограничить, а извергнуть съеденное. Добровольно сунуть руку в глотку. Ее собственное горло сжалось от спазма, уже физиологического, при одном лишь воспоминании. Как они могут не понимать, насколько это мерзко. Этот обжигающий вкус желудочного сока, в её случае крови. Кислый, затхлый запах изо рта, который ничем не перебить. И чувство глубочайшего унижения, сопровождающее весь этот процесс.       Касуми однажды случайно увидела эту готовую «картину маслом» в уборной своей старой школы. Она застала одну из старшеклассниц, всегда казавшуюся такой собранной и идеальной, в момент этого жалкого, низкого ритуала. Как же ей тогда хотелось выбежать оттуда, промыть свои глаза и мозги отбеливателем или еще каким-нибудь ядреным чистящим средством, чтобы стереть эту картину навсегда. Чтобы забыть звуки, запахи и вид сгорбленной, трясущейся спины.       И теперь, сидя здесь, доведенная до подобного состояния голодом, но не по своей воле, она чувствовала экзистенциальную несправедливость. Да, ей отвратительно ее нынешнее тело, но причина этого в тысячу раз страшнее и серьезнее, чем капризы моды. Ей нужно не стать «красивее». А банально выжить, не превратившись при этом в монстра. «Чистка, тоже мне… Какой изящный эвфемизм для того, чтобы добровольно превращать свой организм в помойное ведро. Называть это «чисткой» — все равно что называть чуму «сезонным недомоганием"».       Ее взгляд скользнул по веселящимся у костра девушкам-оборотням — сильным, здоровым, с румянцем во всю щеку. «Не тем местом они чистятся, эти глупышки. Не желудок надо очищать, а головы от этой дурни. Булимия. Селфи на фоне тарелки с зеленью. Погоня за «красотой», которая сдохнет от первого же настоящего голода. И прочая человеческая ерунда, от которой тошнит куда сильнее, чем от их жалких попыток избавиться от съеденного».       Тем более, что её собственное тело, ее плоть, ее сущность отвергала другую, нормальную еду — которая сейчас не давала силу, а лишь заполняла пустоту. Оно отторгало ее чуть ли не с кровавым кашлем и болью. Ее проклятие было более жестоким и изощренным, чем глупые игры этих девчонок в самоистязание.       Она вновь коснулась рукой ребер, ощущая под пальцами теперь такой знакомый каркас. Последние, уже холодные куски мяса, которые она так и не смогла заставить себя проглотить, она вдруг резким движением, не глядя, швырнула в сторону копошащихся у ног волчат — тех самых, что уже подбегали к ней ранее с детским любопытством.       Рыжий и черный комочки с радостным визгом набросились на нежданную добычу, начав веселую возню из-за лакомства. А Касуми смотрела на них, и в глубине ее голубых глаз плескалась зависть. Ведь все те девушки, которые добровольно морят себя голодом, могут остановиться в любой момент. Съесть бургер, торт, целую пиццу — и их тело примет это с благодарностью. Хоть они и идиотки, играющие с огнем, у них есть самый главный дар — выбор. Право на ошибку, которую можно исправить.       У нее же не было никакого выбора. Только жизненная необходимость и путь, ведущий в темноту. «Если бы они знали, к какой «красоте» это на самом деле ведёт…» — эта мысль прозвучала уже не как осуждение, а с почти что материнским сожалением. Она представляла, как эти девочки из ее школы, с их блестящими от новеньких iPhone глазами, увидели бы не глянцевую картинку «до и после», а настоящий, физиологический итог.       Её пальцы потянулись к собственному лицу. Коснулись впалых щёк, где кожа натянулась над скуловыми костями, образуя почти геометрические отсветы в отсветах костра. Подушечки пальцев скользнули вниз, в углубления, которых раньше не было, словно ощупывая череп незнакомки. Это не худоба модели. Разница так же очевидна, как разница между сном и смертью.       Её ум, натренированный годами учебы и врожденной любознательностью, начал автоматически прокручивать в голове исторические «идеалы» красоты, которые были далеко не романтичными. Она видела их, как живые картины, возникающие в дыму костра.       Викторианские дамы. Не реальные девушки, а ходячие идеи в кринолинах. Их осиные талии, затянутые в костяные корсеты до хруста ребер, не символ изящества, а настоящая броня из тщеславия и боли. Они не могли глубоко вдохнуть, их внутренние органы были смещены. Веера в их руках — не просто аксессуар, а инструмент для того, чтобы скрыть одышку и недостаток воздуха, чтобы отгонять дурноту, а не просто летний зной.       Туберкулезный румянец на фарфоровых щеках — самый жуткий из всех обманов. Не признак здоровья, а лихорадочный огонь болезни, пожирающей изнутри. То и дело возникающие у них обмороки — не от избытка чувств, а от банальной гипоксии и слабости, от того, что мозгу не хватало кислорода.       Потом образы сменились. Средневековые мадонны с икон, неестественно вытянутые, бесплотные. Их шеи, длинные и хрупкие, как у журавля — символ отрешенности от мира, но и полной физической беспомощности.       Японские гейши с их искусством превращения в живую куклу. Напудренными лицами, скрывающими реальный цвет кожи, и алыми, как свежая кровь, губами — словно только что утолили жажду плоти, что было весьма иронично в ее нынешнем состоянии. Этот образ был одновременно прекрасен и ужасен своей искусственностью, своим отрицанием всего живого и настоящего. «Вот оно. Вот что на самом деле всегда значила эта дурацкая фраза — «красота требует жертв». Настоящих жертв. Не отказ от шоколада, а удушье. Не легкий голод, а истощение. Не румянец румян, а лихорадочный бред. Не обморок от чувств, а от слабости. Это не красота. Это… медленное самоубийство, приправленное аплодисментами».       Ее внутренний кинозал, освещенный багровым светом костра, сменил декорации. Далее в нем всплыли, как старые, потертые гравюры, готические изображения «красоты». Не жизни, а утонченного упадка. Не здоровья, изящной агонии.       Вампирши. Не могущественные и прекрасные, как в дешевых романах, а бледные, как опаловый мрамор, с синевой под глазами, словно от вечного недосыпа. Их «красота» была красотой паразита, замершего во времени, вечно тоскующего по тому, что оно отняло у других. Их губы — не для поцелуев, а для укусов. Их стройность — не результат диеты, а признак того, что они не могут переварить ничего, кроме крови.       Потом — гравюры с девушками в гробах, уложенными на белоснежные подушки, словно на брачное ложе. Их позы были неестественно грациозны, а черты лица застыли в маске вечного покоя. С открытыми, стеклянными глазами, смотрящими в никуда, и чёрными венками из бархата и колючего терновника в волосах — последним, горьким украшением, символом не жизни, а вечного траура по ней самой.       Девушки-призраки, парящие в свадебных платьях над болотами. Литературные героини, умершие от любви — не от сильного чувства, а от его отсутствия, от чахотки, от разбитого сердца, превратившегося в реальную, физическую болезнь. Их романтизированная смерть была всего лишь красивой упаковкой для банального несчастья и слабости. «Какая ирония. Все они… они стремились к вечной жизни в памяти, к вечной красоте. А получили вечную немощь на картинах. Стали сюжетом для грустных баллад, которые кто-то будет напевать, попивая чай с печеньем. Они хотели быть особенными. Неприкосновенными. А стали просто… хрупкими. Игрушками для всеобщего обожания и жалости. Разве это сила?»       Она снова посмотрела на свои руки, на проступающие вены. Такая «диета» — путь к этому. К хрупкости. К немощи. К вечному сну в гробу, пусть даже и метафорическому. Она не ведет к истинной стройности — сильной, гибкой, живой. Она ведет к окаменелости. К тому, чтобы стать экспонатом. Картинкой. Быть призраком, даже самым красивым, — это самая одинокая участь на свете.       Прошлой ночью Касуми видела сон… Она тогда даже не уснула, а провалилась в него, словно в глубокую, темную шахту, бездну, где не было ни дна, ни стен, только падение. Этот сон был не набором образов, а альтернативной реальностью, настолько яркой и осязаемой, что она проснулась с буквально ледяной испариной на висках и спине, с коротким хриплым вдохом, и выпущенными клыками, вонзившимися в её собственную нижнюю губу.       Во сне её сознание сместилось, уступив место животным инстинктам. Она была на четвереньках, с выгнутой спиной, как у готовящейся к прыжку большой кошки. Каждой напряженной мышцей на пояснице и бедрах она чувствовала энергию, готовую выстрелить. Она не бежала — она скользила, кралась, сливаясь с тенями ночного леса, который виделся ей в призрачных серо-голубых тонах, с резкими, как осколки стекла, контурами.       И она преследовала. Её добычей, её единственной целью в этом сюрреалистичном мире был… он. Коди. Её демоническое зрение видело в кромешной тьме не его форму, а тепло его тела. Он был живым маяком в этом монохромном мире. Ярко-оранжевое, пульсирующее ядро, окруженное трепещущей, малахитового оттенка аурой. В её глазах он даже не светился — он пылал, как одинокий, яростный факел в пустоте, манил и гипнотизировал.       Особенно выделялись горячие точки — те места, где кровь бежала ближе всего к поверхности, где жизнь била ключом: шея, где пульсировала сонная артерия, затылок, нежная и уязвимая зона, и грудь — источник ровного, сильного жара. Ее инстинкт видел в нем не мальчика, которого она любила, а идеальную, желанную добычу.       Она не просто шла — ее вёл запах. Он плыл в ночном воздухе, густой, теплый и невероятно конкретный: сладковатый аромат пота на его коже, оттенок шампуня с запахом зеленого яблока, который он всегда использовал, хотя с последнего его использования прошло немало времени, и под всем этим — главная нота, магнитная и неотвратимая, — запах его крови. Он вился в ноздри девушки, как дурманящий наркотик, заставляя их слегка раздуваться и трепетать, втягивая его с жадностью утопающего. И звук. Громкий, ритмичный, навязчивый стук его сердца, отдававшийся в ее собственной груди эхом. Он звал её на пир, на праздник плоти, обещая насыщение и забвение.       Мальчик поначалу ничего не замечал, идущий впереди. Его силуэт в темноте напоминал типичную, наивную жертву из дешевого фильма ужасов. Шёл медленно, небрежно, вперед, не оглядываясь, полностью беззащитный. Словно агнец, ведомый на неведомое ему заклание. Овца, не подозревающая о зубах волка.       Услышав наконец подозрительный, шелестящий шум в кустах прямо за спиной, он обернулся. И даже когда его взгляд упал на нее, когда он увидел ее фигуру, замершую в низкой, хищной позе, ее сверкающие в темноте синим огнем глаза с вертикальными, как у кошки, зрачками — его собственные, ярко-зеленые глаза были полны не страха, а лишь чистого, детского недоумения и вопроса. «Касуми? Что ты…?» — словно бы говорил его взгляд.       А потом не было ни звуков, ни мыслей. Был только вкус.       Медный, как монета на языке. Тёплый, как летний дождь. Живительный, как первый глоток воды после долгой жажды. Он тек по ее горлу, сладкий, как спелый персик, и терпкий, как выдержанное вино.       Это было не нападение. Это было объятие — стремительное, неистовое, сближающее их тела в одном порыве. Слияние — плоти с плотью, крови с кровью. Поглощение — не только физическое, но и душевное. И экстаз — волнами накатывающий, чистый, животный и одновременно возвышенный, заставляющий каждую клетку ее тела петь.       Чувство полного обладания и абсолютного единения. Он становился частью ее, а она — им. Это был священный нектар, амброзия, пища богов, дарующая бессмертие и могущество.       Парадокс — она вкушала святое через профанное, обретала жизнь через то, что несёт смерть.

***

      Флэшбек.       Солнце еще только робко заглядывало в щели между деревьями, а Касуми уже чувствовала себя на дне глубокого колодца стыда. Ей пришлось соврать, и это было ужасно. Когда Коди, щуря сонные глаза, указал на маленькую, но отчетливую ранку на ее нижней губе, голос девушки       самопроизвольно взвился на октаву выше, став неестественно тонким и легким. — Это? Да так… Встретилась лицом с деревом на тренировке. Не заметила, — она отвела взгляд, нервно проводя языком по проколу, чувствуя шершавую корочку. По ее легкому, фальшивому тону и тому, как она избегала его глаз, было ясно как день, что она лжёт.       Потом последовала вторая, еще более нелепая отмазка, когда его взгляд упал на подушку. На белой наволочке, как клеймо, красовались два маленьких, но идеальных прокуса и пятно засохшей крови странного, красновато-голубого оттенка — свидетельство ее демонической сущности. — А это… мышь? Или… насекомое-мутант? — выдавила она, и самой себе стало противно от этой глупости.       И как же неловко было за её бурную, почти истеричную реакцию на его, казалось бы, невинные вопросы. Он смотрел на нее с тихим недоумением, а она вдруг вспыхнула, как спичка: — Не смотри на меня! Отвернись! Это ничего! — ее голос дрожал, а руки сжались в кулаки. Это было совсем на неё не похоже — обычно собранную и холодную.       Тем более, что ей пришлось с силой отдернуть руку, которая сама потянулась к его шее. Но не чтобы нежно обнять, а чтобы… ощутить пульсацию под кожей, притянуть его ближе к своим оскаленным зубам.       А его глаза… его глаза в утреннем свете казались такими сочными, ярко-зелёными яблоками, полными жизни, которую она так отчаянно жаждала. Ей хотелось приложить голову к его груди и услышать тот самый, манящий стук его сердца — не для утешения, а как прощание. В последний раз.       Потому что новое осознание кристаллизовалось в ней за ночь: возможно, в конце концов ей придется нарушить данное его отцу обещание и покинуть мальчика. Бежать. Потому что она не хотела совершить святотатство над самым лучшим и светлым, что когда-либо было в её жизни.       Горькая истина, выученная ею из книг и легенд, звенела в ушах: «Если любишь — отпусти его». Даже если это разорвет твое сердце на части. Лучше вечное одиночество, чем стать монстром, который погубил свою любовь.       Тем более, что на определенный конец всей этой истории ей намекал не просто сон, а настоящее предзнаменование, посетившее её прошлой ночью.       В нем её горло ощущалось выжженной пустыней, пересохшим руслом реки, будто она не пила три дня, а не несколько часов. Сухость была такой, что каждое глотательное движение причиняло боль, словно глотки наждачной бумаги.       Она наклонилась к лесному ручью, что струился меж мхов и гладких камней. Его вода была прозрачной и он издавал нежные, серебристые звуки, точно тысячи стеклянных шариков, падающих в глубину бассейна.       Она зачерпнула живительную влагу в сложенные лодочкой ладони. Закрыв глаза с облегчением, она поднесла руки ко рту. Но как только ее губы, потрескавшиеся и сухие, коснулись поверхности воды — мир перевернулся.       Температура жидкости на ее ладонях вдруг стала теплой, почти горячей. Ночные звуки природы — успокаивающее пение сверчков, мелодичный пересвист ночных птиц, нежное шуршание листьев на ветру, легкое жужжание насекомых — резко оборвались, поглощенные абсолютной, давящей тишиной. В ушах у нее зазвенело, как при резком перепаде давления в самолете, и этот звук заглушил все.       Она в ужасе открыла глаза. Вода в ее ладонях заклубилась, превратившись в густую, алую субстанцию. Она стекала с её пальцев медленно и тягуче, как сироп, оставляя на коже темные, багровые потеки. Она поднесла ладони к лицу, и жидкость обожгла рот знакомым, до боли желанным вкусом. Тем самым вкусом, каким ощущались его губы все те три счастливых, похищенных у судьбы раза, что они целовались. Это был вкус Коди. Вкус его жизни.       Ее охватил священный ужас. Это было как в библейских сказаниях, которые она читала в детстве. Про казни египетские. Когда люди пришли с глиняными кувшинами за водой, а из реки потекла одна лишь кровь.       Касуми в ужасе отпрянула от ручья и ее взгляд упал на искаженную, трепещущую поверхность. И там, в алом зеркале, она увидела своё отражение — и не своё одновременно.       Её глаза изменились: белки стали чёрными, как смоль, а радужки горели темно-алым, как самый густой винный осадок. С голубым кольцом вокруг вертикальных зрачков. Но самое ужасное — это выражение. Ее глаза были полны дикого, ненасытного восторга, упоения собственной силой. Из уголка ее губ по подбородку медленно стекала струйка крови, как будто она уже успела вкусить запретного.       И это отражение игриво подмигнуло ей. Приложив длинный когтистый палец к своим губам в универсальном жесте: «Тш-ш-ш… Это наш с тобой маленький секрет». Мол, они соучастники в этом темном пиршестве, две стороны одной монеты.       Вспышка гнева прокатилась по Касуми. Это была не она! Это не её выбор! С криком, в котором смешались отчаяние и отрицание, она ударила кулаком по этому мерзкому двойнику, по воде. Алая жидкость с громким хлюпающим звуком выплеснулась ей прямо в лицо, ослепив, залив рот, нос, глаза тем самым, обжигающе-желанным вкусом.       Она пробудилась на своем ложе с резким, хриплым вдохом, словно вынырнув из глубины. Тот фантомный привкус крови все еще пылал у нее на языке. В полубезумии она начала тереть язык о зубы, пытаясь соскрести его, избавиться от этого наваждения.       А на её ладонях, там, где во сне была «вода», теперь проступили тонкие, фиолетово-багровые прожилки, словно от раствора марганцовки. Хотя, нет. Это было уже не сном. Это было очередным напоминанием-ультиматумом её организма, ее темной половины: «Пора как бы заправиться. Сейчас. А то будет гораздо, гораздо хуже».       В подтверждение этого её ладони внезапно охватил мелкий, неконтролируемый тремор. Судорожная дрожь, как при критически низком уровне сахара в крови, предвестник потери сознания. Как будто голодных галлюцинаций и кошмаров ей было мало. Тело требовало свою цену физически.       Бессильная, проигравшая эту битву, девушка откинулась на спину. Она сжалась в комок и прикрыла обратной стороной руки глаза.

***

      Флэшбек       Тогда, сразу после пробуждения, она отчаянно пыталась убедить себя, что это просто дурацкие, беспокойные кошмары, порожденные усталостью и стрессом. Но теперь, с холодной ясностью, она прекрасно понимала безошибочную метафору собственного подсознания. Оно ведь всегда знало правду, даже когда ее сознание цеплялось за иллюзии.       Её разум был подобен оракулу в Дельфах, той самой Пифии, что вещала истины из полумрака храма. И для этого пророческого дара ей даже не нужно было ничего такого «курить» — ни одурманивающих паров разложения из расщелины в земле, ни древних галлюциногенов, ни чего-либо еще. Ее собственный голод был тем самым дурманом, а ее демоническая сущность — пифией, вещающей устами ее снов.       Но сон был лишь началом. После этого кошмара у неё весь следующий день была дико повышена «чуйка» на кровь. Ее обоняние, и без того острое, обострилось до сверхъестественного уровня. Она слышала её запах за километр, подобно акуле-людоеду в мутной воде океана. Этот металлический зов пронизывал все другие запахи леса, вставая над ними ярким, кричащим сигналом.       Будь то свежепойманная, еще трепещущая, жирная дичь, которую разделывали у общего костра — ее запах бил в нос волной, заставляя слюнные железы сжиматься болезненной судорогой. Или порезавший лапу волчонок — его слабый, но отчетливый аромат раны она уловила, хотя он был в десяти метрах за плотной стеной деревьев, и его тут же зализывала мать.       Но самым страшным испытанием стал Коди. Когда он, случайно, как назло, во время тренировки ободрал руку — просто споткнулся о корень и при падении задел острый камень, оставив на коже тонкую, но кровавую полоску.       Для нее этот запах прозвучал, как оглушительный гонг в полной тишине. Он ударил ее по мозгам, физически отбросив на шаг назад.       Увидев это Касуми инстинктивно зажала рот обеими руками. Но это не могло остановить тихий, сдавленный всхлип, вырвавшийся из ее горла. Её плечи затряслись, а глаза, и без того широкие, наполнились слезами, которые тут же потекли по пальцам, сжимающим ее губы.       Она едва не впала в безудержную истерику. Дыхание перехватило, стало коротким и прерывистым, грудь болезненно сжалась, не в силах вдохнуть достаточно воздуха. Мир поплыл перед глазами, звуки леса слились в оглушительный гул. Это была паническая атака во всей ее полноте.       Коди, видя ее состояние, решил, что она просто сильно расстроена из-за его небольшого ранения. Его бровь дёрнулась в легком недоумении, смешанном с беспокойством. Он даже сделал шаг к ней, протянув целую руку, и его голос прозвучал глухо, сквозь нарастающий звон в ее ушах: — Эй, да ладно, Кас! Пустяки! Просто царапина…       Он не мог даже представить, что в тот момент её спровоцированный мозг наложил очередную галлюцинацию на реальность. Ей почудилось, что алая кровь течёт уже не из его руки, а изо рта. Она стекала по его подбородку, оставляя блестящие, липкие тропы на коже, пузырясь на его губах с каждым прерывистым выдохом. А сам он издавал тихие, булькающие звуки, словно пытаясь что-то сказать, но захлебываясь.       Видя её подавленное состояние после этого инцидента, Коди не стал читать нотации или задавать лишних вопросов. Вместо этого он решил последовать рецепту ведьмы Алаины, что уже не раз приходила им на помощь.       Он нашел плоский камень рядом с костром, послуживший импровизированной плитой, и аккуратно поставил на него небольшой, закопченный медный котелок, до краев наполненный чистой водой из ручья. Его движения были неловкими, но полными решимости. Под надзором старшей ведьмы, её спокойным, внимательным зелёным взглядом, он добавил туда травы — не горстями, а щепотками, с величайшей осторожностью, будто разминировал бомбу.       Сначала сушеные, скрученные листья лунной полыни, серебристые и горьковато пахнущие. Потом несколько фиолетовых лепестков ночной фиалки, собранных при свете луны. И в завершение — крошечную щепотку истертого в пыль корня шамана, который Алаина достала из потертого мешочка на своем поясе. Нагрев воду, он следил, чтобы она не кипела, а лишь «улыбалась» — по выражению Алаины, — покрываясь мелкими пузырьками у краев.       Кажется, это был первый раз, когда он приготовил что-то как ведьма, не испортив и не вызвав небольшой взрыв или как минимум едкий дым. Обычно зельеварение было не его коньком — его руки чаще всего все портили. Но сейчас он делал это для Касуми.       Когда отвару хватило времени настояться, приобретя глубокий изумрудный оттенок и терпкий, древесный аромат, он аккуратно перелил его в грубую глиняную чашку. Подойдя к Касуми, которая сидела, обняв колени, и смотрела в никуда, он молча поставил чашку рядом с ней на камень. Он не стал говорить пустых слов утешения. Просто легонько ткнул чашку в ее бок, чтобы привлечь внимание, и пробормотал, глядя куда-то в сторону: — Держи. Алаина говорит, поможет… с нервами. — В его голосе сквозь привычную грубоватость пробивалась неподдельная, трогательная забота. Пар от чая поднимался в холодный воздух, смешиваясь с его дыханием.       Что было как нельзя вовремя, ведь после того видения Касуми уже была на грани, готова отказаться ещё и от питья воды. И начать искать в округе кактусы — колючие, безжизненные растения, чтобы выжимать из них хоть каплю безвредной, нейтральной влаги, лишь бы не касаться воды.       И хоть они сейчас не могли проводить время вместе как обычная пара — вместе над чем-то смеяться, держаться за руки, то и дело обмениваясь легкими поцелуями, и он, видя ее состояние, старался давать ей «отдохнуть» от себя, держась на расстоянии, это не означало, что он отказался от своего долга заботиться о ней. Его забота просто приняла другие, более практичные и молчаливые формы.       Когда она сняла свои потрепанные, запачканные землей голубые перчатки после тренировки, он молча взял их и почистил. Палкой убрал засохшую грязь, аккуратно оттер пятна травой и водой. Согрел для неё еду у огня, переворачивая куски мяса на камне, следя, чтобы они не подгорели, и молча протянул ей самый лучший, горячий и сочный кусок, когда она вернулась. Как говорится, в болезни и здравии — и сейчас она была больна, и его долгом было быть ее опорой, даже если это выражалось в таких простых, бытовых вещах.       Да и её реакция на его, как ему казалось, незначительную травму, говорила сама за себя. Та истерика, тот ужас в ее глазах… Это был не страх вида крови. Это был страх за него. Значит, она не разлюбила его. Он нужен ей, даже больше, чем прежде.       Сама Касуми в тот момент, глядя на него, на его сосредоточенное лицо в свете костра, была готова разрыдаться и расцеловать все его лицо — его упрямый подбородок, его смешной нос, его вечно нахмуренный лоб. Ее сердце сжималось от переполняющей, болезненной нежности. Не будь этой дурацкой вероятности того, что в любой момент его лицо стали бы украшать не холодные отпечатки её губ, а рваные следы зубов. Она сглотнула комок в горле и тихо прошептала: «Спасибо». Этого было мало, но это все, что она могла позволить себе сказать.

***

      Касуми провела рукой перед лицом, словно отмахиваясь от назойливой мошкары, но на самом деле пытаясь отогнать навязчивые образы последних сновидений. Ее пальцы дрогнули в воздухе, оставляя после себя невидимый след отрицания. «Просто усталость, — яростно твердила она себе, зажмуриваясь. — «Просто стресс. Недостаток сна. Нервы». — Пыталась списать все на логичные, человеческие причины, вцепившись в них, как в спасительную соломинку.       Но теперь, сидя у потухающего костра и чувствуя зияющую пустоту в желудке, она ясно понимала. Это была не метафора — это была физическая реальность. Голод грыз ее изнутри, выжигая все остальные чувства.       Это не кошмар. Кошмары заканчиваются после пробуждения. Это её подсознание кричало ей правду самым прямолинейным образом, используя единственный язык, который она сейчас могла понять.       Её собственное нутро пыталось ее одновременно предупредить и соблазнить. Оно показывало ей самые страшные последствия, но при этом манило невыразимым наслаждением, которое ждало ее на дне этой пропасти. Этакий двуглавый дракон — одна голова шептала ужасы, другая — обещала блаженство. Или уроборос — змей, кусающий себя за хвост, символ бесконечного цикла саморазрушения и возрождения, в который она была вовлечена.       Так что Касуми еще не раз пришлось давать себе пощечины. А то и вовсе в припадке слепой истерики биться башкой о ближайший ствол, чтобы оглушить себя, вызвать сотрясение, которое вытеснит кошмар на периферию сознания.       Выбирая при этом самые твердые и крепкие породы как среди деревьев — старые, могучие дубы с корой, похожей на броню, негнущиеся сосны. Так и камней — не рыхлый песчаник, а гладкий, неподатливый гранит, холодный и острый кварц. — Уйди! — прошипела она сквозь стиснутые зубы, и ее лоб с глухим, костяным стуком ударился о поверхность гранитного валуна. — Уйди! — еще один удар, теперь висок, об острую кромку кварца. Мир на миг поплыл в глазах, вспыхнув искрами. — Уйди! — третий удар, затылком о ствол дерева. Каждое слово сопровождалось новым ударом, будто она вбивала его в собственное сознание молотом из плоти и кости.       И хоть её естественная регенерация из-за голодовки стала значительно медленнее, сделав ее тело уязвимым в большинстве мест, в некоторых зонах она все еще неплохо, с упрямством обреченного, работала. К ним, как оказалось, относилась голова — самый защищенный и ценный бастион. Что и позволило ей не разлететься от нескольких таких ударов, словно спелый арбуз, брошенный на камни.       Кожа на ее лбу и висках, конечно, все же лопалась под жестким воздействием, испуская тонкие струйки крови, которая тут же смешивалась с пылью и потом. Но адская, ослепляющая боль рассасывалась за считанные 10-15 секунд, уступая место лишь пульсирующему гулу. После чего края рваных, неглубоких ран начинали стягиваться и сшиваться сами собой с тихим, противным, влажным звуком, оставляя после себя лишь розовые полосы новой кожи.       В её распущенных голубых волосах, теперь тусклых и спутанных, остались мелкая серая пыль камня, белые, острые крошки гранита, впившиеся в пряди, и сухие, коричневые кусочки листьев с остатками коры, застрявшие у самых корней. Она сидела, тяжело дыша, опершись спиной о дерево-соучастник, с лицом, размазанным грязью и кровью. Истерика Касуми переросла в нечто большее — буйство. Её тело стало орудием тотального уничтожения. Софии пришлось несколько раз ее оттаскивать, рискуя получить случайный удар. Вцепляясь ей в плечи и с трудом оттягивая ее от очередной мишени. Юная волчица была сильна, но все же уступала полукровке.       И камни, и деревья в итоге были повержены. Картина напоминала последствия стихийного бедствия.       Камни не просто трескались — они раскалывались как от удара кузнечного молота, но не по касательной, а в прямой, лобовой атаке. От сокрушительных ударов ее лба и кулаков гранитные валуны взрывались, и их осколки разлетались во все стороны, словно шрапнель от взрыва, с свистом рассекая воздух и впиваясь в стволы деревьев поодаль.       А деревья… с ними творилось нечто невообразимое. Словно их бил разъяренный великан, а не худая двенадцатилетняя девчонка. Кора на них была не просто отбита — она была снесена до древесины, обнажая светлые, рваные волокна, вырванные с корнем огромными щепками. Ветви, даже толстые, обломаны с сухим, громким хрустом, как спички. Стволы молодых сосен не выдерживали и были смяты еще до падения на землю, сложившись неестественным образом под нечеловеческой силой.       И на всех этих разрушениях, как клеймо, оставались отпечатки — вмятины в камне, повторяющие форму ее лба, и на древесине, испещренной занозами, — следы ее кожи, волос и… крови, быстро замерзающей на срезе.       София чувствовала себя точно полевым медиком на передовой, в самой гуще адской мясорубки. Единственная задача — вытащить раненого, обезумевшего солдата с линии огня, пока тот не угодил под шквальный обстрел или не подорвался на мине. Только здесь «минами» были острые осколки гранита, а «обстрелом» — слепая ярость самой Касуми.       А с учётом того, насколько Локсар, даже изголодавшаяся до состояния живого скелета, оставалась чудовищно сильной, эта задача превращалась в сизифов труд. Мускулы Софии, крепкие и тренированные, напряглись до предела; ее собственное оборотневое естество проснулось в ответ на вызов — из носа вырвался короткий, хриплый рык, а в глазах вспыхнул золотистый отсвет. Ей пришлось приложить все свои силы, чтобы просто устоять на ногах.       Порой, когда Касуми, с оглушительным рёвом, рвалась к очередному валуну, девочке даже приходилось применять боевые приемы, которым её в свое время научил отец — не для нападения, а для сдерживания.       Она действовала резко и точно: захват Касуми сзади, в прыжке, пока та сосредоточена на разрушении. Обхватив её руками ниже рёбер, она чувствовала, как под тонкой тканью топа проступает каждый позвонок, каждая кость. Сведя локти за ее спиной, она не давала ей разогнуться, сковывая грудную клетку. Прижавшись всем телом к ее спине, она чувствовала бешеный ритм сердца Касуми, бьющегося в такт ее эмоциям. И затем — рывками, с напряжением каждого сухожилия, оттаскивая ее прочь от разрушения, волоча по земле, оставляя на грунте борозды от пяток. — Успокойся! Кас, это я! — кричала она ей прямо в ухо, ее голос сиплый от усилия. — Дыши! Просто дыши!       Но Касуми практически не слышала ее. Её мир сузился до боли, голода и потребности крушить. И София, сжимая зубы, продолжала тащить ее, как мореход тащит тонущего из бушующих волн, рискуя утонуть самому.       В другой раз, когда Касуми, словно разъяренный бык, вновь рванулась вперед, юной волчице пришлось пойти на отчаянные меры. С разбегу она вновь повисла у неё со спины, вцепившись в нее с ловкостью юркого зверька. Ее ноги мертвой хваткой обхватили чужие бедра, сковывая движение, а руки сцепились в тугой замок вокруг её шеи, образуя кольцо. Но это не был удушающий прием — она не давила на трахею, цель была иной. Она блокировала движение головы Касуми вперёд, не давая ей нанести ею новый удар.       Ее плечо уперлось в затылок Касуми, создавая точку опоры, а предплечья и сведенные ладони легли под подбородок, заставляя держать голову приподнятой. Стараясь теперь не кричать, не издавать ни звука, дабы не провоцировать Локсар ещё больше, она лишь беззвучно хрипела от натуги, впиваясь в нее всем своим телом.       Используя весь свой, увы, маленький вес и рост ниже на полголовы, она висела на ней, как живой, отчаянно сопротивляющийся груз. Обе тяжело дышали — Касуми хриплыми выдохами, София короткими, прерывистыми всхлипами, пытаясь вдохнуть сквозь стиснутые зубы. Слышен натужный треск напряженных мышц девочки и шелест спутанных волос, трущихся о кожу.       В какой-то момент Касуми, пытаясь стряхнуть ее со спины, случайно, с силой ударила затылком по носу. Это был рефлекторный рывок, запрокинувший голову назад. Раздался приглушенный, влажный хруст. Это было уже даже не смешно. Боль, острая и ослепляющая, ударила Софию в лицо; из ее носа тут же хлынула теплая, соленая струйка крови, заливая губы и подбородок.       Девочка, по своей природе, не рассчитана на силовую борьбу — ее стиль это ловкость и скорость, а не грубая мощь. После такого изматывающего захвата у неё после даже не сразу разжались пальцы, они одеревенели и свело судорогой, будто навсегда вцепившись в подругу. Она висела на ней, истекая кровью и почти теряя сознание от боли, но не отпускала. Не могла отпустить.       А все потому, что Касуми в какой-то момент слепая ярость сменилась холодной, разрушительной точностью. Она перестала просто биться головой и начала использовать не только ее, но и руки, нанося щелбаны пальцами с нечеловеческой силой, круша ими камни.       Со стороны это выглядело сюрреалистично и жутко: ее изящная рука взмывала, и кончики пальцев с щелкающим движением врезались в поверхность валуна. Раздавался короткий, сухой звук, точно выстрел из рогатки, и следом — громкий, высокий звон, будто внутри камня взорвалась хрустальная ваза. Камень не трескался — он рассыпался на мелкие, острые осколки, разлетающиеся веером. Удары наносились не всей ладонью, а именно кончиками пальцев, превращенными в смертоносные стилеты.       София, с кровоточащим носом и слезящимися глазами, отчаянно продолжала попытки её обездвижить. Она хватала ее за запястья, но Локсар с легкостью вырывалась, будто ее руки были смазаны маслом. София блокировала ее локти, заламывая их за спину и прижимаясь всем весом, но Касуми, не обращая внимания, продолжала двигаться вперед, волоча девочку на себе. Она вдавливала своё плечо в спину полукровки, пытаясь свалить ее с ног, но та едва кренилась.       В отчаянии София захватила её ноги руками, а затем и своими ногами, обвивая их, пытаясь сделать подсечку и повалить ее на мягкий мох. Она висела на ней, как гиря, ее голос, сдавленный усилием, но спокойный и твердый, как при разговоре с раненым зверем, звучал вплотную к её уху: — Касуми! Остановись! Это я, София! Услышь меня! Дыши! — она повторяла это как мантру, пытаясь пробиться сквозь завесу безумия.       Или даже использовала отвлекающие манёвры. Резко хлопала в ладоши прямо перед ее лицом, пытаясь переключить внимание. Бросала в сторону крупные камни и прочий мусор, создавая грохот, в надежде, что инстинкт преследования заставит Касуми отвернуться от главной цели — саморазрушения. Она сражалась не силой, а умом, ловкостью и упрямой, волчьей преданностью.       Лес вокруг них больше не напоминал мирную рощу. Он выглядел так, будто здесь прошел не ураган, а разверзлись хляби небесные, ударила молния или упал небольшой метеорит. Местность вокруг них теперь была испещрена воронками 30-50 см в глубину. Края этих ран земли были не рваными, а обожженными и оплавленными льдом — синеватая, стекловидная корка покрывала их, дымясь легким паром в утреннем воздухе.       По земле, лучами от этих воронок, змеились глубокие трещины, местами до 20 см в глубину. Внутри них, как в могилах, застыли осколки причудливого льда, сверкающие на солнце, смешанные с мелкими крошками породы и вырванными с мясом корнями деревьев, белыми и безжизненными.       Вокруг воцарилась оглушительная, предгрозовая тишина, которую через мгновение разорвала всеобщая паника местной фауны. Мелкие животные и щебечущие птицы в ужасе разлетелись и разбежались из леса, спасая свои жизни.       Ворона, сидевшая на верхушке сосны, с пронзительным криком «Карр!» взлетела, сорвавшись с места и уносясь вдаль. Белка, мирно грызшая орех на дубе, в панике сорвалась с ветки, кубарем скатившись по стволу и пустилась наутек стремительными прыжками. Заяц-русак, спавший в густых кустах папоротника, выскочил оттуда как ошпаренный, белые пятна на его шубке замелькали между деревьями.       Ярость, как приливная волна, отхлынула так же внезапно, как и накатила. Когда Касуми остановилась, ее тело вдруг обмякло, лишившись стального стержня безумия. Она не желала еще больше навредить девочке, которая так самоотверженно пыталась ее сдержать. Она застыла, наклонившись вперед, с опущенными вдоль тела руками, пальцы которых все еще слегка подрагивали. Она с надрывом вдыхала воздух, как после долгого, мучительного утопления.       София, сама дыша прерывисто и чувствуя каждую свою мышцу, не отпрянула. Вместо этого она сделала шаг вперед.       Она вытерла пыль и мелкие каменные крошки с её бледной щеки грубым рукавом своей туники, оставив на коже светлые, размазанные разводы на фоне засохших следов слез и пота.       Затем ее пальцы переместились к волосам. Она сбила с ее спутанных голубых волос остатки гранитной крошки и сухих листьев, проведя ладонью ото лба к самым концам, у самых плеч. Движение сопровождалось звуком, похожим на очистку свежего, пушистого снега с ветки ели.       И тогда, движимая порывом безмолвного утешения, София коснулась ладонью ее открытой спины. Ее рука полностью накрыла собой центральную, самую крупную снежинку в середине сложного голубого узора, который теперь казался поблекшим, почти тусклым, как забытое воспоминание.       Грохот ломающихся камней и треск падающих деревьев был слышен далеко вокруг, словно в лесу работала команда дровосеков-великанов. Некоторые оборотни, привлеченные этим адским шумом, сами, полные любопытства и тревоги, приходили к месту побоища. Они выскакивали из-за деревьев, прекращая свои дела, их уши и носы направлены в сторону хаоса.       Другие, уже находившиеся неподалеку, замирали на месте, настороженно подняв уши — острые, чуткие волчьи уши, поворачивающиеся на малейший звук, как локаторы. Их хвосты замирали в напряженной неподвижности, а тела инстинктивно принимали низкую, готовую к прыжку стойку.       Близко они не подходили, инстинктивно чувствуя исходящую от Касуми опасную, дикую энергию, оставаясь на почтительной дистанции в 5-7 метров. Они выстраивались полукругом, образуя живую аудиторию перед этим спектаклем разрушения. Кто-то стоял в плотной, молчаливой кучке, плечом к плечу, ощущая безопасность в стае. Кто-то, особенно более опытные воины, вставали спиной к спине, автоматически занимая оборонительную позицию, сканируя периметр на случай, если угроза выйдет из-под контроля и обратится на них.       Они перешёптывались между собой, их голоса сливались в приглушенный, встревоженный гул. — Что она творит? — шипел один, с сединой на висках. — Не сошла ли она с ума окончательно? Смотри, она же все вокруг в щепки превращает! — Может, это такая… особая тренировка? — предположила другая, помоложе, с широко раскрытыми глазами, в которых читался скорее восторг, чем страх. — Чтобы стать сильнее! Я слышала, у магов-отшельников такие практики есть! — Или ритуал какой, — вставил третий, мнительный, крестясь пальцами с когтями. — Изгоняет что-то из себя. Тьму какую-нибудь. И все с этим согласились — это объяснение казалось им самым логичным и безопасным, позволяющим оправдать необъяснимое.       А несколько детей-оборотней, лет 8-10, самые любопытные и бесстрашные, тыкали в её сторону короткими пальчиками и громко, с восхищением шептали своим матерям: — Мам, а можно я тоже так буду тренироваться? Смотри, как она может! Не дожидаясь ответа, они начинали прыгать на месте, размахивать руками, неуклюже имитируя её сокрушительные удары, представляя, как тоже крушат камни и валят деревья.       Подбежавшей Софии, еще дышащей тяжело и чувствующей на губах солоноватый привкус собственной крови, пришлось на ходу придумывать правдоподобное объяснение. Она встала между любопытной толпой и обессилевшей Касуми, широко раскинув руки, словно защищая не ее от них, а их от правды. — Стойте! Все в порядке! — ее голос, обычно звонкий, прозвучал немного хрипло, но властно. Она выпрямилась во весь свой небольшой рост, стараясь выглядеть старше и увереннее. — Касуми… она почувствовала нечто. Спрятавшееся в камнях, в самой земле. Злую, древнюю нечисть — тени прошлого, оставшиеся от старых битв. Они как ржавчина, разъедают почву и приносят несчастья стае!       Она говорила громко и убежденно, вкладывая в слова всю силу своего убеждения, ее глаза горели серьезностью. Она обвела взглядом и взрослых, и детей, стараясь встретиться с каждым взглядом. — Это были духи гнили и разложения, привлеченные запахом старой боли, — продолжала она, уже входя во вкус и добавляя жутковатых деталей, чтобы отвадить самых любопытных. — Они невидимы, но их присутствие отравляет все вокруг. И Касуми храбро расправилась с ними! Она очистила это место! То, что вы видели — это не ярость, это ритуал очищения силой льда и воли!       Затем ее взгляд упал на детей, которые все ещё с восторгом смотрели на Касуми. Ее выражение лица стало строгим, почти материнским. — И вы, детки, ни в коем случае не должны повторять это дома! — она пригрозила им пальцем. — Тем более, в отсутствие родителей. Эти духи очень коварны! Они могут притаиться где угодно, и только такая сильная ведьма, как Касуми, может их изгнать без вреда для себя. Если попробуете, они могут перебраться в вас! Понятно?       Её история, несмотря на импровизацию, звучала на удивление убедительно, подкрепленная реальными следами мощной магии и всеобщим суеверным страхом. Она тяжело сглотнула, молясь, чтобы все купились на эту ложь во спасение.       София также мудро промолчала в своем объяснении стае об одном, самом страшном моменте. О том, что в один из пиковых моментов она буквально едва не попала под горячую, точнее, холодную руку.       Это произошло молниеносно. Маленькая волчица попыталась снова подобраться сзади, чтобы обхватить ее руки, но Локсар, не заметив её позади себя, на чистейшем боевом рефлексе развернулась. Движение было сокрушительно быстрым, отработанным до автоматизма на тренировках с Гию. Ее рука с занесенной для удара ребром ладони — закаленным, как сталь, краем — пронеслась в воздухе со свистом, направляясь прямиком в висок Софии.       Но в последнее мгновение, когда холод уже веял от приближающейся руки, Касуми остановилась. Замерла в трех сантиметрах от лица девочки. Так близко, что София почувствовала сдвиг воздуха и легкий ветерок, сорвавший с ее щеки прядь волос.       София тогда полностью замерла от леденящей неожиданности, широко раскрыв глаза. Ее мышцы онемели, сердце пропустило удар, а затем заколотилось, как птица в клетке. Она не успела даже дрогнуть, не то что увернуться.       Обе, застыв в этой смертельной мизансцене, знали — и остро осознавали — какие катастрофические последствия такая атака могла за собой повлечь. Не просто синяк. Это мог быть мгновенный перелом скуловой кости и челюсти, сотрясение мозга такой силы, что оно привело бы к кровоизлиянию, смещение шейных позвонков или даже… нечто худшее. В ее нынешнем состоянии контроль был призрачным.       Касуми ничего не сказала. Не извинилась, не ахнула. Она лишь молча, с каменным лицом, смотрела на свою собственную руку, которая могла в мгновение ока отнять жизнь у того, кто пытался ей помочь. Она медленно опустила руку, разжимая пальцы, и отвернулась.       Этот немой эпизод повис между ними тяжелым, невысказанным грузом.       В какой-то момент на оглушительный шум, доносившийся с тренировочного поля, прибежал Рорк со своей бандой. Будучи местным заводилой и тем, кто «больше» товарищей «запал» на девушку с волосами и глазами цвета неба, он ухмыльнулся, услышав грохот. — Слышите? Наша ледышка опять завелась! — он подмигнул приятелям. — Пошли повеселимся! Посмотрим на столь приятный глазу балаган. Держу пари, она сейчас как пойдет крушить все вокруг… Тем более, если она вдруг начнет падать от усталости, её можно будет ловко поймать. Стать героем в её глазах, вот это все…       Они пробирались сквозь кусты с глупыми ухмылками, но их ожидал не цирк. Увиденное ими в этот раз здорово, до самого нутра, потрясло ребят. Это был не тренировочный хаос. Это было нечто иное — тотальное уничтожение. Земля вокруг исполосована шрамами. — Так, ладно… — первым выдохнул Рорк, его ухмылка сползла с лица, как маска. Его взгляд скользнул по воронкам, по Касуми, замершей в неестественной позе с трясущимися руками, по ее дикому, невидящему взгляду. — …всё в порядке… — А мы че? Мы ниче… — пробормотал один из его друзей, бессознательно отступая на шаг назад, поджав хвост. — Пошли, пошли, пошли, — шепотом подгонял их третий, уже бледнея. Он тянул Рорка за рукав.       Бормотали он и его товарищи, инстинктивно подняв перед собой руки ладонями вперёд в универсальном жесте покорности и отсутствия угрозы. Мол, мы пришли с миром. Мы не враги. Они начали медленно, очень медленно отступать задом, шаг за шагом, не спуская с Касуми глаз. Помня старый, как мир, инстинкт: нельзя показывать спину дикому, даже раненому зверю. Веселье кончилось. Героем сегодня стать было не суждено. Выжить бы.       Их браваду сменил примитивный, животный страх перед силой, которую они не могли ни понять, ни тем более контролировать.       Их осторожное, крадущееся отступление было почти идеальным — до того самого момента, пока один из них, самый младший и неуклюжий, Фенрик, не споткнулся о торчащий из земли, раздробленный корень, развороченный недавним взрывом льда. Он полетел вперед, но, к счастью, сумел на лету удержать координацию, дико взмахнув руками, как мельница на ветру. Его ноги запутались друг о друге, но он чудом остался на них, лишь тяжело плюхнувшись на колено и подняв тучу пыли. — Тсссс! Идиот! — прошипел на него Рорк, бросая полный смертельной паники взгляд на Касуми.       Сейчас не лучшее время для того, чтобы подкатывать к ней, как футбольный мяч. Или еще как-то клоунски пытаться привлечь к себе внимание пребывающей явно не в духе девушки. Все они это понимали. Она ведь сейчас была как заряженный до отказа револьвер с очень легким спуском — одно неловкое движение, и выстрел неминуем.       Фенрик, красный как рак, отполз на корточках назад, к своим. В наступившей звенящей тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием Касуми, один из парней, самый пугливый, тихо, едва шевеля губами, спросил другого, прикрыв ладонью рот: — Она… она нас заметила? — его голос сорвался на писк. — Кажется, она смотрит прямо на меня… Мне кажется, я обмочился… — Заткнись, — беззвучно прошептал в ответ второй, Гарн, стараясь казаться невозмутимым, но его хвост был поджат так плотно между ног, что казался частью тела. — Просто не двигайся. Притворись кустом. Ты же умеешь быть кустом?       Они замерли в нелепых, напряженных позах, пытаясь стать как можно менее заметными, в то время как Фенрик все еще отряхивал колено с выражением полнейшей вины на лице.       Внезапно в сознании Касуми всплыли кристально четкие слова Наоми. Они прозвучали не как смутное воспоминание, а с той самой серьёзностью, которая бывает только у тех, кто знает цену ошибкам на собственном опыте. Это была даже не цитата, а в точности воспроизведенное эхо из прошлого, встроенное в самый центр её настоящего. С идеально переданными интонациями, весомыми паузами и даже звуком её ровного, спокойного дыхания.       Голос сестры прозвучал в ее уме, холодный и ясный: «Либо твоё тело начнёт пожирать само себя изнутри — ты будешь слабеть, чахнуть, пока от тебя не останется одна оболочка, одержимая единственной мыслью. Либо… твоё истинное нутро возьмёт верх, и ты сама станешь охотником. И контроль… контроль уйдёт первым».       И с этим голосом вернулась и сама сцена до мельчайших деталей.       Наоми говорила это тихо, сидя с ней на крутой скатной крыше их старого дома глубокой ночью. Она сидела с идеально прямой спиной и сложенными на коленях руками, будто говоря о погоде или о планах на завтра. Несмотря на мрачную тему разговора, общая атмосфера была для Касуми на удивление приятной и даже кайфовой. Что неудивительно, ведь они дети ночи, чувствуют прилив сил и спокойствия в темноте.       Касуми снова ощутила шершавую, прохладную поверхность шифера крыши под своими ладонями. Вспомнила ощущение свободы, болтания ногами в пустоте над землей, и как ее пятки в такт разговору ударяли о теплую стену дома внизу. Лёгкий, но упругий ветерок шевелил их волосы и приподнимал длинную челку Касуми.       Между ними, на стыке двух скатов крыши, стоял маленький деревянный поднос с двумя чашками давно остывшего чая. Чашки были с тонким, изящным рисунком синих снежинок по краю. Чай внутри был темным, почти черным, с маслянистой пленкой на поверхности, и пар из него уже давно не поднимался в прохладный ночной воздух.       А внизу, под ними, раскинулся целый мир. Огни города — не яркие и режущие, а приглушенные, сонные. Мигающие красные, синие, зелёные неоновые вывески магазинов, баров и прочих заведений, рисующие на асфальте разноцветные лужи. Гул проезжающих в отдалении машин был похож на шум океана. Обрывки какой-то далекой музыки, доносившиеся из открытого окна. Смех и крики тусующихся на детской площадке подростков — таких же, как они, но живших другой, простой жизнью.       Это было их личное святилище. Место, где они были просто сестрами, а не наследницами проклятого рода. И сейчас, в самый темный свой час, Касуми отчаянно цеплялась за этот образ.       Наоми не захотела заходить в дом. Она замерла у входной двери, словно невидимая стена отделяла ее от прошлого, даже не ступив на знакомый порог, который когда-то переступала тысячи раз. Она стояла, сложив за спиной руки. Но она пришла. Пришла навестить младшую сестрёнку, чтобы в последний раз позвать на их общую крышу-святилище.       Это было перед тем, как она приняла решение покинуть дом, дабы найти способ вернуть утраченное — не только себе, но и Касуми. Она уходила не в порыве гнева, а с холодной, безжалостной решимостью. Она не прощалась — прощания для тех, кто сомневается. Не обещала вернуться — пустые обещания недостойны их. Не плакала — ее слезы уже давно обратились в лед внутри. Всё было как всегда — та же сдержанность, та же сила, лишь с тысячью трещин, невидимых глазу.       Её глаза не напоминали мутный молочный опал, как у обычных слепых. Они сохранили свои уникальные гетерохромные оттенки, но теперь казались застывшими озёрами. Левый, ранее ярко-синий, как летнее небо, теперь подобен темной проруби во льду. Второй, лиловый, теперь как сумерки, опустившиеся на заснеженные горы. Под ними лежали тёмные, почти фиолетовые круги.       Они были обращены вверх, к звёздному небу, которое она больше не могла видеть, но, казалось, все еще чувствовала, а её голос, когда она заговорила, звучал словно эхо из давно забытого колодца.       Касуми в тот вечер, еще не знала, но её старшая сестра, имея ставшие обострёнными до сверхъестественного уровня после ослепления другие органы чувств, уже тогда могла чувствовать всё это. Слышать напряжение в голосе отца за дверью, чувствовать исходящую от дома энергию старых обид. Она могла осязать боль сестры, как физическую вибрацию в воздухе. И ее решение уйти не было бегством. Это была миссия. Единственный выход, который она видела в темноте.       Наоми говорила, что демоны Они не всегда безразборные охотники. И не всегда выбирают чужаков наугад. Их голод — не животный рефлекс. Они могут быть поразительно, до жути разборчивыми гурманами. Ведь им нужно не просто мясо, подогретое кровью. Им нужна близость. Чтобы жертва сама открыла двери своей души. Прочная, как сталь, связь. Доверие. Но больше всего… больше всего они жаждут любви. Чистой и самоотверженной. Причем, лучше всего, если любовь не родственная и не дружеская. Родственные узы слишком прочны, в них есть долг. Дружба слишком проста. А вот романтическая любовь… Ведь проще укусить того, кто доверительно закрывает глаза, полностью отдавшись тебе. Тянется к тебе, ожидая поцелуй. А не впивающихся в плоть клыков и когтей. Самые страшные истории начинаются не с «once upon a time», или «жили-были», а с «я люблю тебя».» Монстры существуют. И не только в сказках, которые читают детям. Они прячутся не под кроватью или в шкафу. А живут в зеркале, смотря на нас нашими же глазами и говоря нашими голосами. Потому все разумные существа, даже самые сильные, должны бояться темноты. Ведь именно в ней мы остаемся наедине с тем, что скрывается при свете.       Наоми нащупала ладонь Касуми и провела большим пальцем по её тыльной стороне. А после сменила тему и рассказала несколько старых историй о созвездиях, что сияли над ними. О Геркулесе, застывшем в вечном подвиге, о Лире, потерянной в небесных водах. О которых её спрашивала Касуми, положив уставшую голову на плечо.       Сама Наоми также была знакома с этим клокочущим внутри чувством. Но серьезных проблем с контролем у неё не было. Во-первых, потому что из них троих она была самой дисциплинированной, обученной и уравновешенной. Пока Касуми резвилась, а Хошино витала в облаках, Наоми строила себя, кирпичик за кирпичиком, в идеального солдата и наследницу. Уж что-то, а любую дисциплину она держала в ежовых рукавицах, не давая себе ни малейшей слабины.       Ее дни были высечены в граните расписания, отточены до секунды. Медитации в ледяной воде по утрам. Она погружалась в прорубь с рассветом, сидя в позе лотоса, пока ресницы не покрывались инеем.       Днём — обучение боевым приёмам и техникам под присмотром специальных наставников. Отработка их на манекенах из спрессованного снега и льда, которые она разносила в щепки ударом ребра ладони или точным уколом пальцев. Упражнения на выносливость, силу и гибкость. По вечерам — тончайшая работа: обучение контролю над своей ледяной магией. Не просто метать сосульки. Трансформировать её в сложные, идеальные предметы: снежинки с узором, повторяющимся до атома. прозрачные шары, в которых играли отражения, лезвия и щиты. Изучала, как её можно использовать, в зависимости от обстоятельств и с какой целью: для защиты, для нападения, для создания укрытия и даже для красоты. Тем более, что глубоко в ней дремала и предрасположенность к магии тьмы, для которой тем более нужен строжайший контроль. Она даже спала ровно пять часов. Не минутой больше, не минутой меньше. Ведь для их рода этого более чем достаточно для восстановления. А больше — уже роскошь, приводящая к лени и мягкотелости. Даже за едой она соблюдала ритуал: не притрагивалась к душистому чаю или сладким угощениям, пока ежедневная тренировка не будет полностью окончена и не выполнена на отлично. Еда — награда, а не право.       Как-никак, Наоми, старшую из их троицы, с самых малых лет целенаправленно готовили к престолу. Ее детство было не игрой в куклы, а бесконечным циклом тренировок и уроков. Будь-то уроки этикета под пристальным взглядом строгих наставниц: «Принцесса не ссутулится, даже если у нее трещит позвоночник от усталости. Принцесса не издаёт громкий смех, ограничиваясь томной, сдержанной улыбкой. Принцесса не испытывает и не показывает неуместных, бурных эмоций, которые могут привести к потере контроля над магией и, как следствие, над подданными.»       Её воля закалялась в самых суровых условиях. Да еще с отполированной серебряной иглой, привязанной к ее спине для выработки идеальной, неизменной осанки. Острый кончик впивался в кожу при малейшей сутулости, оставляя крошечные капельки крови на одежде. Сия аскетичная, почти мазохистская идея принадлежала уже самой Наоми. Она не ждала поблажек даже от себя.       Наоми была той ещё перфекционисткой, доводящей все до абсолюта. Ее комната напоминала не жилое пространство, а музейную экспозицию — ни пылинки, ни малейшего беспорядка. Карандаши в стакане отсортированы по цвету и длине, книги на полках — по алфавиту и оттенку корешков. Она могла часами оттирать один и тот же участок пола, если замечала малейшую разводы после уборки. Ее почерк был каллиграфическим, идеально ровным, будто отпечатанным машиной, а каждое произнесенное слово взвешивалось на невидимых весах.       Она смотрела на своих младших сестер не с завистью, а с чувством глубокой, почти родительской ответственности и легкой грусти. Они могли позволить себе быть детьми, а она — никогда.       Её ум был так тренирован, как и тело — вмещавший колоссальные объемы информации. Заучивание наизусть генеалогических древ, и сложных, часто противоречивых законов магического мира было для нее такой же ежедневной нормой, как для других детей — таблица умножения. Она могла часами сидеть в библиотеке, окруженная фолиантами.       Изучение мифов, легенд, фольклора, городских легенд и всего тому подобного, начиная от библейских притч и греческих трагедий, до сказаний самых малых народов мира, было ее стратегической задачей. Она понимала: знание — это сила, а понимание чужих верований — ключ к предсказанию их поступков. Тем более, что все эти история в большинстве своем были на самом деле. Она проводила параллели между мифами о зимних богах и своей собственной природой, ища слабости и источники силы.       Тренировки с совмещением боевых приёмов и ледяной магии были высшим пилотажем. Ее движения в бою напоминали смертоносный танец: резкий выпад — и из кулака взрывалась сосулька, подобная штыку; вращательный блок — и в воздухе вырастала стена изо льда, тут же разлетающаяся на острые осколки под ударом ноги. Она училась не просто драться и колдовать, а делать это в идеальной симфонии.       Исцеление, укрепление своего тела изнутри и увеличение лимита касаемо восстановления от травм были ее самой тяжёлой и сокровенной работой. Она добровольно подвергала себя контролируемым повреждениям — порезам, ушибам, легким переломам — заставляя свою магию работать на износ, растягивая ее возможности.       Изучала тот критический лимит, после которого регенерация истощалась, делая полукровку на какое-то время относительно обычным, уязвимым человеком, чувствуя головокружение, тошноту и физическую слабость. В такие моменты нужно какое-то время на отдых и восстановление сил, что было самой трудной задачей для того, кто привык никогда не останавливаться.       Она вела подробные дневники своих тренировок, замеряя пульс, время восстановления и силу ледяных конструкций с точностью учёного. Часть комнаты увешана графиками и схемами. Иногда, доведя себя до предела, она падала без сил на пол, глядя в потолок и чувствуя, как ее тело по крупицам собирает себя обратно.       У неё практически не было обычного, беззаботного детство — того, что складывается из смеха, драк из-за игрушек и грязных коленок. Её мир состоял из фантазий о будущем тронном зале, строгих взглядов наставников и тяжелых книг. До того, как в ее жизнь, словно метеор, ворвался соседский мальчишка — Эрик Скарлет.             Он стал её глотком свежего воздуха в удушающей атмосфере долга и ожиданий. Живым воплощением всего того, чего она была начисто лишена: беспечности, спонтанности и права на ошибку. Мальчишка с длинноватыми для его пола алыми волосами, пахнущими ветром и солнцем. Так что фамилия Скарлет — алая — подходила ему как нельзя кстати.       Он всегда был в поношенных, но чистых футболках с героями комиксов и в мятых шортах, его ноги вечно были покрыты свежими ссадинами и синяками на коленках — трофеями бесчисленных приключений. Ходячий, дышащий символ неидеальности и настоящей свободы. Он не боялся громко смеяться, падать и пачкаться.       Он стал её личным, самым лучшим учителем по уличным играм, правилам дворовых драк и жаргонным словечкам, которые заставляли её сначала морщить нос, а потом тайно улыбаться. Он учил ее кататься на скейте, забираться на самые высокие деревья и свистеть в два пальца.       До него у неё не было никаких игр, если не считать обязанности присмотра за маленькими сёстрами с их самого младенчества, даже несмотря на мизерную разницу в возрасте всего в два года. Ведь первая из тройки, будущая королева всего магического мира, должна уметь заботиться о своих будущих подчинённых с пелёнок. На близняшках, Касуми и Хошино, она оттачивала не только навыки старшей сестры, а суровые навыки лидера и опекуна: как правильно держать, как успокоить, как накормить — все по инструкции.       Эрик же научил ее просто быть ребенком. Он приносил ей во двор подобранных котят и показывал, как пускать мыльные пузыри. Он видел в ней не наследницу престола, а просто Нао — девочку с грустными разноцветными глазами, которой было одиноко. И в его обществе она на время забывала о будущей короне и вселенской ответственности.             Пока Наоми, выпрямив спину до идеальной прямой, часами заучивала наизусть торжественные речи для будущих королевских приемов, повторяя каждую фразу с безупречной дикцией, мир вокруг нее жил своей, более простой и яркой жизнью. Касуми, сидя на корточках на асфальте двора, рисовала кончиком пальца, с которого струилась легкая ледяная магия, сложные узоры и смешных зверюшек, как обычные дети рисуют мелом.       А мечтательная Хошино в это же время внимательно собирала в плетеную корзинку растущие в их саду белые, голубые, синие и фиолетовые розы, сортируя их по оттенкам и аккуратно срезая шипы.       Пока Наоми до седьмого пота отрабатывала церемониальные поклоны — градус наклона, плавность движения, — её младшие сёстры, прижавшись друг к другу, смотрели на большом экране яркие, шумные мультики. Они громко комментировали происходящее на экране и заразительно хохотали над глупыми шутками, их голоса доносились из открытого окна и контрастировали с тишиной ее тренировок.       Чуть ли не единственным драгоценным временем, когда Наоми позволяла себе расслабиться и забыть о долге, было чтение сказок младшим сёстрам перед сном. В полумраке детской, при свете ночника, её голос менялся. Она делала это с настоящим артистизмом, отрабатывая на них дикцию и интонации, но постепенно искренне увлекаясь сюжетом. На что близняшки, в общем-то, не жаловались, засыпая под убаюкивающий голос старшей сестры.       Никаких других праздников в её жизни практически не было, если не считать официального дня рождения. На который Касуми однажды, смущаясь, подарила ей свой самый красивый ледяной рисунок — портрет их троих. Который Наоми приняла с традиционной благодарностью, но позже повесила у себя в спальне, заключив в созданную ею же ледяную рамочку, где он и хранился, не тая, как самое дорогое сокровище.       И Нового года — самого волшебного праздника. Что и так понятно, ведь это же их стихия, самый что ни на есть зимний праздник, когда магия в воздухе смешивалась с запахом хвои и мандаринов, и даже Наоми могла позволить себе улыбнуться чуть шире обычного.       В основном её мир, вселенная, само существование состояли из различных различных уроков и бесконечных тренировок. Ее детство было не временем открытий, а временем шлифовки. Она была живым оружием, заточенным под будущую корону, лишенным неровностей и слабостей. Сапфиром в этой короне. Мечом их рода — всегда готовым к бою. Она несла свою службу с момента, как начала осознавать себя. Её жизнь была замком с высокими стенами, а она сама себе надсмотрщиком, требующим безупречности, и сама себе заключённой, не смеющей мечтать о побеге. Личное пространство перестало быть убежищем. Даже её комната со временем превратилась в гибрид арсенала, библиотеки и штаба. Полки ломились от тяжелых, пахнущих стариной гримуаров. В углу стояли специальные манекены для отработки атак и блоков, испещренные отметинами. Она напоминала больше строгий, аскетичный кабинет чиновника-аскета, чем комнату маленькой девочки. Здесь не было места мягким игрушкам или ярким плакатам — только схемы, карты и графики тренировок.       Возможно потому, по иронии судьбы, её платой и наказанием за попытку выполнить запретный ритуал возвращения матери к жизни, стало именно зрение. Ведь она так долго и добровольно была слепа к простым, светлым радостям жизни, с головой уйдя в омут своего долга.       В то время как Касуми, и особенно Хошино, смогли украсть несколько беззаботных лет и пожить как обычные девочки. Они ходили в обычную районную школу с рюкзаками за спиной, делали общую домашку за кухонным столом, споря над задачками по математике и рисуя каракули на полях тетрадей. Они с упоением коллекционировали блестящие наклейки с мультяшками, анимешными персонажами и прочими милыми штучками, особенно те, что были на холодную, зимнюю тематику — снеговиков, снежинки, ледяных дракончиков. Их специальный альбом для наклеек был заветной сокровищницей, которую они с гордостью показывали друг другу, устраиваясь на ковре в гостиной.       Фанатели от музыкальной группы Skillet, заучивая наизусть тексты песен, которые выплёскивали наружу их собственную бушующую энергию. В их плейлистах смешивались саундтреки из мультфильмов Диснея, заводные опенинги и меланхоличные эндинги аниме, что крутили по телеку по выходным. Их комната была увешана постерами, а воздух наполнен музыкой и смехом.       То была простая, рутинная, такая драгоценная повседневность, пахнущая жареными тостами на завтрак, свежескошенной травой во дворе и мелом школьной доски.       Это уже потом, когда тени прошлого настигли их, Наоми начала лично заниматься с Касуми, взяв её под своё строгое крыло. Но их методы были полярно противоположны. Если Наоми училась через железную дисциплину, зубрёжку, бесконечное повторение и силу воли, выкованную в боли, то Касуми познавала магию через острую интуицию, дикие инстинкты и спонтанные импульсы. Ее сила была рекой, а не стеной.       Наоми требовала от Касуми повторять сложные, замысловатые мантры для концентрации, стоя с прямой спиной и закрытыми глазами. Они были разными, в зависимости от цели. Древние стихи на забытом языке, звучавшие как шепот самих веков. Молитвы, каждая из которых давала самый разный, непредсказуемый эффект — некоторые даже могли помочь душам погибших обрести покой, проложив им дорогу в иной мир.       Другие были призваны успокоить собственный разум вместе с глубокой медитацией, усмирить внутреннюю бурю. Или же это были точные, как математические формулы, магические последовательности, усиляющие то или иное ледяное заклинание. Или придающие ему тот или иной нужный эффект — например, касание, парализующее противника, или, наоборот, созидательную форму, для создания утонченных скульптур. Наоми терпеливо, раз за разом, заставляла сестру повторять их. в то время как Касуми ерзала на месте, жаждущая действия, а не слов. Для одной это был язык контроля. Для другой клетка, сковывающая ее природную стихию, которая рвалась наружу в виде метели и взрывах инея.       Но Наоми была не слепа. Она видела, что Касуми все куда лучше и быстрее запоминала и усваивала через игру и азарт. Их методы столкнулись, как два течения.       Например, чтобы выучить свойства трав и ядов, Наоми заставляла зубрить толстый, скучный справочник с замысловатыми терминами и рисунками. Касуми клевала носом над страницами, ничего не запоминая. А потом она сама предлагала устроить настоящий квест: «Слушай, а давай так: найди в лесу три разных травы с синим оттенком, принеси мне, правильно назови — и получишь награду. Печенье или что захочешь!» Как в тех красочных RPG на playstation 2 или компьютере, в которые она обожала играть вместе с Хошино в их скудное свободное время, пройдя уже не одну сотню виртуальных квестов.       Чтобы отработать уклонение и скорость, Наоми ставила её под град ледяных шаров и сосулек, от которых нужно было уворачиваться с математической точностью. Эффективно, но бездушно. А Касуми, загоревшись идеей, предлагала сыграть в «ледяные салки» с оживлёнными ею же неуклюжими, но быстрыми снежными големами. Она хохотала, уворачиваясь от их лап, превращая тренировку в хаотичный, но веселый праздник.       Она даже наваяла в порыве чистого вдохновения собственную, сложную полосу препятствий изо льда — скользкие горки, раскачивающиеся мосты из сосулек, ловушки, выстреливающие снежками. Покрыв их поверхность после тренировки следами импровизированных атак — сколами, царапинами и причудливыми узорами, рассказывающими историю их боя.       Наоми учила её отрабатывать удары по созданным одним её выверенным жестом мишеням правильной геометрической формы — кубам, сферам и пирамидам, парящим в воздухе. Каждый удар должен быть рассчитан по силе, траектории и точке воздействия. А Касуми эффективнее и веселее училась в динамичном спарринге с ней, полагаясь на рефлексы и мышечную память, превращая тренировку в танец-поединок, где каждый блок и выпад был импровизацией.       Но это различие в методах лишь ещё больше сближало их. Ведь в пылу схватки они говорили на одном языке — действия, движения и мгновенного принятия решений.       В то время как Хошино, устроившись на подоконнике с пледом и кружкой какао, была их самым милым, поедающим печеньки зрителем и болельщицей. Она подбадривала обеих, не выбирая любимчиков.       Хотя, Наоми порой могла быть строгой и непреклонной. Особенно когда дело касалось конкретных результатов и думания головой, а не только телом. Она могла резко остановить поединок ледяным барьером, если Касуми действовала слишком безрассудно. «Остановись. Подумай. Почему ты выбрала именно эту атаку? Какая была цель? Ты оставила себя открытой. Мысли, Касуми, всегда мысли! Принимай все решения холодным разумом.»       Наоми изначально пыталась вложить в неё железную дисциплину как воду в сосуд, пока не поняла простую истину, что Касуми — бурная река, и ей нужно русло для направления своей силы.       Касуми знала, все это — каждая критика, каждое упражнение — для её же блага. Старшая сестра желает ей только добра и безопасности. Она — «ледяной часовой механизм»: перфекционистка до мозга костей, где каждое движение и мысль — винтик в отлаженном механизме. Касуми — «метель»: стихийна, временами непредсказуема, прекрасна в своей мощи и беспощадна в гневе. Впрочем, последние оба пункта — прекрасная и опасная, в полной мере относились к каждой из сестёр, только проявлялись по разному. Их совместные тренировки поначалу были попыткой заключить необузданную метель в рамки механизма, но в итоге механизм начал медленно но верно подстраиваться под метель. Создавая симбиоз и баланс.       Эрик, возлюбленный Наоми, знал о демонической природе своей девушки с самого начала. И Наоми, всегда такая сдержанная и закрытая, могла быть с ним откровенна так, как ни с кем другим. Он был её гаванью, где можно укрыться от бури долга и ожиданий. Хотя, официально парой они в то время ещё не были, Касуми своими детски-точными инстинктами знала, что между ними что-то есть, вот и звала про себя их так.       Как-то раз, вновь сидя на их крыше, Наоми рассказала страшную историю о том, что Эрик недавно потерял свою правую руку не в драке и не из-за инцидента, а заплатив ужасную цену. Он, как и они, попытался вернуть свою мать к жизни, нарушив закон мироздания и равноценного обмена. Её ему буквально оторвали, вырвали с мясом и хрустом чёрные руки, возникшие из ниоткуда. Жизнь за жизнь. Хотя… тут скорее применимо слово «пожирание», стирание из существования.       Он заплатил по счетам сполна, как это ранее случилось с ними обеими, в такой же проклятой ситуации. Касуми никогда не забудет эти извивающиеся, чёрные, словно кожа на них обуглилась в адском пламени, конечности с маленькими, словно детскими, ладошками. эти штуки… обжигающие прикосновением небытия пальцы. Вылезшие, извергаясь, из черноты за гигантскими вратами, с изображением рун и мирового древа, служившими разломом или даже проходом между мирами. Куда ни одно живое существо не смело заглядывать, а нога человека ступать. Тогда она окончательно поняла, что мир — это не только игры и мультики, а место, где можно потерять очень многое.       Наоми тогда было не до жажды или еще чего-то в этом роде. Её мир сузился до одной точки — до искаженного болью лица Эрика и ужасающей раны на его плече. Он потерял руку до самого плечевого сустава, из разрубленной плоти хлестала алая артериальная кровь, угрожая унести его жизнь за считанные минуты.       Ей пришлось приложить все свои силы, знания и хладнокровие, чтобы он не умер от массивной потери крови прямо у нее на глазах. Так что на смену всем лишним и мешающим эмоциям пришёл буквально холодный расчет.       Она использовала свою врожденную магию в качестве экстренной криотерапии. Прижгла рану концентрированным морозом, что мгновенно превратил сочащуюся жидкость в алый лед. Заморозила поврежденные сосуды, запаяв их пробками, заодно блокировав и нервы, лишив это место любой чувствительности.       Этакая анестезия, дабы остановить смертельное кровотечение, не причиняя при этом и без пребывающему в состоянии болевого шока Эрику новые страдания. И избегая обморожения жизненно важных тканей.       А созданный ею иней покрывший рану тонким стерильным слоем, послужил для дезинфекции, имея антисептические свойства. Как-никак, их магия не только оружие для войны, но и многофункциональный инструмент для спасения жизней. Что Наоми и доказала в тот день.       Она знала каждую точку давления, каждую артерию, каждый нерв — не только из учебников по анатомии, но из практики боя. Большим пальцем давила на ключичную артерию. — …и первое, что ты должна помнить — не паниковать. Вдох. Выдох. Сердце не должно бежать впереди разума. — Голос Наоми был ровным, методичным, как на уроке стратегии, но в её гетерохромных глазах стояла тень того дня. — Артериальная кровь ярко-алая. Бьет пенистым фонтаном. Накладываешь жгут выше раны на два пальца. Сильнее, чем тебе кажется нужным. Затягиваешь до хруста кости. Боль — это лучше, чем истечь кровью. Не забывай про точки давления. Подключичная артерия. Здесь. — Она легонько прижала кончики пальцев к основанию собственной шеи, чуть выше ключицы. — Давишь до упора. Покупаешь время — секунды, которые решают все. Самые важные секунды в твоей жизни. Антишоковый набор… это звучит так по-книжному. На деле — это всё, что есть под рукой. Шок. Тело предает. Холодеет. Дрожит.Подними ноги свертком из одежды, своими руками, если надо, чтобы кровь прилила к голове. Используй собственное тело, чтобы делиться теплом. Прижмись, не бойся испачкаться. Твоё дыхание ровное и спокойное, даже если внутри всё кричит. Его паника — твоя смерть. Твое спокойствие — его жизнь. Бинты… — продолжила Наоми, и её голос впервые дрогнул, потеряв профессорскую бесстрастность. Она разжала и снова сжала кулак, глядя на свои ладони. — Они становились красными мгновенно. Тяжёлыми, тёплыми… живыми. Я меняла их снова, и снова, и снова. Мои руки… всё моё платье… лицо… всё было в нём. В его жизни, которая утекала сквозь мои пальцы. Я держала его за руку. Не только для… моральной поддержки. Пальцы на запястье. Пульс — он был таким частым и слабым, как крыло пойманной птицы. А он… он держал меня так сильно, что кости, казалось, треснут. Так сильно он цеплялся за жизнь. Типичный Эрик. — Наоми беззвучно рассмеялась, коротко и горько. — И знаешь что? Его хватка была такой яростной, что моё собственное тело ответило ему. Синяки, которые должны были появиться… они просто рассосались. Зажили сами собой. Мой дар… он проснулся на его боли. А потом… потом нужно было что-то делать. Настоящее. Постоянное. Я создала протез. Сначала магией — грубый, нестабильный каркас из инея. Он таял от его горячей кожи. Это было бесполезно. Недостаточно хорошо. Для него… должно было быть идеально. Я создала кинжал. Впервые не для боя, а для творения. — Наоми провела рукой по воздуху, и между её пальцами материализовалось лезвие из прозрачного льда, сияющее внутренним светом. — И начала вырезать. Каждый сустав, каждую фалангу, каждое крепление… Я должна была сделать его таким же, какой была его рука раньше. Я измеряла его вторую руку… — голос Наоми стал тише, почти шёпотом, полным странной нежности. — Запоминала каждый сантиметр. От плеча, которое всегда казалось таким мощным… до кончиков его пальцев. Шрамы на костяшках, которые остались от наших первых спаррингов… всё. Я вырезала память о его руке во льду.       Тишина стала густой, наполненной невысказанным. Касуми смотрела на сестру, и впервые по-настоящему понимала тяжесть короны, которую той предстояло носить. Это была не просто власть. Это была ответственность — резать, пачкать руки, нести на себе вес чужих ран. — Нао… — начала Касуми, но слова застряли в горле.       Старшая сестра встретила её взгляд, и тень ушла из её глаз, сменившись привычной твёрдостью. — Вот почему ты должна учиться, Кас. Всему. Даже тому, что кажется страшным. Потому что однажды чья-то жизнь может оказаться в твоих руках. И ты не имеешь права дрогнуть.       Она наклонилась к сестре и положила руку ей на голову, мягко потрепав её голубые волосы. — Ты сильная, — сказала Наоми. — Сильнее, чем думаешь. Просто помни об этом». — Скальпеля у меня не было, — она медленно подняла руку, и её пальцы преобразились: ногти удлинились, заострились, превратившись в когти с синеватым отливом, смертельно острые и прозрачные, как алмаз. — Пришлось импровизировать. Лёд и моя плоть. Комбинация оказалась… эффективной. Касуми тогда непроизвольно отшатнулась. Она смотрела на эти страшные, прекрасные когти, представляя, как они… — Щипцы… зажимы… всё изо льда, — Наоми сжала кулак, и ледяные инструменты возникли в её другой руке. — Одной рукой режешь, другой держишь. Всё должно быть стерильно. Мороз… твой лучший союзник. Он замораживает боль. Немного.       Она замолчала, её грудь едва заметно вздымалась. — Анестезии… не было. Только мой голос. — Её собственный голос сейчас звучал хрипло, сломано. — Колыбельная… одна из тех, что нам пела мама… «Спи, моя маленькая снежинка, пусть метель убаюкает тебя…» — Она пропела строчку шёпотом.       Касуми почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Она узнала эту колыбельную. Её сердце сжалось от боли за сестру, вынужденную использовать такое воспоминание как инструмент против агонии. — Параллельно… соединяла», — Наоми сделала точное, отточенное движение руками, будто сшивая невидимые нити. — Протез с нервами… с костью… с плотью. Чувствовала, как его тело бьётся под моими руками… Каждый мускул… каждый нервный импульс… волна боли… — Она закрыла глаза, и её веки задрожали. — Я вела его по краю. И себя тоже. — Потом… лихорадка. Он горел. Метался. Бредил… просил прощения у матери… Я почти не отходила. Меняла повязки… компрессы… Ледяная повязка на лбу таяла за минуты… Удерживала протез магией… чтобы не отторгался… чтобы не растаял… Каждая клетка его тела боролась с моим даром… а мой дар боролся за его жизнь. А внутри… внутри меня бушевало оно. Голод. Жажда. Учуять его слабость… его горячую кровь… — Её когти впились в её же ладонь, но не оставили следа — кожа мгновенно зажила. — Я придушила его. Силой воли. Загнала так глубоко… что оно боится теперь даже пискнуть. — Её губы искривились в подобии улыбки, в которой не было ни капли веселья. — Держу на коротком поводке. Как бешеного пса.       Внезапно Наоми стремительно закрыла расстояние между ними. Её руки, уже снова обычные, но холодные как лёд, схватили младшую девочку за плечи. Хватка была твёрдой, почти болезненной. — Слушай меня, Касуми, — её голос стал интенсивным, полным невероятной серьёзности. — Если однажды… встретишь своего человека. Того самого. Ты должна сказать ему. Поняла?       Ошеломленная девочка могла только молча кивнуть, её расширившиеся голубые глаза смотрели в разноцветные глаза старшей сестры. — Он имеет право знать, что любит мину, — прошипела Наоми, и её пальцы слегка сжали плечи сестры. — Мина может рвануть в любой момент. Не можешь сказать — напиши. Покажешь, если придётся. Любым способом дай понять, что проблема не в нём. Это не он… это — ТО, что в тебе. Ты — бомба замедленного действия.       Она отпустила Касуми, отступила на шаг, и её осанка вновь стала королевской, но лицо было искажено болью и знанием. — И иногда… иногда нужно просто держаться подальше. Даже если это разрывает сердце на части. Потому что иначе… можно уничтожить того, кого любишь больше жизни.

***

«Нет. Нет-нет-нет.» «Сначала — дыхание, Касуми. Дыхание льда», — прозвучал в памяти спокойный голос Наоми.       Касуми вдохнула через нос. Наполнив им лёгкие до предела, чувствуя, как напрягается диафрагма, а рёбра расходятся. Она замерла на четыре секунды. В тишине её сознания отсчитала каждую: «Раз… два… три… четыре…»       Затем её губы сложились в узкую щель, и она начала выдыхать. Очень медленно. Со свистящим, едва слышным звуком, будто выпуская пар. Она представляла это. Не просто думала — видела внутренним взором.       С каждым сантиметром выдыхаемого воздуха тот самый «огонь» в её груди и внизу живота — алый, требовательный — начал затухать, как костёр, залитый водой. Багровое пламя синело, темнело, сковывалось хрустальной коркой. Морозный туман стелился по её внутренностям, гася жар, принося болезненное, но желанное онемение. «Наоми смогла. Стояла над ним с окровавленными руками и пела колыбельную, пока её собственный демон рвался наружу. Она не сломалась. И я смогу. Я не подведу её. Не стану тем монстром, от которого ей пришлось бежать».       Она сделала ещё один вдох, уже чуть более ровный. Выдох — длиннее. Лёд внутри крепчал, сковывая остатки пламени. По её коже, на внутренней стороне запястий и на шее, выступили крошечные кристаллики инея. «Я не подведу его», — и это самое главное. Образ Коди с обнажённой шеей померк, сменившись другим: он улыбается ей своей редкой, по-настоящему счастливой улыбкой. Той, что заставляла её собственное сердце замирать не от голода. — «Не хочу его отпускать», — Она была готова на всё, лишь бы остаться рядом с ним, не роняя когтей.       Касуми встала в тени высоких сосен, вдали от шума лагеря и тёплого света костров. Прижав кулаки к солнечному сплетению. Глаза закрыты, но под тонкими веками быстрым бегом метались зрачки.       Она резко вдохнула, на этот раз не грудью. Её диафрагма опустилась вниз, заставляя живот мягко выпятиться вперёд. Задержка. «Четыре… пять…»       Медленный, управляемый выдох. Живот втянулся, будто прижался к позвоночнику, выталкивая из себя плохое. Со свистом, похожим на зимний ветер в ущелье, воздух покинул её лёгкие.       И снова. Вдох — живот округлился, как у спящего ребенка. Выдох — плоский, твёрдый, пустой. «Стена. Мне нужна стена.»       В пространстве её разума возник образ. Не просто метафора, а вполне осязаемая конструкция. Первый кирпич — огромный, грубо отёсанный из глыбы векового льда. Он встал на фундамент её воли с глухим скрежетом. Второй кирпич. Третий. Она «дышала» им в жизнь, каждый выдох добавлял новый слой, скрепляя их морозом, рождённым в её груди. «Кирпичик. Ещё кирпичик. Выше. Крепче.»       Она не замечала, как реальный мир вокруг неё начинал замирать. На её длинных, загнутых кверху ресницах, обычно чисто-чёрных, теперь висели крошечные кристаллики инея. Несколько распущенных прядей волос у висков побелели от изморози, став блестящими.       Трава у её ног, ещё недавно сочная и зелёная, с тихим шипением примёрзла к земле. Каждая травинка сковалась прозрачным саваном, склонившись. Лужица талой воды в паре шагов от неё перестала отражать звёзды. Её поверхность помутнела, покрылась плёнкой льда, которая на глазах густела и крепла, расползаясь от центра к краям мертвящими узорами.       Воздух вокруг Касуми заметно похолодел. Летний ветерок, долетавший сюда с поляны, закручивался вокруг неё, теряя тепло и превращаясь в холодное дуновение. От неё исходила аурия зимней стужи, невидимое сияние мороза. «Он — не еда. Коди Орион Вейл. Он — лучший друг.»       Тот, кто все еще иногда неловко тыкает её в бок, чтобы развеять тревогу. Тот, кто закрывает её спиной от насмешек, даже когда его собственные колени дрожат. Он её убежищем, самый верный союзник в этом чужом мире. Он —… ее истинная любовь. Знание, высеченное в самом её существе. Он её Атлантида. Мифический, прекрасный, потерянный и обретённый вновь континент её души. Та частью, о существовании которой она даже не подозревала, пока не нашла его. В существовании которой сомневалась и в то же время боялась. «Хоть эта цивилизация и затонула.»       Они оба были обломками. Он — своего прошлого, своего имени, своей семьи. Она — своего клана, своей природы, своего предназначения. Они оба несли на себе груз утрат, который мог бы утянуть на дно любого. «Ему я потонуть не дам».       Она будет его щитом. Его опорой. Его воздухом. Даже если сама будет держаться на плаву из последних сил. Инстинкт — ложь. Голод — враг. — Она мысленно выплюнула эти слова, как отраву. — Его нужно защищать любой ценой.       Ценой её рассудка. Ценой её покоя. Ценой её собственной природы, если потребуется. Она готова заплатить её.       Инстинкты — змей, обвивающийся вокруг змея познания. «Вкуси, и ты станешь как богиня. Удовлетворишь свою природу». — Шепчет он. Он сулил могущество, обещал, что жгучая боль в животе сменится блаженством, что её истинная сущность наконец восторжествует.       Коди — яблоко. Совершенное, запретное, румяное. Одно прикосновение губами к его коже, один укус — и мир перевернётся. Она познает всё — и боль, и экстаз, и власть, и утрату. Но это знание будет проклятием.       Его вкушение приведет к её изгнанию из Рая. Но её Раем был не мифический сад. Им был его смех, его доверие, его рука в её руке. Тёплота в его зелёных глазах, который он берег только для неё. Вкусив его, она навсегда убьёт этот свет. Она будет изгнана из его сердца. И это будет ад пострашнее любого другого.       И она не хочет быть как Ева. Или как Каин. Который убил своего родного брата из зависти и гнева. Гнев был частью её голода. Зависть — к его человечности, к его способности жить без этой вечной внутренней войны — тоже. Она не поднимет на него руку. Не станет его Каином. Она дракон, стерегущий своё сокровище.       Холодная земля впивалась в колени Касуми сквозь тонкую ткань шорт. Где-то вдали, за стеной деревьев, горел костёр. Её руки медленно поднялись перед грудью. Пальцы сплелись в сложный, отточенный годами жест. Мизинцы и большие пальцы скрестились, образуя подобие снежинки. Это был её детский щит. Жест, которым она когда-то, забираясь под одеяло, прогоняла воображаемых монстров из-под кровати. Сейчас он казался смешным, наивным. И единственным, что у неё осталось. «Отец…» — мысленно позвала она, и перед её внутренним взором встал образ Хару — человека с белоснежными волосами и добрыми, уставшими глазами. — «Помоги мне. Дай силы не поддаться. Я не хочу причинять боль тому, кого люблю.»       Она запрокинула голову к ночному небу. «Матушка… — сердце сжалось от знакомой, тупой боли утраты. — «Прости меня за мою природу. Прости за то, что во мне есть та же тьма, что забрала тебя. Научи меня быть сильнее её.» — Святая Дева Мария… Матерь всех страждущих… — её голос был поломанным шепотом ребёнка, ищущего утешения. — Внемли мне, грешной. Укрой своим покровом не только меня, но и его. Отгороди его от меня… от чудовища во мне.       Она обращалась ко всем, к кому только могла. К древним духам льда и снега, что текли в её жилах. К забытым богам своих предков. К вселенской силе добра. Её вера была лоскутным одеялом, собранным из обрывков знаний, детских сказок. Ведь мир куда больше чем кажется, и не ограничивается лишь христианством или католицизмом. — Высшие существа всех миров и всех вер… Услышьте меня. Оградите меня от этого искушения. Этот мальчик… он не жертва. Он — моё сердце. Заберите мою силу, мою магию, мою природу… но оставьте ему жизнь. Не дайте мне стать его убийцей.       Она оставалась на коленях, беззащитная и величественная в своей мольбе, маленькая девочка в слишком взрослом мире, сражающаяся с самым страшным монстром — Мать-прародительница. Чьи жилы были реками из льда и огня… укроти во мне эту бурю. Та, что знала и страсть, и жертву… напомни мне о долге. Не о праве сильного, а о долге любящего. Пречистая Дева, научи меня любви, что не требует владения. Не сжимает в кулаке, а раскрывает ладони. Научи меня любить так, чтобы отпускать, а не поглощать. Отец, дай мне своей человеческой слабости. Ибо она сейчас сильнее всей моей силы демона. Дай мне той уязвимости, что позволяет просить о помощи. Дай страха, что заставляет ценить каждое мгновение жизни… его жизни… Мама… если ты можешь слышать меня сквозь вуаль миров…если частичка тебя осталась в этом ледяном сердце… помоги мне… Просто… будь со мной. Дай мне знать, что я не одна в этой тьме.       Её молитва, начатая шёпотом, набирала силу, обретая формальность и вес декрета. — Услышьте меня, хранители древних клятв и судьбы! Оградите меня от соблазна плоти, от огня, что пожирает разум! От блуда души, что ослепляет сердце!       Она не просто молилась — она приказывала высшим силам, как будущая правительница, чей долг — защищать. — Даруйте спасение ему, мальчику с глазами цвета весеннего леса! Пусть моя любовь будет ему щитом, а не надгробным камнем! Я не Ева, что поддалась змеиному шёпоту! Я — страж этого хрупкого Рая, и я не впущу в него тень! И если моя плоть горит от желания, то знайте — душа моя чиста перед ним! Силы небесные и поднебесные, внемлите! Это не мольба ребёнка — это воля принцессы Локсар!       Она резко разомкнула руки. Ногти на её пальцах удлинились, заострились, превратившись в голубоватые, прозрачные когти. Она протянула руку и схватила лежащий рядом камень, начав выводить на его поверхности защитные руны. Лёгкий скрежет наполнил воздух — это её коготь высекал искры и чертил древние символы оберега, изгнания и чистоты. Годы тренировок и учёбы не прошли даром.       Затем она поднесла собственное запястье к губам. На миг её глаза плотно сжались. Раздался тихий, влажный звук, и алая с голубыми прожилками кровь выступила на бледной коже. Она наклонилась и, используя собственную кровь как чернила, а палец с когтем — как перо, начала чертить на земле вокруг себя круг.       Она двигалась на коленях, её растрепавшиеся волосы касались земли. Каждая капля, падая на почву, шипела и застывала крошечным рубином, вплетаясь в сложный узор из рун и символов. Это была печать. Языческий обряд отречения и защиты. — Силой крови моей и воли, запечатываю обет! — прошептала она, замыкая круг. — Ничто не войдет сюда. И ничто… ничто из этого… не выйдет наружу.       Она завершила ритуал, опустившись в центр нарисованного круга. Её грудь тяжело вздымалась, кровь сочилась из запястья, окрашивая перчатку в тёмный цвет.       Касуми сжалась в клубок, её колени подтянулись к подбородку, а руки, сплетённые в жесте «снежинки», прижались к груди. Она медленно раскачивалась вперёд-назад, словно пытаясь укачать бурю внутри себя. Воздух вокруг сгустился, словно в древнем храме, где каждое слово, произнесённое шёпотом, эхом отзывалось под сводами. — Укрепи мой разум. Очисти моё сердце. Не позволь моей руке подняться на него. Не дай мне поддаться этой… страсти. Этой песне сирены, что зовёт на погибель.       В памяти всплыли страницы старой книги. Иллюстрации, на которых хитрый Одиссей, привязанный к мачте, слушал губительное пение, но не мог поддаться ему. — Дай мне быть привязанной к мачте, как он, верёвками воли. Чтобы слышать, но не иметь возможности свернуть с пути.       Она всегда восхищалась не только приключениями Одиссея, но и его умом. Его способностью обманывать чудовищ, использовать хитрость там, где сила была бессильна. Любовь к Пенелопе и тоска по дому горели в нём ярче любого искушения.       Теперь и ей предстояло стать хитрой. Не сражаться со своим демоном в лоб — это бесполезно. А обмануть его. Запереть глубоко внутри, спрятав за семью печатями молитв и обетов.       Её раскачивание замедлилось. Дыхание выровнялось. В глазах, подёрнутых влажной пеленой, вспыхнул огонёк не только надежды, но и своеобразного расчёта. Она не просто молила о спасении — она разрабатывала стратегию. План битвы против самой себя.       И в этой тихой, отчаянной схватке, её любовь стала не уязвимостью, а самым сильным доспехом. А хитрость — самым острым мечом.       Касуми сжала веки, и перед ними вспыхнула новая картина. Она стояла на палубе корабля, который рассекал волны из чернильной тьмы. Её руки оттянуты назад и прикованы к высокой, мачте цепями, сплетёнными из чистого льда. Они парализовали каждое её движение. Каждое звено сияло голубым светом, отражая её искажённое от усилия лицо.       На ближайшей скале, о которую с шипением разбивались пенные волны, сидел он. Силуэт был его — тот же овал лица, тёмные растрёпанные волосы, падающие на лоб. Но поза была чуждой — развязной, соблазнительной. Сирена в обличье Коди облизывала губы, и её — его — голос полился над водой. Он был похож, но искажён, как эхо в пещере — тот же тембр, но с металлическим, ядовитым под тоном, от которого заходились мурашки по коже. — Ка-су-ми… — пропело создание, растягивая её имя на три сладостных, коварных ноты. Оно чарующе улыбнулось — широко, открыто, с неестественным блеском в глазах. Улыбкой, которую настоящий Коди никогда бы не подал. Его улыбки чаще были скупыми, сдержанными, больше улыбками глаз, и оттого бесценными.       Сирена поманила её пальцем, изящным и плавным жестом, призывая прыгнуть за борт в тёмные воды. Иди ко мне, — говорил этот жест, — я — всё, чего ты желаешь. Нет, — мысленно простонала Касуми, пытаясь отвернуться, но ледяные цепи не давали. Настоящий Коди не Казанова. Он… он краснеет, когда я беру его за руку. Он прячет лицо в куртку, чтобы скрыть улыбку. Он не манит, он… стесняется. Увидь девочки эту улыбку — они бы с ума посходили. Вмиг попадали к его ногам. — промелькнуло у неё с внезапной, ревнивой остротой. Но я никому не позволю её увидеть. Она… моя.       Голос сирены лился и лился, обволакивая, обещая. Он пел о вечности, о страсти, о наслаждении. И хотя Касуми обожала каждый звук настоящего голоса Коди — его хрипловатый смех, его сварливое ворчание, его редкие тихие слова, — эта подделка вызывала тошноту. Она не хотела слышать его пение таким — фальшивым, ядовитым. Заткнуть уши! — пронеслось в её голове отчаянной догадкой. — Воском! Чем угодно!       И тут её взгляд упал на её собственные руки, сжатые в жесте «снежинки». Лёд. Её стихия. Хитрость, а не сила. Я — Одиссей. «Никто». Мореплаватель. И я должна вернуться к своей Пенелопе.       Её Пенелопой был он. Настоящий. Тот, кто ждал её не с распростёртыми объятиями искушения, а с колкостью, сарказмом и самой верной преданностью, на какую только был способен. Знание истинного имени даёт силу. Его имя — Коди. А моё… моё — страж.       Она должна быть стойкой. И хитрой. Как её герой. Она снова сосредоточилась на жесте «снежинки», представляя, как лёд с её пальцев растёт, превращается в сверкающие пробки, затыкая ей уши, заглушая пение. Она не будет его слушать. Она будет слушать только тишину внутри себя и память о его настоящем голосе. — Избавь от лукавого… — выдохнула она, и губы её обожгло, будто она выпила кипятку. — От этого шквала… что выжигает изнутри…       Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как под тканью топа бешено колотится сердце, а в животе пылает тот самый «грех», грозящий испепелить её саму. Ей казалось, что рёбра вот-вот треснут от напряжения, а кожа обуглится. — Он отправит меня в Ад. Сожжет мою плоть и кости… разорвёт изнутри…       Она представила себя деревом в лютый мороз — вот-вот раздастся оглушительный хруст, и она расколется на тысячу осколков.       Дрожащей рукой она схватила голубой камень на своей шее. Поднесла его к губам и крепко прижала, как верующие прикладываются к распятию. «Вот он, мой «переходный возраст», — пронеслось в голове. — У других прыщи, перепады настроения, а у меня — кровь на губах. У них — первая любовь, а у меня — первый каннибализм.       Она с завистью представила обычных девочек — их страхи перед экзаменами, их мечты о поцелуях под дождём. Её же мечты были окровавлены. Её фантазии вели к могиле, в которой лежал он.       Ведь она, как и все девушки в её семье, роза с шипами. Шипы нужны розе не только для защиты от других. И её шипы направлены внутрь. «Черта. Главное — не переступить черту. Не позволить «этому» стать громче, чем мой собственный голос. Не забыть своё имя, своё сердце. Я Касуми Локсар. Я наполовину человек. И я выбираю человечность».       И вдруг в памяти, словно луч света из другого измерения, всплыл смех. Детский, звонкий. Две маленькие девочки с одинаковыми голубыми волосами, у одной короткие, у второй в длинных хвостиках, серьёзно смотрят друг на друга и, обнявшись, клянутся: «Клянёмся быть хорошими принцессами!»       Коди прислонился к стволу сосны, запрокинув назад голову и прикрыв глаза. Руки раскинуты, ладони развёрнуты к небу. Он практически «расплылся» по очертаниям дерева, отдав себя на волю случая. Его дыхание вырывалось из полуоткрытого рта с тихим, сиплым звуком. Касуми слышала его даже на расстоянии.       В её голове невольно возникло сравнение мальчика с Ифигенией. Девушка в белых, струящихся одеждах, с руками, скрученными за спиной. Её глаза закрыты, губы беззвучно шепчут молитву, а над ней склоняется фигура жреца с изогнутым ножом, лезвие которого холодно блестит в свете факелов. Та же беззащитность. Та же отстранённая красота перед лицом неминуемой гибели. Или даже античной статуи.       Его губы были сухими и потрескавшимися. На нижней выступила микроскопическая, темно-алая капелька. Она медленно набухала, готовая сорваться и скатиться вниз. Тёмная, некогда свободная, впитала в себя пот как губка, прилипла к телу как вторая кожа. Обрисовывая его худощавую фигуру и каждый изгиб. Рёбра, лопатки, тонкая, почти девичья талия.       Но это худоба не та, что сейчас у неё. Это худоба быстро растущего и вытянувшегося мальчика-подростка, который еще не набрал мышечную массу. Потому оно такое угловатое и немного несуразное. Это также делает его образ подсознательно более «съедобным». Его легко сломать, легко… уничтожить, даже того не желая.       Ткань футболки на его спине и боках потемнела от пота, превратившись в мокрые, почти чёрные пятна. Они медленно расползались как чернильные кляксы на промокашке, сливаясь друг с другом в единое влажное поле. Самое большое пятно, широкое и интенсивное, распласталось между лопатками — свидетельство тяжести рюкзака и неумолимого солнца, что часами пекло его спину.       С гримасой лёгкого отвращения Коди судорожно дёрнул за воротник футболки, оттянув его вперёд. Это был не кокетливый жест, а чисто физиологическая, отчаянная попытка поймать малейшее движение воздуха, хоть как-то охладить разгорячённое тело. Ткань обвисла, обнажив влажный участок кожи на шее и ключицах. На Касуми этот жест произвёл оглушительное впечатление. Ей показалось, будто он нарочно, с глупой бравадой, снимает последние доспехи, открывая взгляду самые самые важные артерии.       На его шее, в ямочке у основания горла, дрожали и переливались крошечные капли пота. Они скатывались с линии волос на затылке, оставляя мокрые дорожки по смуглой коже, и устремлялись вниз, словно ручейки, находящие своё устье в этой самой маленькой впадинке. Она стала магнитом для её взгляда. Касуми не могла оторваться от этого микроскопического «озера», которое пульсировало в такт его дыханию и медленно наполнялось. «Он так рано снимает защиту, не зная, что враг всё ещё рядом.»       Его «доспехи» не из металла, а из простой хлопковой ткани и бдительности. И то, и другое он сейчас сбросил, поставив себя на грани.       Даже в состоянии полного изнеможения он казался подсвеченным изнутри. Мягкие лучи заходящего солнца цеплялись за его влажные волосы, очерчивали золотым контуром профиль, заставляли кожу сиять, как перламутр. Капли пота на его шее и висках сверкали с неприличной, вызывающей яркостью, словно рассыпанные бриллианты. Это была та самая, неестественная, потусторонняя красота, что заставляла героинь «Сумерек» терять голову. И Касуми понимала их как никогда.       В любой другой ситуации она бы уже металась вокруг него, суетясь, как растревоженная наседка: принесла воды, обмахивала сложенной в веер картой, поправляла волосы на лбу, ворча на его неосторожность. Её ненаглядный. Её по-человечески хрупкий, глупый мальчик. Но сейчас её забота была заточена в ледяную ловушку страха.       Он же, почувствовав на себе её пристальный, взгляд, замер. Его дыхание старательно выровнялось. «Не беспокоить. А то сидит, смотрит. Надо вести себя потише». — Он искренне полагал, что проблема в его шуме и неуместной суете. Он и представить не мог, что в её голове уже пронеслась целая калькуляция: угол атаки, необходимая сила, точное количество клыков, которые нужно выпустить, чтобы перегрызть горло быстро и почти беззвучно.       Мимо, шаркая по земле стоптанными мокасинами, прошла пожилая волчица в человеческом облике. Её цепкий, жёлтый взгляд скользнул по распластанному ведьмаку, и она фыркнула, бурча себе под нос сиплым от возраста голосом: — Молодёжь нынче… Сто метров от ворот — и уже на том свете. Эх, мы были в её годы крепче! — Она покачала седой головой и поплелась дальше, к общему костру.       Коди лишь молча проводил её взглядом, едва заметно приподняв одну бровь. «Вообще-то, мы бежали без остановки три часа, спасаясь от моей полоумной матушки, бабушка, — промелькнуло у него в голове саркастическое, но слишком уставшее для озвучивания, оправдание. — Но спасибо за поддержку». «Боже, сделай так, чтобы он просто отошёл в тень. Услышь хоть одну мою молитву сегодня.»       И затем она начала бормотать себе под нос одними губами: — Шестью восемь — сорок восемь. Семью семь — сорок девять. Водород, гелий, литий, бериллий…       Если её разум сможет удержаться на этих якорях логики и порядка, значит, она сможет удержать всё. Но по закону подлости, известному своим чёрным юмором, её защитные барьеры дали трещину. На сей раз это был не постепенный натиск, а внезапный, сокрушительный прорыв плотины. Мысли и образы хлынули в сознание штурмом, прорывом блокады. И не просто абстрактное «сделать кусь». Слишком реально и объемно. Слишком объёмно. На уровне тактильных галлюцинаций: упругое сопротивление кожи под её губами, податливое. Обжигающе-сладкий вкус, наполняющий рот. Звук — короткий, сдавленный, похожий больше на удивлённый выдох, чем на крик, который застревает где-то глубоко в горле и обрывается.       Её особое зрение, дар демонической крови, включилось само по себе, без её воли. Плоть Коди стала для неё матовым, полупрозрачным стеклом. Сквозь неё проступала пульсирующая, живая карта его тела. Вены и артерии — мерцающие тропинки, манившие к источнику. Она видела, как бешено колотится его сердце, перекачивая ту самую жизнь, которую ей так отчаянно хотелось… попробовать.       И это сияние… Оно было не алым, а благородным нефритовым, с вкраплениями золота — следствие его ведьмовского наследия. Камень защиты светился сейчас внутри него, как маяк для хищника. Этот призрачный зелёный свет отражался в её голубых глазах, делая стеклянными и бездонными.       И расстояние. Всего три метра. Для её сверхскорости это меньше, чем мгновение. Мысленно она уже отмерила его не шагами, а мышечными сокращениями: один толчок, короткий прыжок, взмах руки. Это ближе, чем когда-либо. Ближе, чем в момент их первого поцелуя. Чем в самых её смелых кошмарах. Это расстояние вытянутой руки. «Три. Метра. Три. Метра.»       Внутренний голос зазвучал в её сознании, словно её собственные мысли, но с чужеродной ноткой. Он не приказывал, а соблазнял, предлагая самый простой путь. «Просто коснись. Всего лишь прикоснись. Что в этом плохого? Это же просто касание. Кончиками пальцев.»       Голос выстраивал идеальную, неопровержимую цепочку оправданий, паразитируя на её самых светлых чувствах. «Ты же любишь его. Разве не хочешь ощутить его жизнь по-настоящему? Прикоснуться к самой её сути?» — Он подменял понятия, превращая желание поглотить в жажду близости. — «Присвой её. Слейся с ней. Стань с ним единым целым.» «Кровь и плоть — это всего лишь проводники. Сосуды. Ты же хочешь не их. Ты жаждешь того, что внутри. Человеческую душу.»       И в этом заключалось самое страшное табу. Это не просто удовлетворение голода — это святотатство. Мародерство. Переход последней, немыслимой границы. «А ведь интересно, какого это, — искушал голос, апеллируя к её любознательности и интеллекту. — «Узнать на вкус душу любимого человека. Это же запретное знание. Абсолютная власть. Абсолютная близость.» «И потом ты остановишься. Всего глоток. Один миг. И всё. Ты утолишь жажду и сохранишь контроль.» — Это была та самая, знакомая всем зависимым лживая логика — «только попробовать», «только один разок». Иллюзия того, что можно прикоснуться к бездне и не упасть. «Стань причиной этого затухания. Погаси эту звезду.»       Слова «убить» даже не прозвучало — оно было слишком грубым и приземлённым. Её демоническая природа эстетизировала насилие, облекая его в образы прекрасного увядания, почти поэтичного угасания. Она сама не заметила, как её рука, уже не совсем человеческая, протянулась вперёд, в его направлении. Лишь когда её мышцы были готовы к броску, а когти блеснули в закатном свете, она осознала этот жест. Сжала пальцы в кулак, вонзив острия себе в ладонь. Со звуком звук шклинь, будто от возвращаемого в ножны клинка. Она с силой прикусила собственную губу. Вкус её крови с лёгким привкусом кобальта и стужи, заполнил рот. С её стороны донёсся сдавленный хруст — зубы сжались слишком сильно. И тут же короткий, заглушённый стон, больше похожий на всхлип. Из разбитой губы выступила одна-единственная капля. Алая с мерцающими голубыми прожилками, она медленно, словно нехотя, скатилась по её подбородку и упала на высохшую хвою у ног, оставив крошечное, тёмное пятно.       Она метафорически отдернула руку от обжигающего пламени, но не отступила. Это маленькая победа, но битва ещё не окончена.Мысли продолжали осаждать её сознание. «Он такие красивые… его ключицы,» — нашептывал внутренний голос, и её взгляд снова и снова возвращался к этим изящным линиям. Они напоминали изогнутые ручки древней вазы, которую так и хотелось охватить ладонями. — «Сжать их пальцами. Почувствовать, как под ними бьётся жизнь — горячая, трепетная, такая хрупкая. И… оборвать её.» - Это желание было похоже на извращённое, доведённое до чудовищной крайности объятие — не приласкать, а присвоить.       Она плотно закрыла глаза, словно выключая поврежденную программу. «Раз…» — в темноте за веками плясали остаточные образы — пульсирующие нефритовые дорожки. — «Два… Три!»       Она резко распахнула глаза, заставив себя перефокусироваться, словно перекалибровывая оптический прицел, сбившийся на цель. «На счёт три я увижу его. Настоящего. Не еду. Не добычу. Его. Коди.»       Касуми сжала веки, пытаясь силой воли переключить режим восприятия и линзу. Нет, она не позволит себе смотреть на него через призму влечения — этого вульгарного, животного импульса. Это обесценивание. Превращение Коди в объект, функцию, средство для утоления голода. Она ненавидела это в себе. Он же в первую очередь личность. Субъект.       Она заставила себя увидеть его иначе. Через призму романтики, которую она впитывала из пожелтевших страниц книг, что прятала под подушкой. Как смотрели на своих возлюбленных героини Джейн Остин — с трепетным благоговением, видя не только физическую форму, но и личность, ум, душу. Как Элизабет Беннет видела в мистере Дарси не только гордого аристократа, но и человека, способного на глубокую, преображающую любовь. Или как Кэтрин Эрншоу — страстная, запутавшаяся Кэти — всё же находила в Хитклифе не только бурю разрушения, но и родственную, израненную душу.       Как поступила бы идеальная, благородная героиня? — этот вопрос стал её якорем. Такая героиня не жаждала бы обладания. Она восхищалась бы силой его духа, которая светилась даже сейчас, в его изнеможении. Она заметила бы, как он, даже теряя силы, старается дышать тише, чтобы не беспокоить её. Она увидела бы в его худобе не «съедобность», а следствие тяжёлого пути, который он прошёл, и её сердце сжалось бы от сострадания, а не от голода.       Она представила сцены из старомодных чёрно-белых фильмов, где любовь выражалась во взглядах, полных смысла, в лёгких прикосновениях кончиков пальцев к руке, в словах, полных уважения и преданности. Нормальная любовь. Та, что строится на взаимном уважении, а не на потреблении.       Её внутренний диалог, отчаянный и искренний, продолжался, как у любой двенадцатилетней девочки, ищущей опору в мире, который слишком сложен. «Элизабет Беннет и Дарси.» Да, они преодолели гордость и предубеждения. Но разве её собственная демоническая природа не была самым большим предубеждением из всех? И разве её гордыня — вера в то, что она может контролировать это — не нуждалась в смирении? «Аттикус Финч.»       Пусть его любовь была отеческой, но она была образцом моральной стойкости и защиты. Ведь идеал может быть не только романтический, но и нравственный.       Затем в памяти всплыли Ромео и Джульетта. «Нет, у них всё кончилось… печально. Дружным самоубийством. И Гамлет тоже… О, это ещё хуже. Я не хочу быть Гамлетом. И не хочу, чтобы Коди был моей Офелией.»       Любовь там разрушили месть, безумие, и снова смерть. «Бедная Офелия.»       Перед её мысленным взором возник образ: прекрасная, потерянная девушка в воде, её платье распускается вокруг нее как лепестки, а в руках зажаты цветы.       Она не заслужила ни безумия, навеянного чужими интригами, ни холодной речной воды. Пусть даже её образ вдохновил тысячи картин и стихов — это ужасная цена.       Её любовь не должна быть ядом. Не должна нести разрушение, безумие и смерть. Она должна быть подобна силе Аттикуса — щитом, а не мечом. Как у Дарси — преодолением, а не падением. «Наверное, это не лучшие произведения для примера.» — с лёгкой укоризной подумала она, перебирая в памяти трагические финалы. В её воображении всплыли призрачные тени Ромео с флаконом и бледная Джульетта с кинжалом. — «Но ведь какая-никакая романтика в них все равно есть.»       Там были балконы, клятвы при луне, отчаянная преданность — то, от чего замирало её собственное сердце, даже если всё закончилось катастрофой. «Будет возможность — и я поищу в интернете произведения про любовь с менее… кхм… грустным концом.» — В её голове тут же возник почти комичный образ: она лихорадочно пролистывает сайты с отзывами, ища спойлеры о выживании главных героев. — «Чёрт, мне нужен гид по романтической литературе с индексом выживаемости главных героев. Выше восьмидесяти процентов, пожалуйста».       С этим намерением её восприятие окончательно сместилось. Вместо того, чтобы заострять внимание на открытых участках кожи и манящих ключицах, её взгляд и мысли — утонули в деталях. В его длинных, тёмных ресницах, которые сейчас лежали на щеках, как мокрые от дождя крылья бабочки. Символ его беззащитности, его юности, всего того, что она хотела охранять.       Линии челюсти. Ещё детская, но обещающая стать решительной. Оттенок его кожи — непостоянный, то бледный от усталости и жизни в тени, то чуть более тёмный, намёк на наследство отца. Не настолько, чтобы назвать её поцелованной солнцем. Это не была оливковая или медовая кожа — просто лёгкий, едва уловимый золотистый под тон на фоне общей бледности, как будто кто-то провёл по нему кистью с самой светлой охрой.       Как и кошачий разрез глаз. Она представила, что рисует его портрет. В её воображении возник альбом, и её рука (настоящая, без когтей) водила бы по нему графитным карандашом. Лёгкий скетч. Она бы прорабатывала каждую деталь с вниманием терпением влюблённого художника: тень, которую отбрасывают те самые ресницы на его скулы, точный изгиб губ, обычно поджатых, а сейчас расслабленных, лёгкую асимметрию бровей. Шуршание карандаша по бумаге стало бы успокаивающим, противоположным хаосу внутри.       Касуми заставила себя окунуться в память, в самое начало. Она вспомнила первые дни, когда он был для неё не добычей, а… назначением. Работой. Обязанностью. Ведь она была его телохранителем. Он вёл себя как настоящий бука — грубый, замкнутый, отгороженный стеной сарказма. Она тогда искренне считала его избалованным мальчишкой, который язвит от скуки и избытка родительского внимания. Никакого намёка на прекрасного принца, которого можно боготворить. Скорее на колючего ёжика, который фыркает и показывает иголки, едва кто-то приближается.       По крайней мере, на первый взгляд. Он всем своим видом кричал: «Мне не нужна нянька! Отстань!»       Его мнимая независимость, эта подростковая броня из напускной крутости, тогда здорово её раздражала и вызывала полное непонимание. Почему я вообще хочу помогать ему? Защищать? Стать другом? — терзалась она. — И как у такого милого и доброго человека, как мистер Эйден, мог вырасти такой… кактус?       Но потом случился тот самый, едва уловимый сдвиг. Он сделал шаг навстречу. Не большой, не грандиозный — крошечный, почти невидимый. Он приоткрыл дверцу в свою крепость, и комнату, и её поразило то, что она увидела внутри. Не избалованность, а уязвимость. Не грубость, а боль. И его красота, которую она раньше игнорировала, предстала перед ней во всей своей завораживающей силе — и внутренней, и внешней. Ей пора об этом заново вспомнить.       Как солнце играет в его волосах, придавая им синеватый, вороний отлив. Похожий на переливы масла на воде. Как в той самой диснеевской песне «Hellfire», но… переосмысленной. Если бы эти чувства не были запретными и греховными, а возвышенными. Они должны быть похожи на «Ave Maria». Молитву, полную чистоты, света и просьбы о заступничестве. Не адское пламя, а священный огонь.       Эти чувства не дьявольское порождение, призванное искусить её. Нет, это что-то божественное. Дар, а не проклятие. Награда за терпение и готовность увидеть настоящего человека за маской.       Касуми перевела взгляд на Коди, и на мгновение её внутреннее зрение раздвоилось. Перед ней, как наложенный кадр, возник его «прошлый» образ: угрюмый, весь на пружинах, мальчишка с потухшим взглядом. На его плече сидел полупрозрачный чёрный кот — Билл, чьё присутствие она всегда чувствовала, как холодную тень. Тот Коди был живой крепостью, каждый камень которой кричал «не подходи».       И тут свет уходящего солнца, пробиваясь сквозь сосновые иглы, упал на «нынешнего» Коди. Лучи окутали его золотистым сиянием, создав вокруг его головы и расслабленных плеч мягкий, почти святящийся ореол, как на старинных иконах. Контраст был настолько разительным, что у Касуми перехватило дыхание. «Спасибо тебе. Просто за то, что ты есть. Что ты позволил себе стать таким — настоящим. И с этой благодарностью пришло осознание долга. Я должна буду тебе как-нибудь отплатить. За это доверие.»       И вдруг, совершенно неожиданно, в глубине её сознания зазвучала новая музыка. Мелодия из мультфильма «Король Лев» — «Can You Feel The Love Tonight». Касуми мысленно моргнула, смущённо удивляясь такому наивному и несерьёзному саундтреку для такого момента. Но затем она лишь пожала плечами, и тень улыбки тронула её губы. «А что? Всяко лучше, чем «Hellfire». Или «Ты гибель моя» Александра Маракулина.»       Из груди Касуми вырвался долгий, глубокий вздох, на выдохе слегка подрагивавший. Всё её тело, ещё секунду назад сжатое в готовности к броску, вдруг обмякло. Плечи, поднятые к ушам, расправились. Челюсти, стиснутые до боли, разжались, и она почувствовала лёгкую ноющую боль в скулах.       Советы Наоми… и правда сработали. Помогли ей почувствовать себя лучше. Она ухватилась за этот якорь и он вытянул её из пучины к берегу своей человечности.       Её взгляд упал на его руки. Длинные пальцы Коди бессознательно барабанили по колену. Такое простое, но столь человеческое движение. На их кончиках лёгкие заусенцы, а вокруг ногтей кожа обветрилась. Не идеальные руки принца из сказки, а живые руки мальчика, который много учился, писал, старался, ещё когда они жили в том особняке под опекой его отца. Вот она — связь, дарующая способность видеть его таким, каким зачастую не видит никто другой. Любовь не слепа. Он не объект. Не абстракция. Он Коди. Её Коди — Орион. Её человеческий, дышащий мальчик. «На заметку, когда прибудем в город, надо будет также купить ему мазь для рук. Простой тюбик с кремом.» — Чтобы потом заботливо втирать ему в эти пальцы с заусенцами.       Мысленно Касуми провела чёткую, яркую линию, разделяющую два совершенно разных чувства. «Любовь — это не голод. Желание быть рядом — это не жажда потребления. Его сердце бьётся в его груди, а не лежит на тарелке.»       Она всегда видела в нём нечто эстетичное, а не аппетитное. И сейчас она нашла идеальную метафору. Он был как картина в музее. Не просто изображение, а шедевр, перед которым нужно держать дистанцию. Уважительное, почти священное расстояние между зрителем и объектом искусства, позволяющее восхищаться.       И она не просто случайный посетитель. Она единственная, кто видит в этой картине все скрытые смыслы, все оттенки и полутона. Она и смотритель, оберегающий его покой, и самый преданный поклонник его сложной, неуловимой красоты.       Она не пытается стереть краску пальцами, чтобы почувствовать её текстуру на вкус. Не мечтает украсть картину со стены, чтобы владеть ею в одиночестве. Это было бы чистейшим вандализмом. Бессмысленным уничтожением прекрасного.       Её мысли обратились к Ван Гогу. К его «Звёздной ночи». Да, это был он — Коди. Та же буря эмоций, скрытая под поверхностью. То же вихревое движение мысли и чувства, которое со стороны могло казаться хаосом. Та же глубина, в которую хочется смотреть вечность, угадывая новые детали. Страсть, выраженная в каждом энергичном, неровном мазке. И невероятная, тревожная красота, рождённая из внутреннего беспорядка и боли. Картина, которую нужно принимать целиком, не пытаясь вырвать кусок.       Её внутренняя галерея пополнялась шедеврами, и каждый находил в нём своё отражение. Скульптура Давида Микеланджело. Да, в Коди была эта идеальная, отточенная мужская красота, даже в его угловатости. Сила, заключённая не в мускулах, а в стойкости духа, в совершенстве его неповторимой формы. Но к такому шедевру нельзя прикасаться с вожделением — только с благоговейным восхищением гением создателя, силой, породившей такую форму. И это нужно беречь от варваров.       Музыка Шопена — это его меланхолия, те сложные, полные тоски и надежды мелодии, что звучали в его тишине. Клод Моне — тот самый свет, что играл на его коже, меняя оттенки, как свет на воде, ускользающий и прекрасный. Эдвард Мунк… его «Крик» был тем самым экзистенциальным ужасом, той болью одиночества и непонимания, что она иногда ловила в глубине его зелёных глаз, когда он думал, что никто не видит.       И она понимала, что ей нравится вся его галерея. Не только светлые, импрессионистские залы, но и тёмные коридоры с картинами экспрессионистов. Все они составляли единое целое под названием «Коди». Это было то, чем нужно любоваться, изучать, перед чем можно замирать в восхищении. Но не потреблять. «Смотреть можно, трогать нельзя».       Он как изумрудный огонь в камине — можно греться у его тепла, чувствовать, как он отгоняет мрак, но нельзя совать в него руки, как любопытный ребёнок, рискуя обжечься и потушить пламя.       Касуми тихо выдохнула. Она физически чувствовала, как стена, возведённая внутри, становится прочнее, каменеет, восстанавливаясь после недавнего землетрясения. Это была новая, более крепкая дамба, возведённая из мрамора восхищения и гранита уважения.       Голод не исчез. Но он отступил, превратившись в смутный, далёкий гул на заднем плане сознания, в приглушённый ропот за стенами крепости. «Спасибо, Наоми-нее», — мысленно шепчет она, и в этих словах — целая вселенная признательности и детской нежности к старшей сестре. Её взгляд на Коди теперь изменился окончательно. Это был взгляд искусствоведа, часами созерцающего бесценный шедевр, в котором открываются всё новые глубины. Свет, падающий на него сквозь сосновые ветви, в её восприятии приобрёл качество картин импрессионистов — мягкий, зыбкий, состоящий из мириад переливающихся частичек, подчёркивающих каждую линию, каждую тень.       Она ощущала тихую, спокойную гордость за себя. Ей удалось — пусть и ненадолго — перебороть бушующую внутри бурю силой собственного интеллекта и силой своей настоящей, чистой любви. Не подавлением, а преображением. Этой победы, этого новообретенного спокойствия должно было хватить до самого города, до безопасного пристанища.       В её голове зародилась весёлая, почти озорная мысль. Она представила, как вешает на него маленькую, изящную табличку: «Экспонат №1. «Мальчик-ведьмак с вороными волосами». Не трогать! Хранить в условиях повышенной заботы». И тут же мысленно сделала заметку: обязательно когда-нибудь пошутить, что он сегодня прямо как картина Мунка «Крик» — когда он будет ворчать на что-то. И обязательно подарить ему открытку с «Звёздной ночью». Он, с его острым умом и скрытой чувствительностью, наверняка поймёт, какой именно смысл она в это вкладывает.       Ей уже не терпелось начать обсуждать с ним всё это — искусство, музыку, те странные и прекрасные параллели, что она провела. Обсуждать свои чувства через призму метафор, что гораздо безопаснее и поэтичнее прямых признаний. Ей казалось, что ему это могло бы понравиться, что это нашло бы отклик в его сложной, глубокой натуре. Это было бы неплохим, свежим началом для того, чтобы потихоньку заново налаживать их отношения, которые в последнее время и правда переживали не самый простой период. Это был её новый, мирный способ быть к нему ближе.       Солнце, огромное и багровое, коснулось края леса, залив поляну золотисто-медовым светом. Длинные, искажённые тени от сосен легли на землю чёткими, почти графичными полосами, создавая иллюзию гигантской шкуры зебры. Воздух, ещё недавно тёплый, теперь струился прохладными потоками, неся с собой насыщенный аромат хвои, влажной земли и наступающего вечера.       Воздух прорезал протяжный, мелодичный вой, полный власти и спокойной силы — сигнал вожака, разносящийся далеко окрест. Леди Айла неторопливо обходила стоянку. Она издавала короткие, повелительные звуки — негромкое ворчание, отрывистый лай, чётко указывая, где кому располагаться. Своей мордой она легонько подталкивала зазевавшегося подростка-оборотня в сторону свободного места у корней могучего кедра, а на молодую мать с щенком её взгляд, тяжёлый и понимающий, указал на более защищённый уголок под нависающей скалой. — Наконец-то… — с тихим, сдавленным стоном вырвалось у Коди. Он медленно, почти обмякши, сполз по шершавому стволу сосны на землю. Его ноги, затекшие и гудящие от долгой неподвижности, вытянулись перед ним, будно чужие. Он с гримасой боли попытался их размять, сгибая и разгибая колени, затем принялся щипать напряжённые мышцы бёдер, каждый раз морщась от неприятного ощущения. — Совсем не мои… — пробормотал он себе под нос, глядя на свои непослушные конечности с комичным отчаянием. — Старею, чёрт возьми… — он тяжело вздохнул, откинув голову назад. Ирония ситуации висела в воздухе плотнее вечернего тумана. Ему всего двенадцать. Но его отец, Эйден, выглядел на восемнадцать, хотя по меркам их растянутого возраста мог считаться его старшим братом, лет этак на пять-шесть старше. В их мире «подросток» мог означать столетие, а «старение» в человеческом понимании было причудливой, почти абстрактной концепцией.       Взгляд Коди метнулся в сторону Касуми — скользящий, полный неуверенности. Его глаза, словно опасаясь обжечься, коснулись её рук, сжатых в кулаки, запястий, тонких, как тростинки. Перелетели на кончики её волос, трепетавшие на вечернем ветру, на чёлку, скрывавшую часть лица. Задержались на мгновение на её профиле, застывшем в спокойствии, которого он не понимал. Но он не сделал ни шага в её сторону. Память о её недавнем отчуждении, как она отшатнулась, была свежа, как рана.       Как бы он ни нуждался сейчас в её утешении, комфорте её присутствия, страх снова быть отвергнутым, причинить ей дискомфорт, был сильнее. Его собственный инстинкт — защищать её, даже от самого себя, — подавлял личную потребность. Тишина между ними висела неловким занавесом. Он ловил каждый её вздох, каждый шорох её одежды, пытаясь расшифровать в них её настроение и мысли.       Он устало потёр лицо ладонями, да так сильно, что на коже проступили красные пятна. Чёрные волосы упали ему на лоб, почти скрывая уставшие, подёрнутые дымкой беспокойства глаза. Он выглядел измотанным, но вечерняя прохлада смыла с него налёт жалкости.       Касуми, наблюдающая за ним краем глаза, не говоря ни слова, бросила ему флягу с водой. Ту самую, что ей ранее, когда она подавилась, дала София. Металлический сосуд блеснул в воздухе и мягко приземлился в траве рядом с его ногой. Вслед за ним полетела краюха хлеба, которую сейчас есть не могла и не стала бы. Всё это было сделано без единого слова или прямого взгляда.       Внезапный вихрь игры ворвался в их пространство. Один из малышей, пушистый волчонок с ещё не скоординированными лапами, с весёлым визгом нёсся за своими друзьями. Не рассчитав траекторию, он запутался в собственных ногах и с разбегу шлёпнулся прямо на вытянутые ноги Коди.       От неожиданности и лёгкой боли Коди дёрнулся, издав короткое, возмущённое: «Эй!» Его зелёные глаза широко распахнулись, глядя на путающийся в его конечностях комочек серого меха.       Волчонок, тут же оправившись, поднял мордочку и, виляя хвостом в знак раскаяния, принялся старательно вылизывать щёку мальчика шершавым, мокрым языком. Коди поморщился, вся его физиономия исказилась в смешной гримасе отвращения и смущения. — Ай… да ну… перестань! — он забормотал, пытаясь отодвинуться и беспомощно отталкивая назойливого «целителя» ладонями. Но волчонок воспринял это как часть игры и лишь активнее принялся мыть его лицо.       Касуми, наблюдающая за этой сценой, не удержалась и тихо фыркнула, прикрыв рот длиннопалой рукой. Её плечи слегка вздрогнули от сдержанного смеха. Но стоило Коди, отвоёвывая своё лицо, повернуть в её сторону взгляд, полный немого вопроса и детской обиды, как её улыбка мгновенно испарилась.       Она резко отвела глаза, сделав вид, что с огромным интересом рассматривает подготовку членов племени к очередной ночевке под открытым небом. Длинная голубая чёлка, будто по команде, упала вперёд, образовав непроницаемую завесу, скрывающую половину её лица и все её снова скомканные эмоции. В её позе читалась лёгкая скованность, будто она поймала себя на чём-то запрещённом.       В итоге Касуми сменила позу. Она уже не сидела по-военному прямо, а подобравшись, обхватила руками колени и положила на них подбородок, превратившись в компактный, задумчивый голубой комочек. Она тщательно оставила между ними пространство — не дистанцию отчуждения, а безопасную буферную зону, необходимую им обоим, чтобы снова научиться дышать рядом. Её взгляд был прикован к полыхающему закату, но всё её внимание было на нём. Периферийным зрением она видела, как он пьёт, как глотает, как капли воды стекают по его подбородку. Как он протягивает флягу обратно, и её рука, не глядя, находит её, чтобы убрать. Как он снова трёт щёку, пытаясь стереть память об атаке языком волчонка.       Наконец, набравшись смелости, она разбила лёд между ними, глядя на горизонт. — Шли мы долго… — её голос прозвучал немного скрипуче после долгого молчания. — В следующий раз можно попросить кого-то из племени, чтобы тебя понесли. — Нет! — его ответ прозвучал мгновенно, резко, как выстрел. Он повернул к ней голову, и его зелёные глаза вспыхнули. По его щекам разлился пунцовый румянец — гремучая смесь возмущения и смущения. Он тут же отвёл взгляд, сжал губы и скрестил на груди руки. Он не был маленьким ребёнком, чтобы с ним так обращались! «Кроме Касуми,» — пронеслось где-то на задворках сознания, но мысль была тут же задавлена. — «Никому».       Позволить нести себя кому-то другому… немыслимое унижение для остатков его достоинства. Он и так чувствовал себя здесь гадким утёнком.       Касуми не удержалась и хихикнула, прикрыв рот костяшками пальцев. Его реакция, такая бурная и искренняя, показалась ей бесконечно милой.       Это было их первое за долгое время нормальное, живое взаимодействие, вспышка привычной динамики, где он вспыльчивый, а она слегка его дразнит. Прогресс. Она покачала головой с легкой улыбкой. «Какой же ты весь из себя принципиальный.»       Касуми провела молниеносный внутренний чекап — подобно солдату, проверяющему швы на бронежилете перед выходом на передовую, или воину, тестирующему остроту клинка лёгким касанием пальца. Её сознание пробежалось по контрольному списку. «Слюноотделение в норме. Навязчивые образы отсутствуют. Дыхание ровное».       Её взгляд, будто сапёр, осторожно скользнул по его открытой шее и рукам до локтей, словно прокладывая путь через минное поле. Он споткнулся о сонную артерию на его шее. Сердце на мгновение ёкнуло, но разум тут же вмешался с холодным, логичным напоминанием: «Его глаза вообще-то выше. Смотри выше.»       И она послушалась. Её фокус сместился выше, остановившись не на коже, а на лице. Глазах, что в этот вечерний час напоминали мокрый мох и лес после дождя, в гуще которого хочется заблудиться и утонуть. Руки выглядели просто руками — с выступающими костяшками и легкими царапинами. Но она все еще не решалась на большее. Мысль о том, чтобы сжать его ладонь, сплести свои пальцы с его… Слишком рано и рискованно. Она приняла стратегическое решение: перестраховаться и еще немного подождать. «Система в норме. Орудие под контролем. Цель… в безопасности.» — С этими мыслями она засунула собственные руки подмышки. В то время как Коди с раздражением прихлопнул комара, присосавшегося к его предплечью. Резкий хлопок плоти о плоть прозвучал неожиданно громко в вечерней тишине.

***

      Картина вечернего лагеря напоминала гигантский, оживлённый муравейник, но не лишенный своеобразного уютного хаоса. Каждое движение и действие — отточенное тысячами подобных вечеров, но не лишенное души. Этот хаос был обманчив для человеческого глаза. Для своих же это был чёткий ритм, слаженная работа единого организма, племени с устоявшимися традициями.       Как и всегда, в центре пылал большой, главный костёр — сердце лагеря. Его высокие языки освещали лица собравшихся вокруг для ужина и общих советов, отбрасывая на землю гигантские, пляшущие тени. От него, как лучи, расходились несколько меньших, частных костров. Каждый такой очаг обозначал семейную «площадку», и вокруг них тесными кружками сидели члены стаи, делясь тихими разговорами и едой.       Огромный серый волк с сединой на морде аккуратно, с неожиданной для его размеров деликатностью, тащил в зубах свёрнутые шкуры. Он ворочал груз, перебирая мощными лапами и складывал в кучу рядом с одним из костров. Среди тюков выделялась одна — лохматая, исполинских размеров. Шерсть на ней отливала золотом в огненном свете. Зверь остановился, поставил лапу на груду и хозяйственно подтолкнул её несколько раз, чтобы сложить ровнее, убедившись в устойчивости своего склада перед ночью.       Две девушки-оборотня опустились на колени на мягкий мох. Одна плавным взмахом встряхнула тяжёлую медвежью шкуру, и та легла ровным тёмным пятном на изумрудную подстилку. Вторая, с ловкостью, присущей только их роду, поправила уголок лосиной шкуры, подоткнув его под корень дерева, создавая уютное углубление — идеальное «гнездо» для их лидера, леди Айлы.       Между ними пробежала весёлая перепалка: первая что-то пробормотала, тыча пальцем в расположение шкуры, вторая фыркнула и передвинула её на пару сантиметров влево, её пушистый рыжий хвост нетерпеливо дёрнулся. Они обустраивали и другие места — поменьше, уютнее, для детворы, обожающей спать в тесной, тёплой куче. Они были самыми настоящими хранительницами очага.       Хвосты девушек радостно подрагивали в такт их шуткам, а острые уши, покрытые тонким мехом, улавливали каждый звук вокруг. Одна из них, не прерывая работы, ловко подхватила хвостом опавший кленовый лист и принялась покачивать им из стороны в сторону, словно метёлочкой, вызывая сдержанный смех у подруги.       Внезапно их уши синхронно развернулись, словно радары, уловив встревоженный писк. Взгляды тут же метнулись к группе детей. Один из волчат, маленький и серенький, прижал к груди переднюю лапку, на которой алела свежая зазубрина. Мгновение — и на месте зверька сидел мальчик лет пяти, с большими слезящимися глазами, растерянно смотрящий на капельку крови на своей руке. Его мать, высокая женщина с тёмными волосами и добрыми, усталыми глазами, уже была рядом, присев на корточки с целебной травой в руках.       Где-то поодаль мужчина с руками, покрытыми шрамами и старой татуировкой, управлялся с дровами. Он не использовал топор — его ладонь со свистом рассекала воздух и обрушивалась на торец толстого полена, которое с громким хрустом раскалывалось пополам. Рядом с ним, сосредоточенно высунув язык, подросток пытался повторить движение, но его удар был слабее, и полено лишь подпрыгивало, оставляя на его ладони красный след.       Низкий, раскатистый смех мужчины, полный снисходительной нежности, слился с общим гулом лагеря — ворчанием, смехом, треском костров.       Воздух в лагере был густым, как бульон, и насыщенным до головокружения. Едкий, смолистый дым от сосновых веток в костре смешивался с острым ароматом хвои, разогретой за день солнцем. Поверх этого витал соблазнительный, жирный запах жареного мяса, с которого на угли капал сок, шипя и вздымая в воздух облачка пряного пара.       От группы мокрых волчат, только что примчавшихся с речки, тянуло свежестью речной воды и специфическим, тёплым запахом влажной шерсти — не неприятным, а натуральным. Рядом ведьма Алаина методично толкла в каменной ступе пучки целебных трав — каждый удар пестика выпускал в воздух взрывной букет: горьковатую полынь, сладковатый донник, терпкую ромашку.       Откуда-то из-за спины повара доносился сладковатый, уютный запах печёной картошки — её кожица лопнула в огне, обнажив рассыпчатую, золотистую мякоть. Это пахло не просто едой — это пахло жизнью. Полной, кипучей, настоящей.       Дети-волчата, словно маленькие вихри, носились между взрослыми, их игры были стремительным мельканием серых и бурых спин.       Они играли в свою, непонятную постороннему уху игру, правила которой заключались в том, чтобы догнать, запрыгнуть на спину и легонько прикусить за хвост.       Несколько смельчаков, прижав уши, на полной скорости пронеслись мимо вертела с мясом, и одна ловкая лапа метнулась к сочному куску. Повар-оборотень с притворным, грозным рыком сделал выпад в их сторону, тряся огромной поварёшкой. Детский лай мгновенно перешёл в заливистый, счастливый визг, смешавшийся с человеческим смехом наблюдавших за этой сценой взрослых.       Это был не просто лагерь для выживания. Это был дом — временный, но полный теплоты и общности.       На краю, в тени старого кедра, сидел старейшина. Его глаза были закрыты, а морщинистые, покрытые шрамами пальцы медленно перебирали бусины на амулете из клыка и дерева. Из его груди тихо лилась старая, горловая песня — низкое, вибрирующее бормотание, больше похожее на шум ветра в скалах или отдалённый гром. Эта песня была живой нитью, звуковым мостом, соединяющим каждого здесь с тенями предков, с историей, что текла в их крови куда гуще, чем любая память.       Коди и Касуми сидели на замшелом стволе поваленного дерева, немного в стороне от шумного центра лагеря. Их плечи почти касались друг друга.       Внезапно к ним, легко перепрыгивая через корни, подбежала София. В её руках две деревянные миски дымились густым паром, от которого щекотало ноздри насыщенным ароматом тушёного мяса, дикого лука и кореньев. Её обычно скромное лицо было озарено редкой, решительной улыбкой.       Коди, не задумываясь, протянул руки и принял свою порцию. Его пальцы крепко обхватили тёплую древесину, и он тут же, почти не глядя, сунул в рот первый кусок, проголодавшись за день.       Касуми же замерла. Её взгляд упал на протянутую миску, и её горло сжалось от одной только мысли о еде. Она представила, как этот жирный кусок мяса застревает у неё в горле, вызывая новый приступ тошноты на глазах у всех. Её пальцы сжались на коленях. Но София, обычно такая робкая, сегодня была непреклонна. Она не отводила руку, её янтарные глаза смотрели на Локсар с настойчивостью. Лёгкий румянец проступил на её скулах. Она молча, но очень выразительно подтолкнула миску ближе к Касуми, почти упираясь ей в грудь. Уступая этому тихому, но мощному напору, девушка сдалась. Её пальцы дрогнули и нехотя приняли тяжёлую миску, поставив её рядом с собой на бревно, будто бомбу. Коди уже опустошил свою порцию до дна и теперь смотрел на её нетронутую еду. Он указал на миску подбородком, его брови вопросительно поползли вверх. Касуми молча подвинула миску к нему по коре. Он лишь кивнул, взял её и принялся за добавку с тем же волчьим аппетитом.       София, наблюдая за этой безмолвной трапезой, удовлетворённо кивнула и скрылась в вечерней суете, оставив их вдвоём с одной миской на двоих и с чуть менее громким молчанием между ними.       Проглотив последний кусок, Коди откашлялся, прочищая пересохшее горло. — Ты… в порядке? — его голос прозвучал едва слышно, почти утонув в общем гуле лагеря. — Стало… лучше?       Эти обрывки фраз были похожи на камни, брошенные в колодец их общего молчания. Весь остальной мир остался «там», за пределами этого невидимого «шатра», который они вдруг натянули вокруг себя.       Он сидел рядом с ней, их бёдра почти соприкасались. Но между ними оставался тот самый сантиметр пространства — узкая щель, что ощущалась целой пропастью.       Его собственное колено подрагивало, выдавая желание сдвинуться, сократить дистанцию. Но между ними висела невидимая стена, и он боялся сделать первый шаг без её молчаливого разрешения.       Его зелёные глаза сфокусировались на ней, выискивая малейшие признаки дискомфорта: напряжение в уголках губ, тень в глазах, любое движение, что могло означать «отстань».       Его правая рука медленно оторвалась от колена. Поднялась на несколько сантиметров, замерла будто наткнувшись на препятствие, потом снова двинулась. В итоге она застыла в воздухе между ними, в сантиметре от её бедра, полусогнутой ладонью вверх. Это был немой вопрос и предложение «можно?»        Касуми посмотрела на его руку. Она видела каждую линию на его ладони, каждую царапину и новую грубость на коже, появившуюся за это недолгое, но суровое время в волчьем лагере. Это была не принца, а бойца, ставшая такой из-за их, казавшегося бесконечным, бегства. Затем её взгляд медленно поднялся обратно к его лицу. Она по-прежнему не видела его через голодную призму. Только его. Просто Коди Вейла. И его протянутую ладонь. Она сделала крошечный кивок и закрыла глаза, вручая себя и разрешая войти в её пространство.       Его рука, всё ещё застывшая в воздухе, наконец обрела движение. Медленно, с почти церемониальной бережностью, он опустил её. Но не на плечо, а аккуратно обняв за голову. Его пальцы скользнули по её волосам, боясь спугнуть её и помять их. Движение вышло немного деревянным от сдерживаемого волнения — он не притягивал её, а скорее пригласил, наклонив.       Она почувствовала, как её висок коснулся не центра его плеча, а выступающей кости его ключицы. Это была не романтическая поза из фильма, а что-то более уязвимое. Его пальцы лишь слегка коснулись распущенных прядей у её шеи, не решаясь погрузиться в эту голубую шелковичную глубину полностью, застыв на поверхности. Как бы проверяя дозволенность каждого миллиметра.       И тогда запах ударил в обоняние. Его футболка всё ещё пахла дорожной пылью, солнцем и потом, впитавшимся за долгий день. Но сейчас этот знакомый, мужской запах не разжигал в ней адского огня, а обволок, как одеяло. Он пах не искушением, а утешением. Безопасностью и домом.       Она позволила себе расслабиться, её веки сомкнулись. Под щекой она чувствовала рельеф его ключицы и частый-частый стук его сердца. Выбивавший барабанную дробь где-то глубоко под костью. «Это просто плечо. Это просто Коди. Всё как прежде. Ничего странного.»       Свет от костра и поднявшейся луны слился воедино, окутывая их сомкнувшиеся фигуры мягким серебристо-оранжевым сиянием. Его большой палец на руке, лежащей у неё на голове, совершил неуверенное круговое движение у её виска.       В этот момент несколько малышей-оборотней, заряженных всеобщей вечерней энергией, уже собрались было подбежать к ним с новыми проказами. Но матери, мудрые и внимательные, одёрнули их за руки, не давая нарушить этот миг. Они приложили пальцы к губам и кивнули в сторону сидящей пары. Их взгляды говорили яснее слов: Не мешайте им. Пусть у них будет этот мир.       Её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в ткань его футболки, словно за ширмой. — О чём ты там с Софией шептался? — спросила она, и в её тоне сквозило искреннее любопытство. — И… тебе понравилось с ней говорить? Ты же вроде ни с кем особо из них не общался. — Вопрос был не только про Софию; это был способ отвлечь и его, и себя от осознания того, насколько они близки сейчас, от странной новизны этого положения.       Коди почувствовал, как её дыхание стало чуть спокойнее, и его рука сама собой возобновила медленные, круговые поглаживания её волос. — А… да, — начал он, его голос прозвучал немного растянуто, обдуманно. — Она… хорошая. Хороший человек. Я… просил её кое о чём. Помощи.       Он замолчал, на секунду застыв, подбирая слова. Его пальцы остановились на её спине. — Какой? — её вопрос прозвучал тише, с лёгким удивлением.       На его губах появилась немного смущённая, но игривая улыбка. Он отвернулся, его взгляд устремился куда-то в сторону главного костра, где уже вовсю готовился ужин. — Это сюрприз, — в голосе зазвучали редкие для него нотки таинственности и лёгкого задора. — Увидишь позже.       В его глазах, избегающих её взгляда, отражались прыгающие языки пламени.       Касуми молча кивнула, снова уткнувшись носом в его плечо. Снаружи это выглядело как полное расслабление и принятие. Но внутри её «внутренний страж» — та часть, что поборола голод, — всё ещё стоял на посту с копьём наперевес. Близость Коди, исходящее от него тепло, такой родной запах — всё это всё ещё было минным полем. Опасно. И циклично — стоило ей ослабить контроль, и всё могло начаться сначала.       Она сознательно дышала мелко и поверхностно, экономя воздух, не позволяя себе сделать полный вдох, который наполнит лёгкие его ароматом с головокружительной интенсивностью. Её грудь почти не двигалась. Она задерживала дыхание на несколько долгих секунд, а затем делала короткий вдох, словно ныряльщик, берегущий каждый глоток кислорода перед погружением в тёмные воды.       Коди почувствовал, как её дыхание стало поверхностным. Его рука замерла на её волосах. — Тебе не неудобно? — его голос прозвучал прямо над её ухом, полный искренней заботы. — Мы можем… поменять позицию, если что.       Касуми, не отрываясь от его плеча, молча показала большой палец. Но в тот же миг ногти на её другой руке, всё ещё лежавшей на его спине, непроизвольно заострились, превратившись на секунду в острые, голубоватые коготки. Раздался тихий, едва слышный р-р-раз — и на потёртой ткани его чёрной футболки появились три аккуратных, маленьких прорехи. «Прости, прости, прости,» — немедленно застучало в её голове, и она мысленно добавила в свой бесконечный список покупок на будущее. — «Новые футболки для Коди. Три. Нет, пять. Чёрные.»       Чтобы заглушить внутреннюю панику, она ухватилась за технику заземления. Всё её внимание сузилось до тактильных ощущений. Шершавая ткань его футболки под щекой. Нитки, узоры, запах стирального порошка, смешанный с его собственным. Она начала мысленно описывать её, как искусствовед: «Хлопок. Потертости на плече. Шов чуть кривой, вероятно, сам зашивал.»       Ритмичное движение его руки по её волосам. Тепло ладони, лёгкое давление пальцев, отдельные пряди, шевелящиеся под его прикосновением.       Звуки лагеря. Смех где-то справа. Треск поленьев в костре. Далекий лай. Всё, что угодно.       Её свободная рука сжалась в кулак. Затем она упёрлась костяшками в его спину. Потом переместила руку на свои колени, с силой сжав в пальцах подол чёрной юбки и грубую ткань шорт под ней.       Затем она переместила эту руку ему на талию. Ладонь легла на его бок, чувствуя твёрдые мышцы и рёбра. Потом поднялась выше, на грудь. Мышечная память взяла верх — её ладонь начала автоматически, почти без её участия, совершать успокаивающие круговые поглаживания. Это было движение, отточенное сотнями раз, когда она утешала его после кошмаров или просто так. Движение, которое её тело помнило лучше, чем разум, и которое никогда её не подводило. «Не вдыхай глубоко.» — Её диафрагма, зажатая в тиски контроля, отозвалась тупой, ноющей болью. Каждый мелкий, поверхностный вдох был иглой, вонзающейся под рёбра. Она представила, что на её лице надета плотная респираторная маска, как у техников в опасных зонах, и сквозь её фильтр проходит лишь скудная, безопасная струйка воздуха. — Не думай о вкусе. Думай о… о закате. О звуке его голоса. О сюрпризе. О чём угодно, только не об этом!» — Её внутренний голос звучал срываясь, на грани истерики.       Её сознание, ища точку опоры, цеплялось за любые детали. Она начала мысленно пересчитывать родинки, которые когда-либо видела на его теле. Одна, крошечная, чуть тёмная точка, прямо под левым глазом, почти у внешнего уголка. Как будто кто-то аккуратно ткнул туда тонким грифелем. Другая — на сгибе локтя. Третья…       Она прислушалась к песням, доносящимся от главного костра. Мелодии были низкими, протяжными, с горловыми переливами, напоминающими старинные русские народные напевы. Она сосредоточилась на их ритме, пытаясь подстроить под него своё сердцебиение. «Раз-два, раз-два…» - Считала нитки в его футболке, ощущая их текстуру щекой. — «Сколько их ушло на один сантиметр?» - Представляла, как эту ткань ткали на станке, как сшивали нить за нитью… «Стой!» — резко оборвала она саму себя. — «Не думай о людях. Не думай о тех, кто её делал.» - Мысль о чужом труде, о чужой жизни, вплетённой в эту одежду, могла быть опасной. «Он словно яд. Нет, не яд. Газ. Я оказалась в месте, наполненном невидимым, сладковатым газом, которым нельзя дышать.» - Она представила, как он сочится через поры его кожи, окружает её смертельным облаком. — «Он пытается просочиться через мои поры. Один полный вдох — и мне крышка.»       Это изнурительная, выматывающая работа — сидеть в эпицентре, в объятиях своего собственного змея-искусителя и притворяться расслабленной. Мельчайшие мышцы на ее лице — вокруг рта, под глазами, — затекли от постоянного усилия сохранять нейтральное выражение. Она никогда не считала себя хорошей актрисой, её лицо всегда было слишком честным.        Но ради него, ради них, «мы», что только начало прорастать сквозь асфальт их страхов, — она будет это делать. Сколько потребуется. Это её мотивация и кредо. И нет, Коди не змей. Он сам Эдем. И она не настолько глупа, чтобы позволить себя из него изгнать. Она вцепится в этот рай зубами и когтями, и никакой змей не заставит её отпустить.

***

      Лагерь дышал. Где-то в темноте, у самого края света, отбрасываемого дрожащими языками костров, кто-то покашлял — негромкий грудной звук, похожий на то, как организм исполинского существа прочищает горло перед сном. Откуда-то из-за полотен шатров и холщовых стенок палаток, из зыбкой мглы заскрипело дерево — точь в точь как скрип сустава, когда потягиваешься после долгой неподвижности. Откуда-то справа, словно из недр земли, доносился равномерный, почти что храпящий звук стали, водящейся по точильному камню — как биение сердца.       Сердцем этого организма его горячей, бьющейся грудью, был главный костёр. Он шипел, пожирая сырые, смолистые поленья, потрескивал, выдыхая в бархатное, усыпанное мириадами звёзд чёрное небо целые тучи своих собственных, рукотворных светлячков. Они взмывали вверх сумасшедшим фейерверком, чтобы бесславно погаснуть, так и не достигнув крон сосен. Жаркие языки лизали обугленные, почерневшие брёвна, а их тени, вытянутые и неуклюжие, плясали на лицах сидящих вокруг людей. То облизывая скулы и подбородки мягким, апельсиновым светом, то отступая, позволяя ночной синеве снова затянуть их в чернильную, успокаивающую мглу.       Монотонный скрежет точильного камня, встречающего лезвие клинка, задавал всему лагерю этот гипнотический, почти что колыбельный ритм — медленное, мощное биение того самого большого сердца, под которое так легко забыться.       Несколько оборотней не спеша чинили снаряжение. Осматривали кожаные доспехи, подтягивали истертые ремни охотничьих луков, оттачивали стрелы. Рядом несколько девушек, склонившись над изодранными в клочья плащами, что-то вполголоса нашептывали над рваными краями. Их умелые пальцы не просто штопали, а вплетали в грубые швы тонкие, шелковистые нити — собственные волосы, сменившиеся после недавней трансформации. Это была не просто починка; каждый стежок — маленькое колдовство, заговор на прочность, удачу, непременное возвращение домой.       Одна из таких групп, сплотившаяся в тесный, почти интимный кружок у затухающего костра, источала сладковатый, пряный дымок, лениво вившийся прозрачными струйками вверх. Он поднимался из маленьких вырезанных трубок, искусно сделанных из тёмного, полированного дерева.       Тлевшие в них ароматные травы имели лёгкий психоделический оттенок — не дурманящий, а сновидческий, стирающий грани реальности и уводящий в мир грёз. Старинный рецепт, передававшийся из поколения в поколение, не для сиюминутного веселья, а для покоя: оберег, чтобы отгонять кошмары, что кружат над лагерем, как голодные стервятники, куда надежнее любой индейской ловушки снов. Он утихомиривал порой беспокойную звериную кровь, звавшую к бегу и охоте, и дарил измученным душам возможность увидеть во сне не поле брани, залитое кровью и криками, а зелёные, бескрайние луга, где шелестит трава под легким ветром, и тихие, зеркальные реки, отражающие безмятежное небо.       И вдруг, прорезая этот шёпот разговоров и потрескивание углей, из-за спины, из самой гущи тёмных, отсыревших к ночи хвойных деревьев, полился задумчивый, одинокий напев дудочки с флейтой. Мелодия была простой, но пронзительной, блуждающей, словно ручеёк, извивающийся меж камней в поисках пути. Поскольку самого музыканта видно не было, возникало полное ощущение, что музыка рождается прямо из тёмной, дышащей груди леса.       Касуми прикрыла глаза и длинные ресницы отбросили голубоватые тени на исхудавшие, выступающие скулы. В её ослабленном состоянии звуки обрели новую, почти тактильную яркость. Вибрация земли от шагов, прикосновение воздуха к запястьям, каждую высокая нота той дудочки, что впивалась в сознание, как иголка. «Было бы так здорово, сыграй они сейчас ту самую… из первого фильма про «Нарнию»… Ту, фавн играл на волшебной флейте…»       Взгляд Касуми, скользя по краям светового круга, выхваченного костром из кромешной тьмы, зацепился за силуэты, слившиеся в тени высоких сосен. Парочки. Они уединились в укромных карманах ночной темноты, подальше от любопытных языков и всевидящего ока костра, и теперь были лишь смутными очертаниями, но Локсар видела. Видела, как две фигуры слились в объятиях, как одна голова склонилась к плечу другой, как сплелись пальцы. Воздух здесь, на отшибе, казался другим — наполненным невысказанными словами и тихими вздохами.       Её невольно пронзил укол чёрной, отвратительной зависти, впившись куда-то под рёбра и сердцевину. Они могли. Просто быть. Обниматься, шептаться, смеяться тихо, чтобы никто не услышал. Не бояться, что одно неверное движение, один потерянный контроль обернётся кошмаром. Они могли позволить себе эту роскошь — быть близко, чувствовать тепло чужого тела, наслаждаться простым человеческим прикосновением, не думая о последствиях. «Вот бы мне их проблемы… — горько, почти с ненавистью подумала она, и тут же устыдилась этой подлой вспышки. — Серьёзно. Поссориться из-за того, кто съел последний кусок пирога. Или забыл про какую-то глупую годовщину. Мелочи. Пустяки. А они, небось, даже не ценят этого, принимая как должное…» — Мысль была колючей, несправедливой, но она вырвалась наружу, оставив после себя неприятное послевкусие.       До неё донеслись обрывки — приглушённый смех, больше похожий на счастливый выдох. Шёпот, такой тихий, что уловимы лишь интонации — ласковые, игривые, доверительные. Обрывки фраз, обрывки шуток, понятных только двоим. Ласковые, нежные прозвища, которые резали слух своей недосягаемой простотой: — Зайка… — Солнышко моё…       Затем — шёпот уже о чём-то деловом, но всё равно полный общей тайны: — …завтра у ручья.. — …я тебя отведу…       Сговор о завтрашнем дне, который наверняка наступит и будет таким же светлым.       Воздух вокруг тёплый, наполненный сложным букетом запахов: горьковатый дым костра, смолистая хвоя, почти приторный аромат ночных цветов, распустившихся где-то неподалёку.       И сквозь всё это… Касуми моргнула, пытаясь отогнать ощущение. Да, она почувствовала даже это. На сей раз нечто иное. Эфемерное облачко феромонов, исходящее от этих счастливых пар. Сладковатый, дурманящий, раздражающе-притягательный химический сигнал счастья, романтического влечения, спокойной уверенности в друг друге. Это заставило её закатить глаза. «Ну вот, ещё и это. Как будто мало…»       Она отвлеклась на танцующие огоньки светлячков, которые то тут, то там зажигались в такт взлётам искр из костра, словно маленькие звёздочки, поддакивающие большому огню. «Кто-то умный сказал… что самое тёмное время — прямо перед рассветом…»       Это всего лишь слова, но… Она хотела верить. Хотела заставить себя надеяться, что её личный рассвет мерцает где-то там, за горизонтом этой бесконечной ночи, и что он вот-вот наступит. Что совсем скоро она сможет обнять Коди, не думая ни о чём, кроме того, как хорошо ей в его объятиях.       Она устроилась в тени великана, под сенью старого дуба, чьи узловатые корни уходили глубоко в землю, впиваясь в самую суть мира. Этот дуб был немым стражем, символом незыблемой прочности, терпения и защиты. Касуми замерла в позе лотоса. спина — прямая, как клинок, плечи расправлены, освобождая пространство для лёгких, руки покоятся на коленях ладонями кверху.       За сомкнутыми веками её глаза метались, как в фазе быстрого сна. Грудь мерно поднималась и опускалась: медленный, глубокий вдох на четыре счёта, наполняющий лёгкие ночным воздухом… затем резкая задержка на семь, во время которой она сильно втягивала открытый, плоский от голода живот, чувствуя, как напрягается каждая мышца пресса… и, наконец, долгий, контролируемый, почти шипящий выдох на восемь. Это не дань модной практике и не просто релаксация — это работа по контролю, сражение.       С каждым таким выдохом она представляла, как из её чуть приоткрытых губ вырывается не воздух, а клубящийся, чёрный дым. Злой, с проблесками кроваво-красных искр и пульсирующей голубизны где-то в самой гуще. Похожий на рой разъярённых мошек, на клубящуюся демоническую тьму, что показывали в сериале «Сверхъестественное». И он выходил не только через рот — ей казалось, будто вся её кожа, каждая пора, источает этот липкий, отравленный пар, очищаясь от скверны.       А с каждым вдохом она вбирала в себя не кислород, а лунный свет. Она представляла его как струящееся, жидкое серебро, которое вливается в неё и кристаллизует изнутри всё лишнее. Сковывает целительным, непробиваемым панцирем.       Её лицо сохраняло маску спокойствия, но сосредоточенность была на пределе. Брови слегка сведены, на переносице залегла складка. Внутри её сознания развернулась сложнейшая шахматная партия. Она играла сама с собой, со своим тёмным «Я», опираясь не только на сырую силу воли, но и на расчётливый интеллект. Просчитывала ходы наперёд, предугадывала атаки, жертвовала пешками, чтобы сохранить неприкосновенность своего короля. «Назовём это… йогой для продвинутых. Специальный курс для девушек, которые слишком сильно любят своих парней. Буквально. До последней косточки». — Ирония была горькой, как полынь, но она помогала сохранить хоть крупицу её привычного «я».       Это уже не просто шаманство или мистика. Это почти научное применение методик: доскональный контроль дыхания, визуализация, ментальная дисциплина. Всё, чему её учили, всё, что она читала в отцовских старых книгах по психологии и физиологии человека.       Мир вокруг неё жил своей жизнью, не обращая внимания на её титаническую внутреннюю борьбу. В густой траве, где каждая травинка казалась выкованной из темного металла, поблёскивая в лунном свете тёмным хитиновым панцирем, копошился неуклюжий ночной жук. Куда-то спешила, шурша сухими травинками, маленькая полевая мышь, её чёрные глазки бусинки на миг сверкнули в сторону замершей фигуры, прежде чем она скрылась в темноте.       Приближение Софии было бесшумным, как и подобает волчонку. Его не уловила даже мышь, настороженно замершая неподалёку. Хотя, Касуми все равно ощутила её. Но не столько звук, сколько флюидное, неосязаемое присутствие. Мягкое дуновение чужой ауры, тонким ароматом полевых цветов обволакивающей пространство.       Девочка не нарушила её уединения сразу. Лишь присела перед ней на корточки, по-волчьи, обхватив руками колени. Терпеливо ожидая, пока Касуми не закончит свою медитацию. Её медовые глаза серьёзны и полны таинственного предвкушения.       Наконец Касуми медленно открыла глаза. Её взгляд немного подернут дымкой и светлый изнутри. Ей потребовалась секунда, даже больше, чтобы образы изменённого сознания окончательно рассеялись и взор сфокусировался на невысокой фигурке со взъерошенными золотистыми волосами. — Пойдём, — прошептала София, и это прозвучало не как просьба, а как приглашение в сказку.       Касуми, все ещё пребывая в лёгком трансе, без вопросов встала и последовала за Софией. Её движения плавны, как у балерины, и все ещё немного отрешены. Словно часть её души осталась там, под дубом, продолжая вести шахматную партию. Тёмно-голубые подошвы её ботинок бесшумно ступали по мягкой траве.       София привела её на небольшую поляну на самой опушке леса, где лунный свет лился сплошным серебристым потоком, омывая всё вокруг. Здесь девочка остановилась и обернулась. На её лице расцвела застенчивая, но безмерно гордая улыбка. Она протянула то, что во время их пути сюда держала за спиной.       Это был венок. Похож на изящную тиару, подношение, достойное настоящей принцессы. Настоящее произведение искусства, сплетённое с невероятной любовью и тщанием. Целиком из голубых роз. Их лепестки казались высеченными из сапфира или отлитыми из полудрагоценных камней, хоть и были живыми. На языке цветов они означали таинственность, достижение невозможного и верность.       Между бутонами были вплетены серебристые травинки, похожие на тончайшую проволоку, созревшие пушистые колоски, отливавшие жемчугом, и даже несколько маленьких невесомых пёрышек. Каждый элемент был подобран с вложенной в него душой и самыми красивыми, на взгляд Софии, дарами природы. На её пальчиках виднелись тонкие красные царапины и следы от шипов — немые свидетельства её труда, преданности и восторженной щенячьей любви. — Для тебя, — выдохнула она, её голосок прозвучал как самый торжественный гимн. Она держала свой дар обеими руками, высоко и почтительно, ожидая, с затаённым дыханием, что же скажет её принцесса. Касуми замерла. Её глаза расширились, вобрав в себя образ невероятного дара. Искреннее, неподдельное изумление сковало её на мгновение. «Откуда?..» — пронеслось в голове единственное слово.       Откуда этот волчонок, ребёнок леса, могла знать, что её цветами, чуждыми земной флоре, всегда были голубые розы. Не алые, не, как у Инессы, белые, именно а эти.       Она медленно, с благоговейной осторожностью протянула руки. Её пальцы дрогнули, едва коснувшись бархатистых лепестков цвета предрассветного неба. Первоначальный шок и непонимание, будто она увидела мираж, постепенно, волна за волной, стали отступать, сменяясь чем-то щемяще нежным. Это чувство подкатило к самому горлу, сжав его тугим узлом. Это было признание — не её титула, а её самой, её сути, какой-то необъяснимой, интуитивной связью, которую уловила эта странная девочка.       София затаила дыхание. Вся её маленькая фигурка, застывшая перед Локсар, была воплощением ожидания. Вокруг них царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь голосом леса — перешёптыванием листьев, далёким уханьем совы. Казалось, сама природа затаила дыхание в ожидании вердикта. И вердикт пришёл. Касуми прижала венок к груди, и первое, что сорвалось с её губ от переполнявших её чувств, было не слово, а целый поток странной, певучей речи. Это был язык, на котором говорили демоны и боги, мёртвый язык, язык её крови и рода — латынь. — Gratias tibi ago ex imo corde… — прошептала она, и слова повисли в воздухе, наполненные такой искренней благодарностью, что им, казалось, могла бы внимать вся вселенная.       Но на личике Софии непонимание не рассеялось. Наоборот, её глаза стали ещё круглее, а головка склонилась набок, как у птенца. Она не поняла ни слова. Этот язык был так же чужд ей, как речь звёзд.       Касуми запнулась. Она увидела её растерянность, и смущённая, чуть виноватая улыбка тронула её губы, а исхудавшие щёки лёгкий румянец. Она поправилась, снова обретая почву под ногами, возвращаясь к обычному языку, который поймёт её маленькая защитница. — Прости. Спасибо. Это… самое красивое, что мне дарили. Правда.       Касуми медленно, с ощущением совершаемого ритуала, подняла венок и возложила его себе на голову. Это было принятие короны. Её пальцы поправили сплетённые стебли и цветы, чтобы венок сидел идеально, ведь он был создан именно для её черепа. Это была корона, принятая от верного вассала, от самой Софии.       Она сделала шаг за своей провожатой, и её походка изменилась. Из отрешённо-плавной она превратилась в царственную.       Венок преобразил её. В лунном свете, с голубыми розами в волосах и тающими на её лице сапфировыми бликами, она выглядела как лесная нимфа, сошедшая с страниц древних мифов, или как сама Хиона — дочь Борея, северного ветра, богиня снега и льда, прекрасная и недоступная.       София шла впереди, не оборачиваясь, чувствуя присутствие Локсар за спиной. Её роль вестника, провожатой, ведущей богиню к её жрецу, была выполнена с максимальной серьёзностью. — Он ждёт тебя, — тихо, но чётко бросила она через плечо, и эти простые слова прозвучали как кодовый пароль, ключ, отпирающий дверь в новое пространство.       Иллюзия развеялась. Сердце Касуми совершило болезненный кувырок где-то в районе самого горла. В глазах потемнело, будто кто-то вылил туда тушь. Тот волшебный покров, что подарил ей венок, мгновенно растворился, смытый внезапной, леденящей волной нервозности. Она замерла на месте, как вкопанная.       Её взгляд скользнул вниз по собственному телу. В эту секунду она перевоплотилась. Из нимфы и богини — в солдата, в последний раз проверяющего экипировку перед решающим боем. «Готова ли я?» — пронеслось в голове панической искрой. — «Не выдаст ли меня что-то? Выгляжу ли я… нормально? Хотя бы прилично…»       Пускай и не как божество, но как девушка, идущая на свидание к мальчику, который ей безумно нравится. Её ладони скользнули по обнажённой талии, по коже, ища несуществующие швы повязок, шрамы, любые изъяны.       Пальцы на секунду замерли, ей показалось, что под подушечкой она ощутила что-то шероховатое, знакомое… но нет. Это были лишь её собственные пальцы, захватившие складку ткани топа и чуть-чуть кожи. Облегчённый выдох вырвался из её груди. Кожа была идеально гладкой. Все повязки с её живота и боков давно сняли. Страшные солнечные ожоги, что покрывали её тело розовыми и алыми пятнами, зажили бесследно, не оставив ни единого намёка на перенесённую боль и уродство. Ни на лице, ни на руках, ни на ногах — нигде не осталось и следа. Она была целой. И это знание дарило крошечную, но все же крупицу уверенности.       Возникало ощущение, будто её зашили изнутри — слишком туго и поспешно, и теперь она боялась сделать лишнее движение, глубоко вдохнуть, засмеяться, чтобы не услышать хлопок лопнувших швов и не почувствовать, как всё её нутро вырывается наружу. От этого одновременно легче и страшнее. Главное, чтобы внутри все было в порядке. Чтобы клетка, в которую она так старательно загнала своего внутреннего зверя, не имела скрытых дефектов, ни одной трещины, ни одной дыры, сквозь которую можно просунуть когтистую лапу. «Соберись, Локсар,» — мысленно рявкнула она сама себе, обращаясь к своему отражению с интонацией самого строгого тренера, которого только можно представить. — «Не подведи. Не сейчас. Не его.» Её грудь едва заметно вздымалась в выверенном ритме. Ещё одно дыхательное упражнение. Вдох… задержка… выдох. «Люди — не стейки на ножках. Не фастфуд. Их нельзя есть. Они не покрыты хрустящей корочкой, у них нет удобной упаковки. Их тела… их тела на самом деле часто неудобные, угловатые, липкие от пота, пахнущие не маринадом, а… просто людьми. Иногда отвратительными.»       В её сознании, с суперреалистичной ясностью, разворачивался чёрный, саркастичный скетч. «У них есть имена, а не отруба и номера. Они носят одежду. Футболки, джинсы, дурацкие кроссовки с подсветкой. А не маринады из соевого соуса и чеснока. Они говорят… говорят комплименты, глупые и искренние, а не шепчут «посоли меня, пожалуйста…» Что вообще несу?! Боже, я веду себя хуже голодного студента перед закрытым универсамом в ночь перед стипендией… Только вместо лапши быстрого приготовления я представляю… нет. Нет-нет-нет»       Люди — сложносоставные вселенные. Ходячие клубки нервов, эмоций, воспоминаний и надежд. У них высочайшая социальная и эмоциональная ценность. Коди… Коди не мясной мешок с костями.       Воздух вокруг Касуми похолодел, заискрились ледяные кристаллики. Шедшая рядом София поёжилась, ощутив перепад температуры. Она потерла свои обнажённые предплечья, покрываясь мурашками, но не отстранилась. Вместо этого девочка замедлила шаг, давая старшей девушке подойти ближе, а затем уверенно нашла и сжала её холодные пальцы. «Нужно будет создать для неё фигурку. Изо льда. Совёнка… или волчонка. Светящуюся изнутри, как лунный камень. Чтобы напоминала о себе, когда мы уйдём…» — Всё… всё будет хорошо, — её большие янтарные глаза смотрели на Касуми с безграничной верой и тревогой одновременно. — Он же… он тебя очень… — она запнулась, подбирая слово, — ценит. Да.       Получилось немного коряво и неубедительно, но искренность сквозила в каждом звуке. Касуми чувствовала, как сквозь скорлупу её страха пробивается лучик благодарности к маленькой волчице, которая изо всех сил пытается её поддержать. — Спасибо, Софи, — она слегка сжала её пальцы в ответ. — Если что, я его, конечно, есть не буду. Обещаю. Разве что… морально. — она добавила с лёгким, едва уловимым сарказмом.       На личике Софии сначала отразилось недоумение, которое сменилось радостным смешком. Она поняла шутку. Напряжение разрядилось, сменившись сестринской близостью.       Где-то по пути, устав от стеснения, Касуми сняла свои высокие ботинки. Теперь она несла их в свободно опущенной руке, болтающимися за ремешки. Её босые ноги утопали в траве, и каждый шаг приносил новое, крошечное открытие. Кожа ступней, обычно защищённая грубой тканью и кожей, теперь ощущала каждую отдельную травинку, каждый крошечный камешек, вдавливающийся в мягкую плоть, сыпучую прохладу земли. Один раз острая колючка кольнула её в пятку, заставив вздрогнуть.       Её прямые волосы свободно ниспадали по спине, достигая чуть ниже талии, смешиваясь с лепестками из венка. Казалось, он пророс прямо из её шевелюры. Тёмно-голубой топ с высоким воротником и чёрная юбка с разрезом сливались с ночной тьмой, делая её похожей на оживший фрагмент звёздного неба. А впереди, на небольшой поляне, залитой серебром, её ждал он.

***

      Коди нервно переминался с ноги на ногу, его кроссовки поднимали лёгкие облачка пыли. Он то с силой тёр затылок, пытаясь втереть в мозг забытые слова, то с одержимостью поправлял воротник своей простой футболки, хотя тот и так сидел идеально. Его руки то взлетали к растрёпанным волосам, безуспешно пытаясь их пригладить, то отряхивали несуществующую пыль с джинс. — Эй… Кас… Нет. Касуми… — он бормотал себе под нос, смотря то на сияющий Млечный Путь над головой, то на тропинку, откуда должна была появиться она. — Я… кхм… рад, что ты… Чёрт, нет, это глупо…       Он никогда не был романтиком. Мысли о свиданиях, цветах и глупых разговорах всегда казались ему чем-то из другой вселенной. Чем-то, что случается с кем-то другим, но не с ним, вечным аутсайдером Коди Вейлом. Он либо отмахивался от них, либо, в самые редкие и тайные минуты слабости, позволял себе помечтать, но тут же язвительно осаживал себя, прячась ещё глубже в свою скорлупу.       Но теперь… Теперь всё было иначе. Теперь у него была девушка. Самая невероятная, сильная и красивая девушка на свете. Да ещё и принцесса. И этот факт до сих пор повергал его в лёгкий шок и заставлял его ладони потеть, а сердце бешено колотиться где-то в горле. Он сглотнул и снова начал репетировать свою речь, чувствуя себя полнейшим идиотом.       И вот он увидел её. Всё его существо замерло, будто ему по затылку ударили. Его глаза расширились до предела, превратившись в два изумрудных озера, и в них, как в зеркалах, отразился её силуэт на фоне ночи — с венком из сапфировых роз в волосах, босая, похожая на видение. Воздух с шумом вырвался из его лёгких, и он понял, что не может вдохнуть снова. Его рот приоткрылся в немом восхищении, но все тщательно отрепетированные слова, все глупые и неглупые фразы разом испарились, оставив после себя лишь пустоту и оглушительный стук собственного сердца в ушах. Он просто смотрел, забыв обо всём на свете.       Касуми, увидев его реакцию, сделала несколько порывистых, почти беговых шагов вперёд, подгоняемая внезапным приливом смелости. Но в шаге от него она резко остановилась, будто наткнулась на стеклянную стену. Её руки, только что готовые взлететь и обвить его шею, мелко задрожали. Сцепив пальцы за спиной, она с силой сжала их. Последний шаг, такая мелочь, вдруг показался ей непреодолимой пропастью. «Слишком близко. Пока ещё слишком близко. Один неверный вдох, один намёк на его запах, и всё…»       Её мысли скакали, как испуганные птицы, сталкиваясь друг с другом в вихре паники, обожания, сарказма и чистого, неподдельного восторга. «Боже, он выглядит так, будто видел привидение. Привидение в венке. Отличная работа, Касуми, напугала его до полусмерти…» «Он такой… милый. Его глаза… Зелёные, как свежая трава после дождя…» «Так, стоп. Фокусировка. Люди — не еда. Люди — не еда. Он — Коди. Коди, который делился со мной бутербродами…» «А ведь я прошла огонь, воду и медные трубы, а тут какой-то мальчик… И я не могу сделать шаг. Позор тебе, Локсар! Позор!» — мысленно аплодировала она себе самой. «Интересно, он тоже репетировал речь? Наверняка что-то ужасно неуклюжее и милое…» «Господи, я просто хочу его обнять. Почему это так сложно?!» На фоне этого внутреннего хаоса монотонно стрекотали сверчки, их ровный, убаюкивающий хор создавал контраст с бурей, бушевавшей в душах двух подростков, застывших в шаге друг от друга под огромным, безразличным звёздным небом.       Пауза затягивалась, становясь невыносимой. И тогда Коди, видя её неуверенность, сам нарушил её. В его глазах мелькнула решимость, смешанная с собственной робостью. Он сделал шаг вперёд, сократив оставшееся между ними расстояние, и молча протянул к ней руку. Его ладонь, до этого сжатая в нервный кулак, медленно раскрылась.       Касуми замерла, её взгляд упал на его протянутую руку, а затем поднялся на его лицо, выискивая в его глазах подвох, страх или что-то ещё. Увидев лишь чистую, болезненную надежду, она медленно, будто против собственной воли, разжала свои пальцы, сплетённые за спиной. Её тонкая ладонь скользнула в его ожидающую руку.       Его слегка влажные от волнения пальцев сомкнулись вокруг её. Первое мгновение его хватка была робкой, будто он боялся повредить хрупкие крылья бабочки, случайно залетевшей к нему в ладони. Но затем, почувствовав её её ответное, пусть и минимальное, давление, он сильнее сжал её руку. Не желая на сей раз отпускать.       Это просто прикосновение рук. Но для Касуми оно ощущалось как удар током. Под её кожей бежали не мурашки, а крошечные, острые льдинки, шипящие и тающие от тепла его ладони. «Его кожа на моей. Это просто эпидермис. Кератин. Теплообмен. Он просто ведёт меня, как водят детей через дорогу. Всё в порядке. Всё под контролем. Дыхание ровное. Сердце… сердце бьётся, но это нормально. Это просто физиологическая реакция на стресс.» «Он даже не тянет меня к себе. Не пытается обнять. Это хорошо. Это безопасно. Могло быть и хуже. Он мог бы положить руки на мою талию… или на плечи…» «И у меня точно нет настроения сейчас делать что-то подобное первой. Совсем нет. Абсолютно.» «Его пальцы… они дрожат. Чуть-чуть. Интересно, он это замечает?»       Она позволила ему держать свою руку. Её собственные пальцы оставались почти неподвижными, но она не отнимала их.       Касуми позволила ему повести себя вглубь ночного леса, но не покорно следуя за ним, а шагая плечом к плечу. Их соединённые руки образовали мост между двумя мирами — её ледяным и его человеческим. В лунном свете его рука казалась более смуглой, жилистой, с проступающими венами и следами недавних царапин — простая человеческая рука. Такая же, в сущности, как и у неё: те же пять пальцев, те же костяшки, те же линии на ладони. Глубокое, почти головокружительное облегчение разлилось по её телу: контакт состоялся, а мир не рухнул. Конец света, которого она так подсознательно боялась, был официально отменён. По крайней мере, на сегодня.       Коди, чувствуя её плечо рядом, изо всех сил пытался не издать какой-нибудь победный возглас и уж тем более не ляпнуть какую-нибудь чушь. Внутри его головы лихорадочно прокручивалась заезженная пластинка ранее заученных фраз: «Ты сегодня красиво выглядишь…»       Нет, слишком банально. «Мне нравится твой венок…»       Уже лучше, но всё равно не то. Он так хотел казаться настоящим джентльменом — галантным, уверенным, тем, кого она заслуживала, а не своим обычным, колючим и саркастичным «я».       Ирония ситуации не ускользала от него. Вот он, пытается быть главным, ведёт её… а на деле именно Касуми, чья рука лежала в его руке, незаметно направляла его. Её голубые глаза, идеально приспособленные к темноте, улавливали каждую кочку, каждый опасный корень и ямку на тропе, невидимые для его человеческого зрения. Она мягко направляла его руку, а следовательно, и его самого, в обход препятствий, уберегая от того, чтобы он смачно пропахал носом землю и полностью уничтожил весь романтический настрой. «Вот чёрт, — пронеслось у него в голове с лёгкой досадой, но без злости. — Опять она. Я же должен был…»       Он вообще-то не был против их динамики, где Локсар часто доминировала. Да, он мог спорить и ворчать, подвергая сомнению её самые рискованные решения, но в целом это была их норма. Но ведь эта ночь особенная! Их первое настоящее свидание. Всё должно было быть идеально, как в тех глупых романтических фильмах, где парень всегда знает, куда идти, и ухаживает за девушкой.       Он украдкой взглянул на её профиль, освещённый лунным светом. Она сосредоточена на пути, её брови были чуть сдвинуты, а губы поджаты. И в этом её старании оберегать его, в этой тихой заботе, было столько искренности, что его досада мгновенно растаяла. Может, идеал — это не обязательно, когда всё как в кино. Может, их идеал — это вот так: идти рука об руку по тёмному лесу, где она видит за двоих, а он изо всех сил старается не сказать ничего глупого, просто чтобы снова увидеть её лёгкую улыбку.       Глубоко в тени колючих кустов, притаившись на корточках, София зажала рот ладонями, чтобы не выдать себя счастливым визгом. В её золотистых глазах, широко распахнутых, плясали огоньки — отблеск лунного света и её собственного неуёмного возбуждения. Она уже представляла, как завтра, раздувая щёки от важности, будет повествовать подружкам у общего костра: «А я им всё устроила! Это я её к нему привела! Это мой венок!» Ей до боли хотелось остаться здесь, прилипнуть к этому кусту и шпионить за ними всю ночь, не пропустив ни единого взгляда, ни единого слова, а особенно — того самого момента, того волшебного мига, когда их лица приблизятся друг к другу…       И пусть, если копнуть глубже, в самой глубине её сердечка теплилась крошечная, чуть колючая искорка — тихое, невозможное желание оказаться сейчас на месте Коди, почувствовать свою руку в её прохладной ладони, — юная волчица тут же отогнала эту мысль прочь. Нет, это была не её история. Не её судьба — быть главной героиней в этой сказке. И от этого осознания на нее не накатила грусть, а напротив, легкое, теплое предчувствие согрело ее изнутри. Где-то там, в будущем, ее собственная сказка ждала ее. Свой принц… или принцесса. И эта мысль — смутная, но безгранично волнующая — заставляла ее сердце биться чаще уже по другому поводу.       Совершенно счастливая, она резко развернулась на месте, сбивая с травы капли росы, и помчалась прочь, в сторону лагеря. Её ловкие ноги в мягких мокасинах бесшумно несли её по знакомым тропинкам, а за спиной будто вырастали невидимые крылья. Она была не просто свидетельницей — она была соавтором этой маленькой тайны, и это чувство было слаще любой собственной, пока не случившейся, любви. 1. You're walking meadows in my mind, (Ты плывешь по лугам в моих мыслях) Making waves across my time, (Нарушая спокойствие моей жизни) Oh no, oh no… (О нет…)       Тропинка, по которой вёл её Коди, была едва заметной змейкой среди корней и мха, но мальчик теперь шёл уверенно, почти не глядя под ноги. Он вёл её куда-то вглубь, в самое сердце ночного леса, и воздух здесь становился иным. Тишина была не мёртвой, а насыщенной, будто сама планета затаила дыхание в ожидании.              И вдруг… ожидание закончилось.       Жизнь вокруг них пробудилась с такой стремительной, оглушительной силой, что у обоих перехватило дыхание. Под их босыми ногами и в кедах, там, где только что лежал ковёр пожухлых листьев, пробивались изумрудные ростки папоротника. Они разворачивались на глазах, за секунды превращаясь в ажурные, кружевные ветви, и их движение сопровождалось музыкальным пощелкиванием. Плющ, столетиями дремавший на деревьях, оживал, выпуская новые, сочные побеги, которые тянулись к ним, словно желая коснуться.       Спящие почки на ветвях кустов набухли, лопнули с бархатистым хлопком и осыпали их дождём из крошечных, душистых белых цветков. Лепестки кружились в воздухе, и один из них, как поцелуй судьбы, застрял в чёрных волосах Коди. Всё происходило с невероятной, магической скоростью, как ускоренная съёмка расцветающего сада. Шуршание расправляющихся листьев, тихие хлопки, шепот пробуждающейся жизни — гимн, звучавший для них одних.       Сама луна, казалось, сжалилась над мальчиком-котом и девочкой-льдинкой и светила здесь, в этой чаще, намного ярче. Её свет отливал перламутром на внезапно заблестевших, покрытых каплями ночной влаги листьях, превращая каждую каплю в крошечный, сияющий алмаз.       И главное… главное, что Касуми чувствовала себя… нормально. Не просто хорошо — а нормально. Спокойно. Целостно. Тот всепоглощающий голод, что терзал её изнутри, отступил, сменившись странным умиротворением. Её внутренний список «всё равно» в отношении Коди, который уже включал его неблагородное происхождение и все его привычки, теперь пополнился самым важным пунктом: ей было всё равно на этот ранее возникший между ними «высокий градус». Ей не нужно было себя анализировать, бояться или контролировать. Она просто была с ним. И этого достаточно для полного, глубокого удовлетворения где-то в самой глубине её души, о которой она даже не подозревала.       Коди замер на месте, словно вкопанный. От невероятного, благоговейного изумления он даже инстинктивно отшатнулся на шаг, но их сцепленные руки, ставшие теперь якорем, не позволили ему отдалиться, мягко, но уверенно удержав его рядом.       Его взгляд метался, не в силах сфокусироваться — то на папоротниках, разворачивающих свои ажурные вайи с тихим шелестом, то на белоснежном цветке, застрявшем в её волосах, то на самом лице девушки, которое в этом свете казалось неземным.       Он чувствовал себя одновременно ничтожно маленьким, песчинкой в огромной вселенной, и в то же время — важнейшей частью чего-то бесконечно огромного и значительного. Его рука, почти без его ведома, сжала её ладонь чуть сильнее, ища опоры в этом чуде.       В ответ её пальцы не отстранились, а наоборот — инстинктивно двинулись навстречу, переплетаясь с его пальцами в более тесный, интимный, полный доверия замок.       Это уже не было простым «ведением» — это было совместное, затаившее дыхание созерцание, молчаливое соединение перед лицом чистой магии.       Его грубоватый большой палец самопроизвольно провёл по её гладким костяшкам — робкий, трепетный жест.       Мыслей, чтобы описать, насколько она прекрасна в этот миг, у него не было — лишь смутное, всепоглощающее ощущение, что он смотрит на живое чудо.       Повернувшись к ней всем телом, но всё так же не отпуская её руку, он медленно поднял свободную ладонь, желая коснуться её щеки, провести по линии скулы, убрать прядь волос… но его рука застыла в сантиметре от её кожи, дрогнув. Он боялся. Боялся, что одно неловкое движение, один звук разрушит этот хрупкий, совершенный миг. «Скажи что-нибудь… что-нибудь крутое… романтичное…» — лихорадочно приказывал он себе. Но вместо пафосных признаний из его пересохшего горла вырвался лишь сдавленный, глухой звук, нечто среднее между мычанием тюленя и вздохом. Он покраснел до корней волос, но не отвёл взгляда, в котором читалась вся его растерянность, всё его искреннее, неподдельное восхищение.       Касуми заворожённо протянула свою свободную руку. Её пальцы, обычно готовые сжаться в боевой кулак или выпустить когти, теперь были расслаблены, слегка онемевшие от непривычного покоя. Она не вела — она позволяла жизни вести себя.       Она коснулась кончиками пальцев лепестка только что распустившегося ночного цветка. И тот, будто чувствуя её сущность, потянулся навстречу её прикосновению, обвивая её палец как крошечная лиана. Она провела рукой дальше, коснувшись покрытой алмазными каплями росы паутинки, растянутой между листьями папоротника. Она не порвалась, а лишь прогнулась под её пальцем, и тысячи микроскопических капелек, словно бриллианты, заиграли в лунном свете, преломляя его и отбрасывая на её кожу мириады крошечных, танцующих радуг.       Затем она опустила ладонь на бархатный ковёр мха у своих ног, и от точки прикосновения во все стороны расходилась лёгкая, серебристая рябь, словно по поверхности воды, заставляя каждый травинку сиять изнутри. На её губах расцвела самая настоящая, беззаботная улыбка — улыбка ребёнка, которым она успела забыть, что является. Она чувствовала под пальцами не просто растения и воду, а сам пульс жизни, бьющийся здесь ключом, быстрый, хрупкий и бесконечно драгоценный. Это ощущение дышащей вселенной затмевало собой любой голод, любую тьму внутри. В этот миг она была за гранью дихотомии демон — воин, просто часть этого волшебства. Частью чего-то большего, чем просто инстинкты, эго и личные драмы. И частью этого — с ним. Касуми обернулась к Коди. I get a strange magic, (Я чувствую непонятное волшебство) oh, what a strange magic, (О, что за непонятная магия) oh, it's a strange magic. Got a strange magic,       Коди, заворожённо наблюдавший за тем, как Касуми взаимодействует с ожившим лесом, почувствовал в груди странный толчок. Он не хотел оставаться просто наблюдателем, тенью на краю. Он хотел быть частью этого. С ней. Его взгляд скользнул с увлечённого, сияющего лица девушки на её руку, нежно касающуюся растений, и он медленно, с благоговением, протянул свою собственную руку к той же самой ветке папоротника, что склонилась к ним, словно в поклоне.       И в тот миг, когда его кончики пальцев, ещё неуверенные и чуть дрожащие, коснулись поверхности листа одновременно с её ладонью, мир взорвался тишиной. Не громом, а звуком — чистым, высоким, вибрирующим, как удар хрустального камертона, наполняющим всё существо. И светом. Не ослепляющей вспышкой, а мягким сиянием, исходящим из самой точки их соприкосновения.       Из-под его кожи, из самых пор, вырвались крошечные, живые искорки изумрудного света. Они кружились, как рои светлячков, задерживаясь в его чёрных волосах, отражаясь в широких от изумления зелёных глазах, прежде чем упасть дождём на листья и землю под ногами. И под этим зелёным дождём растение буквально вздрогнуло всем своим существом и торжествующе устремилось вверх, становясь больше, сочнее, его ажурные листья разворачивались с новой силой.       Пространство вокруг них на мгновение озарилось этим призрачным, изумрудным светом, отбрасывая на стволы деревьев причудливые, танцующие тени и подсвечивая их собственные удивлённые лица — её, озарённую благоговением, и его, полного шока.       Коди отшатнулся, выдернув руку. Он смотрел на свои пальцы с немым изумлением, почти со страхом, поворачивая кисть туда-сюда, ожидая увидеть знакомую боль, почувствовать знакомое жжение в груди. Но ничего не было. Только лёгкое, приятное покалывание и туман из зелёных искр, медленно таявших в воздухе. Его магия… та самая сила, что всегда ассоциировалась с болью, с кровью, с потерей сознания, здесь проявилась как нечто абсолютно живое, красивое и созидательное. В его голове царил полнейший когнитивный диссонанс. Он ведь и правда чувствовал, что в последнее время ему стало легче — не было ни приступов, ни боли, но он списывал это на удачу, на самообман, боясь поверить в лучшее.       Магия, витающая в воздухе туманом, притянула местных обитателей. Из-под старых коряг выползли крошечные ящерицы. Покрытые полупрозрачными кристалликами-чешуйками, которые ловили лунный свет и дробили его на тысячи мелких радужных зайчиков, окрашивая пространство вокруг них в переливающиеся цвета.       С высоких ветвей на них смотрели совята. Их огромные, круглые глаза были точной копией полной луны. Они не ухали, а просто наблюдали, превратившись в пушистые, пернатые скульптуры, вписанные в ночной пейзаж. По мху, словно живые одуванчики, бегали и прыгали как кузнечики, пушистые шарики с большими трепетными ушами. Каждый их прыжок был лёгким и пружинистым, а за ними тянулся серебристый след, похожий на шлейф из звёздной пыльцы и светящихся спор. Этот след медленно оседал на листья и землю, мерцая призрачным светом.       Касуми, наблюдая за этим шествием, невольно подумала: «Только бы эта пыльца не вызвала аллергии… Чихну в такой атмосфере — и вместо романтики получится непреднамеренный ледниковый период. Будет неловко».       Все эти существа, обычно скрытные и редко показывающиеся людям, вышли из своих укрытий, чтобы стать свидетелями этого чуда. Они не приближались вплотную, выдерживая почтительную дистанцию, но в их молчаливом присутствии не было страха — лишь любопытство и тихое, всеобщее одобрение. Казалось, сам лес признал их и благословил эту ночь.       Касуми без тени страха опустилась на корточки. На её лице не было ни страха, ни брезгливости, лишь любопытство и очарованность. Она аккуратно протянула руку и подняла одно из пушистых существ. Оно устроилось у неё на раскрытых ладонях, и она издала успокаивающий звук, похожий на мурлыканье.       Создание и правда было похоже на помесь мышки и одуванчика — дрожащий комочек серого меха с огромными, прозрачными ушками-локаторами и блестящими бусинками-глазками.       Для неё, видевшей кровь, когти, монстров, самую тёмную изнанку мира, это крошечное создание не представляло ничего, кроме умиления. Она не морщилась и не вздрагивала. Мыши? Она могла приручить и не такое.       Девушка медленно поднесла существо к своему лицу, чтобы рассмотреть получше. Оно же протянуло крошечные лапки и любопытно тронуло кончик её носа, затем провело по веснушкам-снежинкам, рассыпанным по щекам, слегка дернуло за прядь немного прикрывающей глаз челки.       Пока она знакомилась с пушистым шариком, ящерицы уже освоились на кроссовках Коди, превратив их в сверкающие троны. Совята бесшумно спустились и устроились у него на плечах, как на насестах.       С беззаботной улыбкой Касуми протянула свои руки к Коди, предлагая ему разделить этот миг. — Держи, он совсем ручной. — Она передала ему существо с той же естественностью, с какой передала бы котёнка, абсолютно уверенная, что её восторг будет взаимным.       Однако Коди явно не разделял её энтузиазма. Его глаза, только что сиявшие от удивления, округлились от паники. Он инстинктивно выбросил вперёд руки, приняв дар, но его лицо исказила гримаса крайней неловкости, будто ему подсунули не милое создание, а нечто опасное и непредсказуемое.       Он застыл в нелепой, зажатой позе, вытянув руки вперёд и держа пушистый комочек на прямых, одеревеневших руках, словно это была раскалённая картофелина или живая бомба. Он буквально боялся дышать, чтобы не сделать резкого движения.       Улыбка медленно сползла с лица Касуми, сменившись недоумением. Она смотрела на его застывшую фигуру, на это комичное выражение ужаса на лице, и её брови поползли вверх. А затем губы дрогнули. Неловкость сменилась попыткой сдержать нарастающий смех, который подкатывал к горлу пузырящимся потоком. Она закусила губу, но из глаз уже брызнули слёзы, и её плечи задрожали от беззвучных рывков.       А существо, почувствовав леденящее напряжение, исходящее от нового «хозяина», вдруг вытянулось самым неожиданным образом. Из аккуратного шарика оно превратилось в длинную, гибкую, червеобразную полоску меха, оставшись при этом таким же пушистым и на вид безобидным. Оно обвилось вокруг его запястья, как меховой браслет, и безвольно повисло, напоминая сонную лапшу. Касуми же, закрыв лицо руками, беззвучно тряслась от смеха.       Для Коди это стало последней каплей. Ощущение этого червеобразного меха, обвивающего его запястье, послужило спусковым крючком. Внутри его черепа мысленные комментарии, обычно такие саркастичные и рациональные, отключились с слышимым щелчком. Логика отступила, уступив место древнему, животному инстинкту: «Бей, беги или замри». — КХ!       Короткий, сдавленный звук вырвался из его горла, смесь удушья и паники. Его руки, до этого в столбняке, дёрнулись в рефлекторном порыве. «Брось!» — кричало каждое нервное окончание. Он отшвырнул его от себя, будто оно внезапно загорелось.       Существо, подхваченное этим движением, мягко приземлилось в густой мох, амортизировав падение. Ие свернулось обратно в тугой, обиженный шарик, фыркнув в сторону Коди с нескрываемым презрением. После чего, не удостоив его больше взглядом, развернулось и ушло, высокомерно виляя своим пушистым телом, явно демонстрируя, кто здесь невоспитанный дикарь.       Совята, сидевшие у него на плечах, встревоженно вспорхнули и уселись на ближайшую ветку. Они синхронно повернули головы в его сторону и так же синхронно, с видом глубокого разочарования, покачали ими, словно судьи на соревновании по провальному этикету.       Ящерицы спрятались под его кроссовками, и через секунду высунули головы, красноречиво уставившись на него с укором. — Я… оно… оно же… вытянулось! — начал оправдываться Коди, его голос сорвался на заикающийся, визгливый шёпот. — Ты видела? Оно стало… длинным! И… и обвилось! Это ненормально!       Касуми покачала головой со снисходительной улыбкой. И снова взяла его за руку, уже не ту, что только что совершила «преступление», и потянула за собой дальше, вглубь чащи, оглядываясь по сторонам. Оставляя позади суд сов и ящериц.       Коди, всё ещё красный от смущения, послушно зашагал рядом, украдкой вытирая вспотевшие ладони о свои джинсы.       Её босые ноги уверенно ступали по мягкому, пружинящему ковру мха, прохладной земле и цепким корням. Она не шла — она чувствовала. На особенно приятных участках, где мох был гуще и нежнее, она немного замедляла шаг, намеренно задерживаясь, и сжимала пальцы ног, погружая их в упругий, бархатистый покров. Каждая травинка, каждый крошечный камешек, каждая неровность почвы отпечатывались на её подошвах ясными сигналами. Это было похоже на то, как слепой читает шрифт Брайля.       Это не причиняло боли — напротив, давало первобытное ощущение связи с этим местом и его землёй. Недавняя слабость, истощение, раны и ожоги — всё это будто испарилось, смытое росой и заменённое живительной силой, что исходила снизу, массируя её ступни и наполняя каждую клетку.       И как же было хорошо… наконец думать не о грехах, пороках, последствиях, ожидании высшего наказания за свою природу. Её внутренний критик и проповедник, твердящий о её нечистоте, наконец замолк. Впервые за долгое время она чувствовала себя по-настоящему чистой — не телом, а душой. Праведной. Почти что невинной, как в те дни, когда она была совсем маленькой и ещё не знала о проклятии своей крови. Той, кто заслуживает искупления и покаяния.       Касуми опустилась на колени и провела ладонями по мху, как бы заключая саму землю в объятия. Она словно прошла сеанс у лучшего терапевта на свете. Светлячки закружились вокруг её головы, образуя мерцающий нимб из золотых искр. Её внутреннее состояние больше не было скрыто внутри. Оно выплеснулось наружу и начало напрямую влиять на окружающий мир. Подчиняясь её эмоциям, как послушная глина. Там, где её взгляд задерживался дольше, на валуне, тёмной коре, поверхности лесного ручья, проступал серебристый иней. Покрыв поверхность не только белым налётом, но и сложился в ажурные узоры, как рисунки на стекле зимой.       В воздухе вокруг них закручивались и медленно таяли, превращаясь в сияющую пыль, крошечные вихри из голубых лепестков. Они сталкивались друг с другом с хрустальным перезвоном.       Когда её пальцы слегка сжали руку Коди, под их ногами расцвели миниатюрные голубые цветочки. Они жили всего одно мгновение — распускались, сияли сапфировым светом и тут же увядали, осыпаясь ледяной росой.       Её магия отзывалась не только на восхищение этим местом, но и на романтическое настроение и чувства. Она не делала это сознательно — её магия просто пела в унисон с её ощущениями, преображая всё вокруг в гибрид её будущего королевства и этого лесного.       Узоры инея на камнях постепенно приобретали узнаваемые формы: изящные снежинки — геральдические символы рода Локсар, — а возникающие из ничего голубые розы складывались в подобия тиар и округлых щитов, её наследных символов.       Коди, наблюдавший за этим безумием, наклонился и сорвал один из цветков, успев поймать его в миг между рождением и угасанием. Он замер у неё за спиной, и его пальцы прикоснулись к её волосам. Он вплел цветок в её прядь, рядом с челкой, там, где голубые волосы смешивались с лепестками венка от Софии.       Касуми вздрогнула от неожиданности, не предвидя этого его действия. На её лице расцвела удивлённая, но тронутая улыбка. На ближайших к ней камнях морозный узор был перерисован сам собой. Теперь это были не абстрактные завитки, немного угловатые, по-мальчишески неумелые, но узнаваемые сердечки, пронзённые стрелой Амура. Лёгкий румянец выступил на её щеках, и она опустила глаза. You're sailing softly through the sun (Ты легко плывешь по солнечному свету) Of a land I've always known. (На земле, которую я всегда знал) You fly so high… (Ты летишь так высоко) Идиллическая тропинка, утопающая во мхе и сиянии светлячков, внезапно оборвалась, словно перерезанная ножницами нить. Перед ними вздымалась сплошная, непроходимая стена из переплетённых колючих ветвей.       Ветви, чёрные и скрюченные, будто вымоченные в смоле и высушенные на сквозняках ада, перекручены между собой с такой плотностью, что напоминали гигантский клубок окаменевших змей. Высохшие, почерневшие кости какого-то исполинского зверя, чей скелет стал основой для этой преграды. Шипы на них длинные и бритвенно острые, как иглы дикобраза. А их кончики загибались крючковатыми жалами, как у гарпуна.       Воздух здесь спёртый, пахнет затхлой водой и неприятным душком разложения. Лунный свет, ещё несколько шагов назад купавший все в серебре, с трудом пробивался сквозь эту баррикаду, дробился о шипы, отбрасывая на землю рваные тени, похожие на когтистые лапы.       Былая магия и цветущая красота остались в паре метров за их спинами. Стоило обернуться, и вот он — волшебный лес. Но его свет не в силах проникнуть в эту мрачную зону. Будто кто-то резко перевернул страницу на самую тёмную главу из оригинальных сказок братьев Гримм.       Пальцы на босых ногах Касуми инстинктивно сжались на неприветливой земле. Почва здесь влажная, болотистая, усыпанная острыми камешками и колючими щепками, осыпавшимися с той самой чёрной стены. Каждое мелкое каменное остриё отдавалось неприятным уколом в её ступни. Коди не замедлил шага. Его силуэт, низко пригнувшийся, резко рванул вперёд, не в лоб, а по диагонали, используя малейшие просветы в смертельной паутине ветвей. Он даже не шёл, а тек, его движения были отрывистыми, но удивительно точными: короткий разбег, толчок от скользкого корня, перекат через гнилой валежник, мгновенная остановка за толстым стволом, чтобы оценить следующий участок. Это была не академическая техника, а дикая смесь уличной смекалки, инстинктивного паркура и горького опыта побегов из прошлого.       Он ловко уворачивался, вжимая голову в плечи, когда очередная шипастая «змея» со свистом рассекала воздух в сантиметре от его щеки. Его тёмная футболка сливалась с тенями, делая его призраком, мелькающим в развалинах. Бросая вызов этой преграде.       Касуми на мгновение заколебалась. Но вид его узкой спины, почти растворившейся во мраке, заставил её сделать шаг вперёд. Её движение стало охотничьим, зрачки сузились в вертикальные щёлочки, загоревшись голубым сиянием, перейдя в режим ночного зрения. Она ставила ногу с носка на пятку, осторожно перенося вес.       И тогда раздался звук — негромкий, похожий на рвущуюся ткань: «Р-р-раз!»       Острая, дергающая боль отбросила её голову назад, заставив ахнуть. Она замерла на месте, скованная. Длинные голубые пряди её волос были затянуты в узлы на нескольких крючковатых шипах. И не только в волосы — парочка острых жал впилась и в кожу головы, подобно рыболовным крючкам, причиняя колющую, унизительную боль при малейшей попытке пошевелиться.       Она застыла в нелепой, вынужденной позе, откинув голову назад, чтобы ослабить мучительное натяжение. Венок из голубых роз съехал набок, его лепестки безнадёжно зацепились за ту же злосчастную колючку. Один из цветков, не выдержав напряжения, оборвался и бесшумно упал в грязь. На её лице застыла гримаса досады.       Касуми медленно, с величайшей осторожностью, чтобы не усилить боль, подняла руки к голове. Её пальцы двигались с опаской сквозь густую массу волос. При этом пытаясь скосить глаза к макушке. Чертыхаясь и ругаясь при этом сквозь сжатые зубы на латыни.       Она попыталась кончиками ногтей поддеть одну из прядок, чтобы распутать узел, но крючок шипа тут же вонзился в её палец, оставив на нём крошечную капельку крови. Она дёрнула руку назад, издав змеиное шипение. Секунда напряжённой тишины.       С последним усилием она закрыла глаза, сжала кулаки и с силой дёрнула головой вниз. Раздался сухой, неприятный треск — несколько волосков не выдержали и оборвались. Боль пронзительно дернула кожу головы.       Девушка отскочила на шаг назад, как ошпаренная, наткнувшись спиной на ствол дерева. Её грудь тяжело вздымалась. Одной рукой она растерла горячее место на макушке, а другая сжалась в тугой кулак вокруг оторванных прядей.       Её широко раскрытые глаза смотрели на туннель с неприязнью и опаской. «Я тебя запомнила. И я знаю теперь, где ты живёшь»       Её взгляд упал на сжатый кулак, из которого торчали шелковистые голубые нити, и на шипы, всё ещё державшие её волосы. С новой волной досады она с силой швырнула эти пряди себе под ноги. I get a strange magic, oh, what a strange magic, oh, it's a strange magic. Got a strange magic, Got a strange magic.       Коди, пройдя несколько шагов вперёд, замер, ощутив рядом с собой зияющую пустоту. То место, где всего мгновение назад должна была быть её рука в его руке, и чувствоваться её шаг. Он резко обернулся, его глаза тут же метнулись по тропе. Но её сияющие волосы и голубое свечение нигде не улавливались. Только мрак и колючая теснота.       Он развернулся и рванул назад. Его кроссовки скользили по влажной земле, плечо задело выступающие шипы, но он это проигнорировал. И тогда он увидел её. Прижатую к стволу дерева, с растрёпанными волосами, часть которых упала на лицо, скрывая выражение. Её хмурый взгляд устремлён в никуда.       Коди, не говоря ни слова и не спрашивая, что случилось, просто остановился перед ней, перекрывая тени, и протянул руку ладонью вверх.       Взгляд Касуми метнулся от тёмного, колючего тоннеля к его открытой ладони. Она сделала глубокий, немного дрожащий вдох, как ныряльщик перед прыжком в морскую бездну. Ее пальцы медленно поднялись и легли на его ладонь.       Как только их кожа соприкоснулась, он не дёрнул её за собой, а сделал уверенный шаг навстречу, сокращая расстояние. Подняв свободную руку и отодвинув с её лица пряди с челкой, заправив за ухо. Его рука крепко обвила её талию, прижимая к себе боком. Её лоб уперся в его плечо. Он развернул её так, чтобы закрывать своим телом от массы колючек, принимая угрозу на себя. Теперь они занимали в узком пространстве меньше места, двигаясь как одно целое, два сердца в одной броне.       Он вновь стал её «проводником». Поза также изменилась — спина выпрямилась, плечи расправились, каждое движение стало собранным, точным и экономичным, как у разведчика, прочёсывающего минное поле. Он двигался медленно и осторожно, всё его внимание приковано к одной цели: расчистить для неё путь.       Его свободная рука работала без устали: он отводил в сторону самые опасные ветки, прижимал их к стволам, а иногда просто замирал, удерживая их на весу мускулами, чтобы они не хлестнули её по лицу и не вцепились в волосы снова.       Его голос звучал почти у её уха, порывисто выдыхая короткие указания: «Пригнись», «Сейчас шаг вправо, там яма», «Иди прямо за мной, не сворачивай». Его ладонь то и дело слегка надавливала на её плечо, спину или руку, направляя и корректируя её путь.       Он вёл её по самому безопасному маршруту, который его взгляд, привыкший искать лазейки, сам интуитивно вычислил. Пару раз, отодвигая особенно упрямую ветку, он с лёгкой усмешкой пробормотал себе под нос: «Пропустите даму, чёрт возьми…»       Касуми полностью доверилась ему. Она прижималась к его спине, обхватив руками плечо и спину, цепляясь пальцами за складки тёмной футболки. Она шла, почти не глядя под ноги, её взгляд был прикован к его затылку.       В какой-то момент путь преградила низко свисающая, толстая ветка. Коди, не отпуская её руки, мягко надавил на плечо, заставляя её пригнуться, и одновременно низко присел сам, чтобы провести девушку под ней. В этом движении их лица оказались совсем близко друг к другу, в сантиметрах, разделённые лишь колючей преградой. Его дыхание смешалось с её дыханием. И в тусклом свете, едва пробивавшемся сквозь чащу, на её губах расцвела безмятежная улыбка. В его зелёных глазах, на миг встретившихся с её бирюзовыми, мелькнуло что-то тёплое и удивлённое, прежде чем он снова сосредоточился на пути. Oh, I'm never gonna be the same again, (Оу, я больше никогда не стану прежним) Now I've seen the way it's got to end, (Теперь я увидел, как это все закончится), Sweet dreams, sweet dreams… (Дивная мечта, чудесное видение)       Последние колючие ветки наконец остались позади, и они оказались в небольшом, скрытом от посторонних глаз гроте. Своды из пористого, тёмного камня образовывали естественный купол, с которого сочились капли влаги, падая в небольшие лужицы с мягким плеском.       Перед ними, перекрывая дальнейший путь, висела плотная, почти сплошная стена из свисающих лиан и побегов, перевитых плющом с широкими, тёмно-изумрудными, почти чёрными листьями, словно гобелен. Из-за него доносилось едва уловимое гудение, похожий на отзвук далёкого колокола или жужжание тысячи невидимых крыльев. Он наполнял пространство, ощущаясь скорее кожей, чем ушами.       Коди и Касуми переглянулись. Ни слова не было произнесено, но в этом молчаливом обмене они поняли друг друга с полувзгляда. Они хотят сделать это вместе.       Они синхронно протянули свободные руки, соприкоснувшись плечами, и раздвинули лианы в стороны. Растения с неохотой поддались, цепляясь за их запястья и одежду влажными усиками. Это было похоже на торжественное открытие занавеса в старинном театре перед главным представлением.       За зелёным занавесом открывался не просто проход, а обширное, дышащее пространство гигантской пещеры. Она уходила вглубь и ввысь, теряясь в непроглядном мраке, и её масштабы захватывали дух.       Внутри царила сложная архитектура: естественные мосты из отполированного водой камня перекидывались через уходящие в никуда колодцы. Их чёрная, неподвижная вода была зеркалом, в котором отражались мириады кристаллов, произрастающих из стен — они сверкали, как вмороженные в камень звёзды, отражая и умножая главный источник света.       А свет исходил отовсюду. С высокого, скрытого во мраке свода свисают тысячи, десятки тысяч длинных, тонких лоз. Они висели густой завесой, почти касаясь пола, разной длины и толщины, словно струны гигантской арфы. Но это были не просто растения.       Изнутри них исходил насыщенный неоново-зелёный свет, заставляя их выглядеть как бесчисленные светящиеся червячки или струи жидкого электричества, заключённое в растительные оболочки.       Их свечение не было статичным — оно медленно переливалось, то усиливаясь, то затухая, отбрасывая на стены пещеры постоянно движущиеся и меняющиеся тени. Это было похоже на то, что они попали внутрь гигантского, живого светильника, чьё сердцебиение было этим мерцанием.       Влажный камень под ногами тоже отливал зелёным отсветом. Тихое гудение, которое они слышали снаружи, здесь стало осязаемым — это низкочастотный гул, вибрация, исходящая от самих светящихся лоз.       Неоново-зелёный свет падал на их лица, окрашивая кожу в фантастические оттенки. Их глаза отражали тысячи зелёных огоньков. Они замерли на пороге, плечом к плечу, поражённые открывшимся им инопланетным зрелищем. Strange magic, oh, what a strange magic, oh, it's a strange magic. Got a strange magic, Got a strange magic.       Касуми медленно движется между свисающими лозами. Её пальцы касаются стеблей, и в месте прикосновения свечение на мгновение становится ярче, отливая бирюзой. Она задирает голову, и её лицо снизу озаряется неземным зелёным светом, подсвечивая высокие скулы и голубые глаза. Она засмеялась и пустилась в танец, кружась на месте.       Её волосы и полы не застегнутой куртки взметаются вокруг неё, как крылья, задевая лозы, отчего те пришли в движение, раскачиваясь.       Коди прислонился к каменному косяку входа, скрестив на груди руки. На его лице легкая, почти незаметная улыбка. К тому, как она преображается, светится изнутри от счастья. С благодарностью он вспомнил серьёзное личико Софии, её советы и помощь в организации этого места. Хоть им в итоге оказался не водопад. «Спасибо тебе, малышка».       В глубине его души затеплилась надежда когда-нибудь отблагодарить её как следует.       Он чувствует разливающуюся по груди гордость — ему удалось. Удалось найти это место, провести через колючий ад, и подарить эти моменты безудержного счастья. Хотя бы на время.       Он и не знал, что в самом сердце мрачного леса может быть спрятана такая красота, хоть снаружи всё и казалось таким неприветливым. «Возможно, именно это она и видит во мне. Нечто большее.»       И это работает в обе стороны. Ведь Касуми — полукровка, и не каждый захочет узнать её получше, разглядеть за ледяной маской и демонической кровью ту самую девочку, что сейчас кружится в лучах малахитового света.       И уж тем более — воспринимать её уникальную, диковинную красоту, внешнюю и внутреннюю, как нечто бесценное и хорошее.       Он оттолкнулся от стены. Без лишних слов Коди подошёл к ней сзади, обняв со спины за талию. А после легко поднял и закружил вокруг себя. Касуми взвизгнула от неожиданности и схватилась за его плечи. Её волосы взметаются в воздухе водоворотом, челка взлетает, открывая все лицо. Лозы мелькают перед её глазами смазанным разноцветным калейдоскопом. Это длится долго, всего два стремительных оборота.       Когда он поставил её на ноги, она не отпустила его плечи, а он её талию. Они замерли в этом объятии, словно два дерева, сросшиеся корнями. Её губы тронула нежная, чуть растерянная улыбка, в которой читается вся глубина её чувств. Его руки не спешат разомкнуть объятие: одна остаётся на её талии, чувствуя тонкий изгиб под тканью топа, а другая лежит на её спине, ладонь широко раскрыта поверх голубого узора-снежинки, ощущая его выпуклые линии сквозь материал. Он прижимает её чуть ближе, но его прикосновение не требовательное, не спешащее.       Её руки соскальзывают с его плеч и сплетаются у него в замок на затылке. Это движение естественно и интимно, без намёка на неловкость, будто их тела сами знают, как им быть вместе. Они оба замолкают. Даже их дыхание, ранее сбившееся от смеха и вращения, теперь выравнивается и смешивается. Тёплый и прохладный выдохи ощущаются на губах друг друга. Лбы касаются друг друга. Они стоят так, прикрыв глаза, отгороженные от всего мира зелёным светом пещеры. Здесь и сейчас не существует ни прошлых обид, ни прошлого, ни страшного будущего, ни магии, ни проклятий, ни безумных преследователей. Есть только они. Два сердца, бьющиеся в унисон.       Их веки медленно поднимаются, открывая взору глубину изумрудных и лазурных озер. В зрачках друг друга они видят крошечные отражения своих лиц — он её веснушки-снежинки на переносице и щеках, чуть приоткрытые губы; она — его растрёпанные чёрные пряди, тень ресниц и сосредоточенную складку между бровями.       Их дыхание смешивается в узком пространстве между лицами, создавая собственный, интимный микроклимат.       Неоновый свет льётся сверху, делая этот момент сюрреалистично красивым и напряжённым. Воздух между их губами кажется сладким и электрически заряженным, словно сама атмосфера застыла в предвкушении. «Сейчас» — — проносится в их сознании единой, невысказанной мыслью, вибрирующей на одной частоте.       Они одновременно закрывают глаза, подчиняясь неумолимой силе момента. Их ресницы касаются друг друга на мгновение. Ее пальцы на его затылке сжимаются сильнее, впиваясь в его волосы. Их головы начинают наклоняться навстречу друг другу с мучительной медлительностью, как в замедленной съемке. Кадр за кадром: смещаются тени на щеках, дрогнула нижняя губа, напряглись мышцы шеи.       Их лбы снова касаются, скрещиваются, становясь точкой опоры в этом головокружительном падении. Её дыхание овевает его губы, обещая близость. Расстояние между их губами сокращается до микронов. Всё их существо, каждая клеточка жаждет этого прикосновения — идеального, неизбежного, долгожданного завершения их первого свидания. Печати на всём пережитом вместе.       Внезапно, за мгновение до того, как их губы должны были слиться в поцелуе, жгучая боль вонзилась ей в висок. Словно раскалённая игла, которую провернули внутри мозга, прожигая ткань мышления и памяти.       Небесная голубизна в её глазах помутнела, потускнела, а затем из глубин зрачков хлынула алая краска, едва сдерживаемая тонким голубым ободком.       Она зажмурилась сильнее, её лицо исказилось гримасой страдания. Брови дернулись вниз к центру, сведя кожу на переносице в мелкие морщинки. Челюсть сжалась так сильно, что под кожей проступил контур скуловой кости.       Из её губ вырвался гортанный стон. В нем лишь 10% боли, остальные 90% досады. Её рука, только что лежавшая у него на шее, дёрнулась, как от удара током, и прижалась ко лбу. Давя пальцами на эпицентр боли, пытаясь вдавить её обратно.       Следом за атакой в голове последовал новый, ещё более унизительный удар. Её пустой живот издал громкое, неприличное урчание. Эхом отзываясь в её пустой грудной клетке. Болезненный, скручивающий спазм, выворачивающий её нутро наизнанку и перехватывающий дыхание. Сквозь стиснутые зубы она прошипела в пустоту: «Заткнись…»       Но это не помогло. Она почувствовала, как её внутренности сжимаются, будто ими обвили камень и потянули вниз. Это требовало не просто пищи. Это жаждало энергии. Жизненной силы. Той самой, что сейчас так близко от неё. Чей ритм сердца совпадает со спазмами в ее животе.       Бум-бум. Спазм. Бум-бум. Спазм. Такой силы, что её тело согнулось пополам, как от удара в солнечное сплетение. Волосы упали вперёд, скрывая её искажённое болью лицо.       Она потеряла равновесие и на мгновение всем своим весом оперлась на Коди, прежде чем, с отвращением к собственной слабости, отшатнуться. Из её груди вырвался короткий, сиплый выдох — словно воздух выбили тем самым ударом.       Её свободная рука непроизвольно пришлась на открытый живот. Пальцы впились в мышцы, пытаясь нащупать знакомые акупунктурные точки, чтобы хоть как-то обмануть это чудовище внутри.       Коди резко открыл глаза, его зелёные зрачки, только что подернутые дымкой романтического желания, стали острыми и ясными от тревоги. — Касуми? Ты в порядке? Что случилось?       Его руки сомкнулись на её плечах в захвате. Она не могла ответить. Её горло перетянуло невидимой удавкой. Любая попытка издать звук грозила обернуться либо рыданием, либо нечеловеческим рыком. Внутри её черепа стояла ватная тишина. Она лишь помотала головой из стороны в сторону. Распущенные волосы хлестнули её по лицу и шее синими плетями. Зубы закусили внутреннюю сторону щеки, и во рту появилась медный привкус крови.       Она слабо, но с отчаянной решимостью уперлась обеими ладонями ему в грудь и толкнула, разрывая их объятие. Сделала несколько неуверенных, спотыкающихся шагов назад.       Каблуки ее ботинок цеплялись за неровности каменного пола пещеры, и она едва не упала, увеличивая дистанцию. Взгляд опущен вниз, видя микротрещинку на подошве его кроссовка. Ее длинная челка сползла вперёд, скрывая глаза, в которых бушевала буря из обрубленных чувств, незавершенного поцелуя и ненависти к самой себе.       Её будто ударили молотом по наковальне осознанием: её инстинкт вновь проснулся именно из-за их близости, что так манила её. Она чувствовала это под кожей — не желание, а потребность. Она «хотела» его не как «любовника». Все внутри сжималось не от романтического томления. Ей безумно хотелось не обнять его, а впитать в себя, растворить в своей сути, чтобы никогда не отпускать. Её собственная природа восстала против этого простого человеческого момента. «Чёрт… Чёрт! — лихорадочно пронеслось в голове Коди, его пальцы всё ещё ощущали холод её плеч. — Что происходит? Я ведь… я же всё сделал правильно. Я даже зубы почистил этим утром. Тщательно. С мятной пастой, которую нам в дорогу дала Сэра. Да и местные нам все для гигиены предоставили, даже в этой глуши…»       Если бы её губы коснулись его сейчас, она могла бы неосознанно, повинуясь рефлексу, вырвать его душу прямо из груди. Или через поцелуй. Это даже не метафора. В её мире душа — материальный объект, плотный сгусток жизненной силы, который можно извлечь, как больной зуб, если знать как. А контакт кожа-к-коже, особенно такой интимный, дает прямой, немедленный доступ.       Перед её внутренним взором пронеслась картина с кинематографичной ясностью, как на старой, испорченной пленке. Кадры были зернистыми, прыгающими, окрашенными в выцветшие тона сепии и тревожные всплески кроваво-красного. На заднем фоне слышался назойливый треск плёнки и искаженные, чужие голоса, шепчущие на забытом языке.       Поцелуй истинной любви превращался в вакуумное поглощение. Её губы, прикоснувшись к его, не отпускали, а присасывались, вытягивая из него саму суть — его изумрудно-зелёную душу. Она выходила, словно нить из катушки, затягиваясь в неё. Свет в его резко открывшихся от ужаса глазах гас, как перегоревшая лампочка. Радужка выцветала, становясь мутно-зеленой, а затем серой и пустой, как у мёртвой рыбы. В них больше не отражалось ни её лица, ни сияния пещеры — ничего.       Его плечи обвисли, руки беспомощно упали по швам, кожа стала восковой и безжизненной. Тело превратилось в сделанную по его подобию куклу, лишённую внутреннего огня. Для её вида это естественно, как дышать. Не озабоченная моралью физиология. Механизм, отточенный тысячелетиями эволюции демонов-людоедов. Как паук плетёт паутину, как змея выпускает яд — без злобы, просто потому, что так устроены.       Это даже логично. Ведь она так хотела быть с ним навсегда. Но в любом случае, это было бы некрасиво. Ведь после души, лишённая тормозов, она бы принялась и за тело… В общем, за всё остальное.       Её тело всё-таки отреагировало — не вопреки их связи, а именно из-за неё. Любовь её случае оказалась не силой и благословением, а обоюдоострым мечом, который она держала за лезвие, рискуя искалечить и его, и себя. Слабостью и проклятием, закованными в красивую обертку.       В её воображении возник новый жутковатый образ: Коди в роли Икара, с самодельными крыльями из перьев и воска, смело и глупо летит навстречу ослепительной холодной сфере — ей. Он не видит опасности, очарованный ее неземной красотой и сиянием. Но это «солнце» не согревает, а замораживает воск, скрепляющий перья, заставляя перья ломаться и осыпаться в пустоте. Она не светило, дарующее жизнь, а полярная звезда, несущая гибель любому, кто осмелится подойти слишком близко, будучи обманутым. — Всё было… идеально, — сказала она, словно читала заученный текст с невидимого листа. По-прежнему не смотря на него. — Я… я потому и держалась все эти дни на расстоянии. Не хотела… сделать тебе больно.       Слова «сделать больно» прозвучали жалким, смягчающим эвфемизмом. При этом она не смотрит на него. Она приняла вид принцессы, отдающей безапелляционный приказ, отгораживаясь от него маской безразличия, хотя каждое слово обжигало изнутри. — И сейчас… я не могу. Мне нужно… охладить голову.       Её мозг, перегретый борьбой и вспыхнувшими чувствами, буквально требовал понижения температуры. Её естественная температура тела должна быть гораздо ниже человеческой нормы, а сейчас она чувствовала, как по жилам течёт не кровь, а раскалённый свинец, грозящий расплавить её изнутри и сжечь всё на своём пути.       Она сделала ещё один шаг назад, увеличивая расстояние между ними, подняв указательный палец, умоляя дать ей всего минутку. Развернувшись к нему спиной, она начала делать короткие вдохи через нос и длинные выдохи через чуть приоткрытый рот. Кончики её пальцев с силой прижались к вискам, физически пытаясь остудить бушующий внутри своей черепной коробки пожар. С каждым выдохом из её приоткрытых губ вырывалась тонкая, видимая струйка инея.       Касуми запустила криогенный процесс внутри себя, замораживая разгорячённые, выходящие из-под контроля нейронные связи, сковывая ледком. «Лёд. Спокойствие. Безмолвие. Он в безопасности. Я всё контролирую. Лёд. Спокойствие только спокойствие…» — мысленная мантра повторялась с навязчивой частотой, вытесняя всё остальное.       И тогда, как последствие колоссального перенапряжения от долгого и мучительного сдерживания, из её носа медленно, почти неспеша, вытекла тонкая алая струйка. Она пересекла верхнюю губу, оставив после себя солоноватый привкус. Касуми смахнула её тыльной стороной ладони, оставив на белой коже ало-синий мазок.       Ее дыхание походило на работу сломанных кузнечных мехов. Короткий, судорожный всхлип-вдох, будто лёгкие отказывались принимать воздух. За ним следовал длинный выдох, сопровождаемый булькающим клекотом, поднимающимся из самой глубины горла. Создавалось ощущение, что её грудная клетка — это старинная, разболтанная деревянная конструкция, которая вот-вот треснет и развалится под напором. Воздух выходил толчками, сбиваясь с ритма.       Каждый вдох и выдох она мысленно отсчитывала, как метроном. На её губах выступила мелкая пена, которая тут же замерзла, превратившись в крошечные, сияющие голубым, кристаллики.       От кончиков её пальцев по коже висков расходилась паутина тончайших прожилок, мгновенно заполняющихся льдом. Она буквально замораживала идущую к мозгу кровь, жертвуя ясностью мысли. Её ресницы и брови покрылись изморозью, став белыми, а распущенные волосы потеряли свой бирюзовый оттенок, став белесыми.       Тело Коди словно обратилось в камень. Даже веки перестали моргать. До него наконец дошло. Касуми снова мучает жажда. Единственное, что двигалось, одна-единственная капелька пота, скатывающаяся по его виску.       Внутри его пронзил ослепительный разряд понимания. Все разрозненные кусочки мозаики — её избегание, непонятно откуда взявшаяся худоба, странное, отстраненное поведение — сложились в единую картину как по щелчку пальца. Собственное возбуждение и счастье сменились глыбой под грудной костью. Это чувство похоже на обвал, сход лавины. Каким же слепым и недальновидным он был. Её отдаление не какой-то там девчачий каприз или игра. Она… она замораживает себя заживо. Что подтверждала растущая корка льда, медленно покрывающая её голые щиколотки и ступни, приковывая их к полу пещеры.       В тишине раздался сухой хруст. Это Коди сжал кулаки с такой силой, что у него хрустнули костяшки пальцев.       Это была уже не та ломка, что скручивала Локсар судорогами, заставляя её тело биться в припадке. Нет. То, что он видел сейчас, было иным — сконцентрированным и и оттого в тысячу раз более пугающим. Теперь он понимал разницу. Сейчас… сейчас это было похоже на вспышку, на искру, перекинувшуюся с его чувств прямиком на её природные инстинкты. Он её триггер на ножках. Его зелёные глаза подергиваются влажной пеленой. Он, своим наивным романтизмом, своим желанием поцелуя, разжег в ней этот адский огонь. Влажная пелена застила его изумрудные глаза, делая мир расплывчатым и неустойчивым, будто сквозь толщу слез.       Ритм её дыхания, ещё недавно спазматический, начал выравниваться, превращаясь в звук, напоминающий отдаленный прибой океанских волн. Замороженная пена на её пересохших губах растаяла, оставив после себя лишь влажные алые блики. Она всё ещё стояла к нему спиной, но напряжение, сковавшее её плечи и спину, будто испарилось. Трапециевидные мышцы расслабились, плечи сникли и провалились вниз, обнажая почти бумажную линию ключиц под тканью тёмно-голубого топа. Материя смялась, подчеркивая худобу её исхудавшей за эти дни фигуры. — Я… я не хотела об этом говорить. — Её голос прозвучал ровнее, но в нём слышалась такая бездонная, копящаяся годами усталость и горечь, что у Коди заныло внутри. Он был похож на звук скрипки, одиноко играющей в огромном, пустом и промёрзшем зале. — Эта тема… она деликатная. Мерзкая. Для таких, как вы, — она произнесла это слово не со злостью, а с горькой обреченностью, констатируя непреложный факт. — Одна из причин, почему отношения между людьми и… моим видом… считаются чем-то запретным. Отвратительным. Почему это табу. Запрет, коренящийся в человеческом инстинкте самосохранения.       Она медленно обернулась, и её взгляд скользнул мимо него, уставившись куда-то вглубь пещеры. На её верхней губе алел синеватый мазок запекшейся крови. — И дело не только в расизме. Не в предрассудках глупцов, не во «вкусовщине», — она махнула рукой с пренебрежительной, почти язвительной гримасой. — Всё это — просто верхушка айсбер7а. Прикрытие. — Она обхватила себя за плечи. — Голод… он всегда сильнее всего ощущается именно к тем, с кем ты связан. Это не… не просто желание поесть, понимаешь? — её голос дрогнул, в нём послышались те самые «ножницы», острота которых резала по слуху. — Это не обожраться фастфудом на празднике жизни. Это… тяга. Всепоглощающая. Она обостряется до невыносимости, когда между вами есть узы. Любые. Семейные… если только твоя семья не такая же, как ты… или… Особенно… особенно те, к кому ты испытываешь… любовное влечение. Соулмейты. Именно такого рода. — Она нервно провела языком по запекшейся крови на верхней губе, сглатывая. — Верно было сказано в «Сумерках»… Лев влюбился в овечку. — Она фыркнула коротко и беззвучно, но в звуке не было веселья. Её пальцы, с побелевшими от холода ногтевыми лунками, поднялись в воздух, сделав кавычки. — Не только к их душе… но и жизни. Это… — она зажмурилась, пытаясь найти подходящее слово. — Как зуд под кожей. Постоянный, сводящий с ума. Императив выживания и доминирования, вшитый в каждую клетку. — Её рука бессильно опустилась и впилась пальцами в локоть. — Твоя природа шепчет тебе тебе изнутри: возьми его. Слейся с ним. Стань одним целым… самым буквальным и ужасным способом, какой только можно представить. — Она сделала паузу, давая этим словам повиснуть в ледяном воздухе пещеры, ставшей вдруг похожей на склеп. — Не только благие намерения ведут в Ад, Коди… но и тропа, казалось бы, ведущая к Раю. И чем сильнее романтические чувства… чем крепче и прекраснее эта связь… тем чаще и нестерпимее голод будет давать о себе знать. Словно ядовитый плющ, оплетающий сердце. Цветок-паразит… — она показала удушающий жест на своей шее. -…буквально душащий своей «любовью».       Она указала рукой в сторону выхода из пещеры, где начинался лес. — Я все это время ела животных из леса. Оленей, птиц… И этого… этого достаточно. Чтобы не сдохнуть. Не сойти с ума окончательно и не… — Её кисть упала, обхватив талию. В этот момент неоновые блики на свисающих лианах дрогнули, поймали последний отблеск и погасли, словно выдохнув. Их мгновенно сменил безжизненный свет полной луны, хлынувший из входа в пещеру.       Коди, до сих пор не проронивший ни звука, стоял по щиколотку в ледяной воде, образовавшейся от растаявшего льда. Его кроссовки промокли насквозь, но он, казалось, не чувствовал холода. — Да, в такой период… любая другая ощущается безвкусной… Пресной, как пережёванная бумага. Но желудок… — она положила руку на живот. — наполняет. На время. Этого… должно хватить.       Она отвела взгляд, уставившись на струйки воды, стекающие с её обледеневших ног. — Да, я сбросила пару кило. Хоть и не планировала этого. — Она пожала плечами, но это выглядело скорее как нервный тик. — Ну и ладно. — В её голосе зазвучали стальные нотки, знакомый Коди стержень, пробивавшийся сквозь усталость. — Я боец. Мне быть толстой никак нельзя. И дело тут не в каком-то дурацком давлении общества красоты. Это лишняя цель для врага. Лишний груз на суставах. Потеря скорости и манёвренности. Чистая физика и тактика. Ничего личного.       Она опустила взгляд на своё тело с кривой усмешкой. Провела кончиками пальцев по ключицам, выпирающим из-под высокого воротника топа, как две натянутые тетивы. Кожа на них натянута так, что повторяла каждый изгиб кости, не скрывая ни грамма мягких тканей. Каждое ребро можно было пересчитать. — Но это… это как с самыми жёсткими диетами у людей, — продолжила она, и в её голосе снова появилась эта отстранённая, клиническая интонация. — Рано или поздно появляется дикое, животное желание… сорваться. И увы… не на пачку чипсов с крабом или ведро шоколадного мороженого. — Она облизала пересохшие губы, и её выражение стало почти мечтательным, горько-ностальгическим. — Я бы с удовольствием… с огромным удовольствием выпила сейчас большую чашку горячего чая с молоком и мёдом… и съела бы огромный, просто гигантский кусок бисквитного торта с клубникой… как делала это со своей близняшкой. — Но даже одна крошка, я знаю… заставит мой желудок вывернуться наизнанку. Выбросить всё обратно. С кровью. — Она открыла глаза. В них не было слез, лишь пустота. — Как бы отвратительно это ни звучало. «Особенно… особенно когда твой единственный торт вечно ходит рядом. Так нельзя. Нельзя так издеваться над тем, кто сидит на диете.» — Но у меня достаточно самоконтроля и дисциплины. Я не слабачка. Она жестикулирует, всем видом показывая упрямство и готовность принять подобный вызов. — Она откинула голову, отчего волосы отлетели назад, открывая высокий лоб и обычно невидимый голубой кристаллик-печать. Вся её поза говорила: «Я согнута, но не сломлена. Попробуй меня победить». — Синеватая, полупрозрачная кожа под её глазами была не её обычного оттенка и даже не от недосыпа. А на левом запястье, под перчаткой, проступала узкая, фиолетовая полоска — след её собственных, впившихся в него ранее пальцев.       Коди уже давал ранее Касуми кровь, когда ей было плохо, из своего запястья. При этих мыслях он ощутил едва уловимое покалывание на внутренней стороне своего запястья. Да, это было не из приятных, как-никак, это все ещё целенаправленный укол, прошивающий кожу. Но не так уж и больно. Она все делала осторожно, не рвала и не металась. Это был точечный укол клыков, а не разрыв плоти. Ее сдержанность была даже пугающей.       Ведь она была подобна опытному хирургу, проводящему ювелирную операцию на самом дорогом пациенте. Ни одного лишнего движения. Она даже дышала как хирурги, чтобы не сбить прицел. Это была почти что медицинская процедура по забору крови.       Она знала устройство человеческое тело, как свои пять пальцева, а уж его и подавно. Где под кожей синие реки вен, где пролегают нервы. Кончики её пальцев ложились на его запястье, нащупывая нужную точку. Базовый навык выживания её вида. Как для человека — разжечь костёр.       Она выбирала относительно безопасное, малозаметное место. Внутренняя часть запястья, где кожа тонкая, а вены лежат близко-близко. И после пила не жадно, а делая несколько небольших глотков, отмеряя ровно столько, чтобы утолить ломку, но не подвергая его жизнь опасности.       Он даже не потерял сознание. Лишь легкая дурнота накатила после, как когда резко встаёшь. Да в коленях немного подкосилось, сделав их ватными, но он успел сделать шаг назад и неприметно опереться плечом о стену. Её самообладание не позволило запаниковать и ему. Ни криков, ни суеты. И так каждый раз.       Один раз она даже прикоснулась губами к крошечной ранке. «Моя старшая сестра… так делала с моими солнечными ожогами. Это… помогает. Убирает боль».       И — о чудо — место укуса тут же занемело не хуже чем от анестезии, а краешки двух маленьких точек начали быстренько стягиваться. Хотя даже после этого она, иной раз щепетильная до абсурда, протерла его кожу краем своей куртки, смоченной холодной водой. А затем извлекла из её кармана леденец в виде снежинки, переливающийся голубыми и синими гранями. Зная, как он любит сладкое. — Чтобы сахар поднять, — её голос впервые за весь тот странный ритуал прозвучал по-девичьи смущённо. Она поднесла конфету к его губам, и он машинально открыл рот, позволив ей положить её на язык. Ледяная сладость сразу же начала таять, заполняя рот мятной прохладой. Локсар стояла и смотрела, как он рассасывает её подарок, и в её голубых глазах читалась смесь вины, заботы и тихого облегчения.       Тот опыт висел в его памяти не четкой картинкой, а сюрреалистичным коллажем из обрывков ощущений. Это было странно — не пугающе, а сбивало с толку, будто он подсмотрел за чем-то глубоко личным, чего ему видеть не полагалось. Интимно — не в романтическом смысле, а в каком-то биологическом, где стираются все социальные условности и остается лишь медицинский акт доверия. И немного стремно — потому что его собственная кровь была частью этого ритуала, и этот факт невольно заставлял его кожу покрываться мурашками.       Но что удивительнее всего, это было… контролируемо. Вся ситуация целиком лежала в железной хватке её воли. Коди тогда даже не знал куда девать глаза. Уставиться в потолок? На свою обувь? Смотреть в её глаза тогда — всё равно что смотреть прямо в свою собственную бездну, в самые потаённые и странные фантазии, которые он никогда бы не осмелился озвучить. Это сродни тому, как наблюдать за тем, как у тебя берут кровь в больнице — неприятное зрелище для многих. Ему были прекрасно знакомы тошнотворный запах спирта, туго перетягивающий плечо жгут, холодок по коже перед уколом…. Но здесь не было стерильной иглы. Лишь идеально наточенные передние клыки, входящие в плоть с тихим, влажным звуком, который навсегда врезался в его память.       Для его психики, всё ещё подростковой и не такой уж гибкой, это было сродни перегрузке. Его сознание гудело, как перегруженный процессор, пытаясь найти в своих архивах хоть какой-то ярлык и категорию для этого переживания, но безуспешно. Это не укладывалось ни в один известный ему шаблон. «Ведь в тот момент, это было самое близкое, что я мог от неё получить в плане поцелуя.»       Мысль была абсурдной, извращённой и в то же время пугающе логичной. Этот укол — своего рода поцелуй, вывернутый наизнанку акт близости, где вместо прикосновения губ проникновение клыков, а вместо общего дыхания — общая кровь.       И он знал, что если бы ей было по-настоящему плохо, как сейчас, она никогда не попросила бы его об этом. Не потому что не доверяла, а потому что беспокоилась о последствиях Но ему не нравится видеть ее такой. Тающей на глазах.       Их свидание… оно шло просто идеально, Волшебный лес, таинственная пещера, её счастливые глаза. Увы, поцелуем истинной любви под луной оно так и не закончилось.       Но ничего. Ничего страшного. Значит, у них всё будет иначе. Менее клишировано, менее предсказуемо, более… по-ихнему. Пока что — без огромного праздничного торта, без танцев на сияющем полу паркета бала, и без залпов разноцветных фейерверков, рвущихся в небо на фоне их счастливых лиц.       Значит, их романтика будет именно такой — вампирской, но не из глянцевых страниц «Сумерек». Никаких блистающих на солнце «Volvo», никаких роскошных особняков, затерянных в туманах Орегона. Вместо этого — сырые, отливающие изумрудом и синевой пещеры, где с потолка свисают светящиеся мхом сталактиты, словно люстры заброшенного подземного бал-маскарада.       Длинные прогулки по ночному лесу, где каждый треск ветки под обувью отдаётся эхом в рёбрах, а тени от ветвей рисуют на земле кружева, более сложные, чем любой гобелен.       И вместо хрустальной вазы с красными розами на столе — аккуратно расставленные на каменном уступе баночки с консервированной кровью, подписанные её твёрдым почерком: «На потом». Их «потом» пахнет не духами и пудрой, а медью, мхом и обещанием.       И он… увы, он не томный, до невозможности красивый Эдвард Каллен, сверкающий на солнце, как грустный алмаз. Нет. Он — донор. Мужская, куда более угловатая и нелепая версия Беллы Свон. Он опустил взгляд на свои тощие и длинные, как у журавлёнка, ноги, неуклюже торчащие из поношенных джинс. Никаких идеально сидящих кожаных штанов и романтично развевающихся на ветру плащей. Только потрёпанные джинсы, старая футболка и кроссовки, в которых он сейчас стоял по щиколотку в ледяной воде. Его «гламур» заканчивался на том, что он иногда чистил кроссовки старой зубной щёткой.       Бывает и хуже. «Хуже» — это когда сквозь тебя в школьном коридоре, а слова, будто заострённые камни, впиваются в спину. Или толкают, пинают, портят личные вещи, и унижают за то, каким уродился. «Хуже» — это когда горячие, солёные слёзы катятся по щекам, а ты пытаешься их скрыть, зажав ладонью рот. «Хуже» — это когда самый родной человек умирает у тебя на глазах, а ты не в силах ничего изменить, и от этого безмерного ужаса внутри вырастает ледяная, ничем не смываемая пустота.       Да. Уж лучше быть её… перекусом. Для девушки, которая смотрит на него не с жалостью или брезгливостью, а с обожанием, граничащим с благоговением. Для той, что встанет между ним и любой опасностью, сжав свои маленькие, но смертоносные кулаки, с праведным гневом в голубых глазах. Её голод был просто ещё одной частью её, такой же, как её смех, её упрямство, её верность. И если для того, чтобы быть рядом с ней, ему нужно иногда делиться с ней частичкой себя в самом буквальном смысле… что ж. Это самая честная и странная сделка из всех, на которые он только мог пойти. И он шёл на неё без тени сомнения.       Коди вцепился пальцами в подол своей футболки и одним порывистым движением рванул её вверх и через голову. Старая и мягкая от многочисленных стирок ткань на мгновение закрутилась вокруг его рук и локтей, скрутив его в нелепый, беспомощный кокон из собственной одежды. Он задергался, завозился, пытаясь высвободиться. На секунду мир сузился до тёмного, пахнущего стиральным порошком и его собственным потом, кольца ткани. Затем футболка соскользнула, ослепив его на миг мельтешением, и он отшвырнул её в сторону. Она бесшумно шлёпнулась на мокрый камень.       Прохладный воздух тут же обжёг его обнажённую кожу. Коди ссутулился, потирая ладонями покрывшиеся гусиной кожей предплечья. Мурашки побежали вверх по его рукам, к узким, неспортивным плечам. Он пожимал ими, пытаясь согреться, и этот жест лишь подчеркнул его худобу и подростковую, угловатую незавершённость.       Да, его тело далеко не идеально. Ни намёка на пресс. Лишь гладкая, натянутая на рёбра, кожа. Тощая, почти девичья талия. Плечи не широкие, скорее приспособленные для того, чтобы уворачиваться от ударов, чем их наносить. Выпирающие, хоть и не как у неё, дугами, ключицы. Он стоял перед ней, замерзающий, неуклюжий, чувствуя, как каждое его ребро и позвонок будто выкрикивает себя миру. Руки повисли плетьми, и он не знал, куда их деть — скрестить на груди или упереть в боки. «Ну, надеюсь, хоть в чём-то эти идиотские фильмы были правдивы. Если с рукой всё прошло так… клинично, то и с шеей должно быть так же. Только… масштабнее.».       Взгляд мальчика, против воли, задержался на её губах — бледных, почти бескровных, — а затем опустился ниже, к её шее, будто вымеряя траекторию. И тут же, как по команде, рванулся к своей собственной, к тому месту, где под кожей пульсировала сонная артерия. «Ну что же, Свэн, — мысленно фыркнул он сам на себя, вызывая в воображении образ неуклюжего, но добродушного оленя из мультфильма. — Вот он, твой звёздный час. Твоя великая жертва во имя… во имя любви? Или во имя того, чтобы она перестала выглядеть так, будто её изнутри выедает кислота?»       Касуми, услышав подозрительный шорох ткани и резкое движение, с лёгким недоумением обернулась, отчего выбившиеся из-под венка голубые пряди хлестнули её по щеке. Её взгляд, привычно-оценочный, машинально скользнул вниз по его ногам, отметив свежий сине-фиолетовый синяк, цветущий на колене как экзотический цветок. Затем по открытым рукам. Но тут её мозг, наконец, обработал всю картину целиком, сложив паззл в единое целое.       Её глаза расширились до предела, едва не выскочив из орбит. Зрачки сначала сузились в игольчатые щёлочки от внезапного концентрации, а затем поглотили голубизну радужной оболочки.       Вся кровь, алая с синими прожилками, разом прилила к её лицу, залив его густым малиново-сливовым румянцем, который пополз от самой линии роста волос, по лбу, по щекам, и вниз, под острый подбородок. Даже кончики её ушей и кожа у самого воротника топа вспыхнули стыдом, пылая под ледяной кожей.       Из её горла вырвался тихий, задыхающийся звук — нечто среднее между писком мыши, на которую наступили, и шипением перегретого чайника. Ладонь с силой шлёпнулась на нижнюю часть лица, причём основание ладони пришлось точно на рот, а пальцы на переносицу и глаза. Так что зубы стукнулись о костяшки среднего и указательного пальцев. Второй рукой она вдавила в глаза пятку ладони. Но её пальцы все равно разъехались на миллиметр, создав крошечную щель для подглядывания. Один её глаз, полный паники, стыда и «вожделения» второй половины, подсматривал через эту щель.       Она видела каждую деталь, которую её разум тут же начал гиперболизировать. Линию и глубокую впадину его ключицы, в которой могла бы уместиться капля дождя. Контур ребер, поднимающийся и опускающийся от дыхания. Лёгкая вогнутость живота. Единственный, все видящий глаз, бегал от одной детали к другой, не в силах остановиться, зафиксироваться, выхватывая всё новые и новые «улики». Веко задергалось от нервного тика. «Ма… мама миа… Это же… это нарушение всех мыслимых и немыслимых конвенций! Правил приличия! Законов физики и здравого смысла! Что он творит?! Это ведь совсем не то, что я… я не это имела в виду, когда говорила о голоде! Это… это как предложить человеку стакан воды, а он вдруг разденется и ляжет в пустую ванну! Неправильно! Совсем неправильно! О, боги, он такой… худой. Надо будет его лучше кормить. Стой, КАСУМИ, не об этом сейчас надо думать! Он же стоит и мёрзнет! И… и смотрит! Прекрати это немедленно! Закрой глаза! ЗАКРОЙ! — Но её глаз, предательски подсматривающий сквозь щель в пальцах, отказывался слушаться. — Оденься. Немедленно. — Её голос приглушенно прорвался сквозь плотно прижатую к лицу ладонь. Она отняла руку ото рта, и её губы, всё ещё влажные от слюны и сдавленного крика, исказились в почти яростной гримасе. — Ты… ты наивный, глупый идиот! — выдохнула она, и в её голосе звенело нечто среднее между раздражением и досадой. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? В какие игры играешь? — Её голос сорвался на полтона выше, становясь пронзительным. — Это даже не игра с огнём! Это… это игра с абсолютным нулём! С космическим вакуумом, который разорвёт тебя изнутри, не оставив даже воспоминаний! Это русская рулетка, где в каждом барабане — пуля!       Она сделала порывистый шаг вперёд, но тут же отпрянула, вцепившись пальцами в свои плечи. — Ты суёшь руку прямо в пасть левиафану и надеешься, что он лишь вежливо пожуёт её! Я не шучу, Коди! — её крик эхом отозвался в сводах пещеры, и она снова понизила голос до сдавленного, страшного шёпота. — Это не какой-то дурацкий челлендж из интернета! Не способ доказать свою крутость! Это… «Это я, вырывающая тебе глотку, разрывающая плоть, пока алая с синим дымка не застилает мне глаза, и я уже не помню, почему не должна была этого делать, помню лишь солёный медный вкус и тепло, растекающееся по горлу, и твой последний, тихий выдох у меня в волосах…»       Она снова до боли шлёпнула ладонью по своему рту и отшатнулась, спотыкаясь о босые ноги. «Нет! Нет-нет-нет! Что со мной не так? Я… я словно какая-то блудница! Позор! Позор всего моего рода! Мама… мама бы сгорела от стыда за меня! Ни боги, ни предки, никто никогда не простит мне этого падения. Так пусть уж… так пусть хоть к нему они будут милосердны. Пусть он выживет. Пусть он просто забудет меня, убежит подальше и будет жить.»       Коди апатично скользнул взглядом по своему обнажённому торсу, проведя ладонью по грудной клетке. Взгляд задержался на напоминающих шарниры марионетки коленках. На острых, как сломанные ветки, локтях. «Ну что ж, посмотрим на «товар» перед тем, как нести на «базар»." — Я, конечно, не в лучшей форме. — Флегматично произнёс он. — Далеко не Аполлон, как ты могла заметить. — Он повертел левую руку, разглядывая её с видом учёного, изучающего не самый удачный экспонат. — Мускулов и бицепсов маловато… — он сжал левую руку в кулак, заставив напрячься жилистый бицепс, который тут же безвольно сдулся, без намёка на какой-либо объём. Он взял себя за костистое предплечье и встряхнул им, демонстрируя удручающее отсутствие мышечной массы. Его ладони узкие, с длинными пальцами пианиста или мага, а не воина. — Такими, — бросил он с лёгкой усмешкой, — эфес меча не сожмёшь. Разве что волшебную палочку.       В его голове, как в интерфейсе компьютерной игры, выстроилась схема. «Ведь я колдун. По крайней мере, по паспорту. А не солдат, как она. Это как классы в RPG. — Мысленным взором он нарисовал древо скиллов, где его собственные ветви были тонки, и уходили глубоко в сторону интеллекта, магии и стратегии, а не грубой силы. — «Она — танк. Бронированный, несокрушимый, идущий напролом, сокрушающий всё на своём пути. А я… я скорее тщедушная поддержка. Шестёрка. Бустер. Которая тихо стоит сзади и пытается не умереть с одного случайного взгляда босса.       Ирония заключалась в том, что даже в этой роли он был не шибко прокачан. Его магия была к нему жестока, его тело — слабо, а стратегии частенько давали сбой. «Но… но ведь она выбрала именно меня. Со всеми моими костями, торчащими во все стороны, с моим нулевым бицепсом и с моей сломанной магией. Значит, её стандарты и планка не шибко-то и завышены.»       Касуми издала протяжный, выразительный вздох и шлёпнула себя по лицу ладонью. Рука поехала вниз в смачном фейспалме, сминая кожу лба, сплющив нос, заставив ноздри расшириться, гротескно растянув губы и задрав вверх подбородок. на её коже остались розовые следы от пальцев. — Дело не в этом, — её голос прозвучал устало-саркастично, с той интонацией, которую используют, объясняя очевидные вещи упрямому ребёнку или особенно тупому NPC в сотый раз. — Во-первых, — она ткнула в воздух указательным пальцем, протыкая невидимый пункт в длинном списке, — с твоей фигурой всё в порядке. Больше чем. — Её голубые глаза, сверкнувшие из-под спутанной чёлки, метнули в его сторону оценивающий взгляд. — Мне, если ты не в курсе, эти перекачанные големы с накачанными бицепсами вместо мозгов никогда не нравились. — Она фыркнула, скривив губы, будто почуяв запах тухлого мяса. — Куда полезнее прокачивать то, что здесь, — она постучала себя костяшками пальцев по виску, — а не гонять железо в попытке стать похожим на ходячий шкаф. — Она скрестила руки на груди, её поза выражала предельную степень несогласия с его самокритикой. — Если тебя, — она произнесла это слово с ядовитым шипением, — волнует мнение местных ребят-остолопов, которые меряют крутость размером бицепса, то ты не должен об этом париться. Ты должен над ними смеяться. — И тут её тон сменился. Она буквально процитировала это сквозь стиснутые зубы, будто вытаскивая занозу: — Коди — красавчик. И он — в моем вкусе. В самый раз. — Она сделала крошечную, но выразительную паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, тяжёлым и неоспоримым, как слиток золота. — Не какой-то там второй или третий сорт. Не брак. Первостатейный товар, если уж на то пошло и мы используем твою дурацкую рыночную терминологию.       При этих словах её собственная броня дала трещину. Она отвела взгляд, и её щёки, ещё секунду назад белые, вновь залил густой румянец. Она прикрыла нижнюю часть лица ладонью, пытаясь скрыть смущение, которое тут же выдали её горящие уши. Говорить такое вслух, а не мысленно, ощущалось как-то иначе, менее красноречиво. Но даже сейчас она не хотела, чтобы он продолжал грызть себя и плохо о себе думать.       И заодно она намерена одним махом разрушить всю возможную романтизацию этого идиотского жеста с раздеванием. Всю ту дурацкую, опасную эстетику «вампирской любви», которая могла засесть в его подростковой, мальчишеской башке. Потому её речь намеренно стала грубоватой, язвительной, заточенной, как кончики её когтей. Она била жёстче, чем это порой выходило даже у самого Коди, зная, что только так можно до него достучаться сквозь слои неуверенности и цинизма.       И в данный момент это все играет с ней чертовски злую шутку. Каждое произнесённое вслух слово «красавчик», «вкус», «первостатейный» отдаётся в её сознании раскалённым до бела эхом. Она сжала виски, пытаясь выдавить из них лишнее. — Во-вторых, — продолжала она, её голос теперь звучал гнусавым, потому что она после сжала пальцами переносицу, зажмурив глаза. — Это только в дурацких киношках и романтичных книжонках… — она сделала паузу, сглотнув комок в горле. -…укусы вампиров и и прочей нечисти выглядят как аккуратненьких эстетичных прокола. Словно комариные укусы. — Она отпустила переносицу, и, сложив указательный и средний пальцы в подобии крошечных клыков, ткнула ими в воображаемую мишень. — И капелька крови на губах. — Она провела кончиком языка по верхней губе. — Алая такая, красивая, как рубин. И всё — все в шоколаде. Музычка играет, влюблённые взгляды, все дела. — Её выражение лица стало жёстким и выражающим отвращение в отношении лжи, которую она сейчас разоблачает. — А на деле, — её голос стал скрежещущим регистром. — Это весьма некрасивое зрелище. Грязное и примитивное. — Её скрюченные пальцы трансформировались в когтистые. Она, начала жестикулируя, показывать, как они рвут и крушат плоть. Это рваные раны. Иногда даже… лохматые по краям. Кожа заворачивается, понимаешь? И кровь… — она издала звук, нечто среднее между шипением и плевком. — Идёт фонтаном. Буквально. Липкая волна, бьющая под давлением, с каждой пульсацией. Как из прорванной трубы в старом доме. Она заляпывает всё вокруг в мгновение ока — лицо, одежду, волосы… всё. Получается не романтичная сцена, а помесь бойни и плохого фильма ужасов категории Б. — Она сделала театральную паузу, позволяя ему мысленно дорисовать эту отвратительную картину во всех её кровавых подробностях. — Запах меди такой густой, что им можно подавиться. А потом ещё и убирать за собой всё это… безобразие. Бе.       При этом скользнула пальцами по впадинке между ключицами — яремной вене. — Прелестно, не правда ли? — саркастично протянула она. — Самое романтичное место для укуса, как показывают в фильмах.       Она сделала крошечную паузу, её взгляд стал пронзительным, словно она читала лекцию непонятливому студенту. — В шее, — продолжила она, и её тон стал лекторским, но с хищной ноткой, — сосредоточено невероятно много опасных точек. Мест, которых ни в коем случае нельзя касаться, если ты не хочешь превратить нежность в… нечто иное. — Она подняла указательный палец, словно указку патологоанатома, готового начать вскрытие. — Пожалуйста, все вопросы — после лекции. — Её палец опустился и коготь на его кончике мягко, но неумолимо вдавился в её собственную кожу у основания шеи, оставляя маленькое, сначала белое, а затем быстро розовеющее пятнышко. — Вот, — прошептала она, и её голос стал безжизненным, как на схеме в учебнике анатомии, — яремная вена. — Её палец медленно, почти чувственно, провёл вертикальную линию вниз по шее, повторяя ход сосуда. — Прямой и очень эффективный путь к быстрому обескровливанию. — Палец сместился чуть вбок. — А вот здесь, — она слегка нажала сбоку, и её голос внезапно дрогнул, на мгновение став хриплым и сдавленным, — пролегает блуждающий нерв. — Она кашлянула, и голос снова прочистился. — Случайное повреждение… и можно потерять голос. Навсегда. — Палец скользнул чуть ниже, к основанию горла. — Здесь, — её голос снова стал гнусавым, будто ей пережали дыхание, — при определённом стечении обстоятельств… можно захлебнуться собственной… sanguis. («Кровь"-лат.) Если рвануть поглубже, конечно. Это место, — её коготь упёрся в боковую часть шеи, где под кожей пульсировала сонная артерия, — идеально, если хочешь кого-то быстро и эффективно задушить. Артерии. Смерть наступает за секунды. Быстрая, но… беспорядочная. Много шума, много суеты. — Она перевела палец чуть в сторону, на менее заметный сосуд. — Вены… — она покачала головой, — Это, конечно, медленнее. Но приятного, уверяю тебя, тоже мало. Долго. Больно. И очень, очень грязно. Всё вокруг в брызгах. — И наконец, её палец вернулся к точке у основания черепа. — Нервы… — по её лицу пробежала судорога, веко дёрнулось. — Тебе лучше никогда не знать, каково это — когда повреждают именно их. Это… это не просто боль. Это нечто, что переворачивает всё сознание внутри тебя. Капилляры, мелкие сосудики… всё это — не для красивых укусов. Это для выживания. Или для убийства. Романтики здесь нет. Только физиология. Только анатомия. И смерть, которая всегда где-то рядом, наощупь. — Только… не говори мне, что ты… благополучно прогуливал все уроки анатомии и ОБЖ в своей школе. Что ты ни разу не удосужился открыть тот скучный, пахнущий типографской краской учебник. Пренебрегая всеми этими… схемами, таблицами, глупыми плакатами с улыбающимся скелетом и прочими «советами», которые, чёрт возьми, могли бы спасти тебе жизнь! Не только в этой… ситуации. Во многих! Достаточно одного неверного движения. Одного слишком глубокого, неконтролируемого… порыва. Одной ошибки из тех, что так любят совершать новички. Опьянённые… своим энтузиазмом. Своей страстью. Своей глупостью. И… всё. Дело — дрянь. Финиш. Кранты. — Она развела руками. — Вместо так называемого «любовного акта» получается трагедия, перед которой бледнеют даже самые мрачные пьесы Шекспира. «Ромео и Джульетта»? Детский утренник по сравнению с этим! Там хоть яд и кинжалы были быстрыми. А здесь… Здесь даже ангелы смерти просто нервно покурят в сторонке, не зная, что сказать. Куда смотреть. Как комментировать этот… этот бардак.       Ей открывалось зрелище куда более многослойное и многогранное, нежели просто обнажённая плоть. Каждая выпуклость, каждый изгиб его тела был для неё точкой неистового притяжения, магнитным узлом, где концентрировалась сама квинтэссенция жизни. Места, где биение существования достигало своего апогея, взывая— нет, требуя — либо ласки, либо грубого, окончательного вторжения.       Её взгляд странствовал по этой живой карте, читая её с проницательностью, недоступной зрению смертных. Шея — обитель пульсирующей синевы. Ключица — мост между жизнью и уязвимостью. Грудь — мерное колыхание, взлёт и падение в унисон с его дыханием, с каждым вздохом, который она жадно ловила.       Но вся «привлекательность», магнетическое влечение кренилось не только в этом. Её дар крови, подобно рентгеновскому зрению, помноженному на тысячу, раскрывал перед ней сокровенную картину. Стальные, сапфировые оттенки его скелета растворялись в багровом свечении жизни, что наполняла его изнутри. Это зрелище лишало дара речи. Больше, чем просто анатомия, это была карта судьбы, от одного взгляда на которую её клыки чесались и ныли у самого основания.       Под кожей плескалась диковинная мозаика кровеносных сосудов. Не безликие трубки, перекачивающие кровь, а бурные реки, журчащие ручьи и стремительные потоки. Наследие того, кто родился под покровительством Гекаты.       Его сердце в её восприятии не просто орган, каким его рисуют в учебниках биологии. А миниатюрное светило, пылающее ядро за решёткой рёбер, вспыхивая как поверхность солнца. Она ощущала его внутри себя, как гравитацию, что тянула её подобно лунным приливам, против воли и здравого рассудка.       Его магия подобна субстанции. Не статичная оболочка, а малахитовая дымка, окутывающая его, переливаясь и искрясь мириадами оттенков. Извивалась подобно кобре, обвивая руки, оплетая шею, коконом сжимая сердце. Но в этой красоте пролегали чёрные трещины — шрамы от болезни, пусть и отступившей, но не покинувшей его окончательно.       Нервы — серебряные нити, протянутые по всему телу, сплетались в сложнейшую паутину, передавая каждый импульс, каждую боль и каждое блаженство. Кости, едва различимые под кожей, светились слабо, как старинные фонари из молочного стекла, ведь он и вправду не был особо физически развит. Легкие раскрывались и закрывались как бутоны лотоса. Печень мерцала в глубине медовым светом, словно самоцвет в недрах пещеры. Почки — два тёмно-фиолетовых аметиста.       Он — топография вожделения, написанная на пергаменте его кожи золотом жизни и багрянцем крови. Его тело проступает сквозь слои обычной реальности как гобелен, сотканный из алого света и изумрудных теней, где каждая прожилка — это не просто дорога, а полноводная река, манящая к путешествию в самые сокровенные глубины его существа, каждый нерв — не указатель, а сияющая серебряная нить, мерцающая тайными импульсами, что зовут её неумолимо — к святотатственному разрушению или к немому поклонению.       И разум уже сам рисует по этим точкам маршрут. Безупречный план атаки. «Сюда», — шепчет что-то внутри, — чтобы прикоснуться губами, почувствовать под ними пульсацию. Сюда, чтобы вонзить клыки, ощутить хруст и хрупкость. Сюда, чтобы впиться, чтобы рвать и метить, чтобы слиться с этим светом и сделать его частью себя.       Это одновременно самое прекрасное и самое ужасающее зрелище, что она когда-либо видела.       Её голос, когда она наконец говорит, звучит словно в стенах исповедальни, где грех высказывают шёпотом, чтобы не осквернить слух всевышнего. Её руки складываются в молитвенном жесте, пальцы сплетаются. Она склоняет голову в почтительном поклоне, и венец из голубых роз на её распущенных волосах касается её коленей. Возникает сюрреалистичная картина: будто Коди — божество, а она — демон, павший ниц перед алтарём, охваченный благоговейным ужасом. Как прихожанин, кающийся в самых тёмных помыслах и молящий не о спасении, а о прощении за само их существование. — Я… я не только из-за моральных устоев… не только из-за правила «не убий»… — она выжимает из себя слова, — …но и поэтому… поэтому я стараюсь избегать убийств. Слишком кровавых зрелищ… всего этого. Она делает глубокий вдох. — Это… это буквально осквернение. Кощунство. Как… как разбить древнейшую, прекраснейшую вазу только ради того, чтобы попробовать на вкус пыль, что на ней осела. — Её рука, всё ещё сложенная в молитве, прижалась к груди, сжимая сквозь ткань топа кулон с фото семьи — жест одновременно покаяния и поиска опоры в памяти о тех, кого она любит и кого не хочет разочаровать. — А теперь, продолжила Касуми и в её голосе послышалась истома, — когда это касается тебя, Коди… Это превращается в игру на выживание. Ставка в которой — твоя жизнь. — Она сжала пальцами череп, запустив пальцы в волосы, с нервной усмешкой. — Если я проиграю и мне снесёт крышу… детка, это будет хуже, чем все бзики у алкашей и наркоманов вместе взятые. Знаешь, почему они так часто становятся марионетками своих же зависимостей? Потому что перестают быть хозяевами себе. В этот раз я не остановлюсь на нескольких глотках. Это тебе не винишко с сыром, сок, не чай с печеньками, коктейльчик с зонтиком. Это не про напиться в хлам. Я буду грызть. Рвать. И пожирать… пока от тебя вообще ничего не останется. Ты буквально своих костей не соберешь. Ничего личного. Про душу я вообще молчу. Даже на том свете твой видок будет… — она покрутила рукой. —…не очень. Обращённые демоны, что когда-то были людьми, могут сожрать всех, кого любили больше всего на свете — родных, друзей, детей… сами не осознавая этого. Что уж говорить обо мне? А ведь я лишь гибрид. Ублюдок, в котором всегда идёт война. — Она ткнула в себя большим пальцем. — Ты то, что ты ешь. Это не просто поговорка. Это голый инстинкт. Голод похлеще того, от которого страдали в блокадном Ленинграде. Это не то же, самое, что жевать кожаные ремни, варить бумагу или есть землю. Это не только выживание. Это одержимость. Почему, как ты думаешь, люди, переступившие черту, съевшие человека, становятся вендиго? Люди особенные. Во всех смыслах этого слова. — Я верю тебе, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Я знаю, что ты… что ты разбираешься в этом лучше кого бы то ни было. Ты знаешь каждую мышцу, каждый сосуд. Ты знаешь, где можно, а где… нельзя. — Он развёл руками в смиренном жесте. — Еды для пикника у меня с собой, увы, не было, так что… я не против, если ты сделаешь мне этот самый «кусь». — Он произёс это с такой лёгкостью, словно предлагал стакан воды, а не себя в буквальном смысле этого слова. — Это же не превратит меня в тебе подобного, да? — он чуть склонил голову набок, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду. — Я, конечно, хотел бы… быть как ты. Быть с тобой наравне. Но ты вряд ли согласишься на такое». — Он горько усмехнулся. — Мы и так похожи на Беллу и Эдварда, только… с изменёнными ролями. Я тут у нас Белла, получается.       Касуми, всё еще сидящая в позе покаяния, медленно подняла голову. вновь смотря на него как на неразумного ребёнка. — Обращение через укус… это работает с оборотнями. Или вампирами. И то, если вовремя не примешь противоядие. Но чтобы стать демоном…нужна не слюна. Нужна моя кровь. И чтобы она попала прямо в твой кровоток. Грубо говоря, это… смешение днк. Слияние на уровне самой сути. Твоё и моё. Навсегда. Безвозвратно. И это… очень, очень серьезная ответственность. Не каждый готов её на себя взять. Новообращенного нужно всему учить, приглядывать. Объяснять, как жить с этим… чтобы он не потерял и не забыл, что когда-то был человеком. И нет, я не собираюсь лишать тебя человечности. Только через мой труп. Бессмертие того не стоит. Как и вечная молодость. Смотреть, как стареют и умирают все вокруг… кому «повезло» меньше… Всё это и прочие плюшки — можно получить, не теряя свою… смертность.       Касуми сделала медленный, но решительный шаг вперёд. Кулаки сжаты, а плечи подались чуть вперёд, выстроив линию — точь-в-точь как у змеи перед броском. — Это моё последнее предупреждение. Потом не жалуйся, что я изуродовала твое тело, или ты заработал анемию такой силы, что моя бледность покажется тебе здоровым румянцем. — Она подняла руку, начав загибать пальцы. — Головокружение, которое не будет проходить. Слабость, от которой будут подкашиваться ноги. Ты будешь падать в обморок не только от солнца, а просто от резкого движения. Твоё сердце будет колотиться, как птица в клетке, от самого подъёма по лестнице. И это, поверь мне, ещё цветочки. Анемия — самое безобидное, что с тобой может случиться. Инфекции, которые не возьмут никакие антибиотики. Шрамы, которые не заживут никогда. И это — если повезёт. — Она сделала ещё шаг, сокращая дистанцию до минимума, и теперь стояла прямо перед ним. — Донорство и то, о чём ты просишь, — это разные вещи, Коди. Ресурсы имеют свойство заканчиваться. Это не игра, где можно сохраниться и перезагрузиться. Ты достаточно взрослый, чтобы понимать это и принимать решения. — Её взгляд стал невыносимо суровым. — Так что эта ответственность — не только на мне. Она и на тебе, ведьмак. Полностью и безраздельно.       И, поддавшись некому порыву, она выбросила вперёд руку ладонью вверх. Жест был одновременно вызовом и предложением, точно таким, каким демоны скрепляли сделки с людьми в старых легендах. В тот же миг голубой кристалл на её лбу вспыхнул ярким, холодным сиянием, осветив её серьёзное лицо и приняв этот немой договор. Коди, не отводя от неё взгляда, без тени колебаний положил свою ладонь на её.       Касуми не набросилась. Она рухнула вперёд и упёрлась лбом в его ключицу. Застыв в неестественном напряжении, вся дрожа от усилий сдержаться. Его запах обрушился на неё волной, сильнее любого физического удара. Она зажмуривается так, что перед глазами вспыхнули и заплясали голубые и алые звёздочки. Воздух со свистом ворвался в лёгкие через расширенные ноздри, вырываясь короткими частыми порывами. Губы плотно сжаты. Сведённые судорогой пальцы впились ему в спину, цепляясь за кожу и оставляя на ней красные полосы.       Коди не отшатнулся. Лишь вздохнул. Его руки нашли её сжатые в кулаки на своей спине. Мягко, но настойчиво разжали их. после чего переложил себе на шею, давая опору. Его собственные руки обвили её талию и спину, притянув к себе. Он создал кокон, укрытие, где бушующему шторму внутри неё было тесно и некуда было прорваться. — Я скажу, — его голос прозвучал непривычно тихо, упираясь в макушку её головы. — Обещаю. Если что, сразу скажу. Дыши. Просто дыши.       Его собственное дыхание было ровным и глубоким. Грудь под её щекой ритмично поднималась и опускалась, задавая такт, якорь в центре её личного ада. Он был скалой, о которую разбивались все её волны. Гул в её ушах начал понемногу стихать, уступая место настойчивому шепоту: «Он здесь. Он твой. И он не боится».       Её взгляд заскользил по его коже, выискивая точку «разреза». Она решила выбрать дельтовидную мышцу. «Далеко от шеи. Много мышечной ткани. Меньше риск повредить сосуды».       Она сделала короткий вдох, будто ныряя в воду и наклонилась. Её губы прижались к его коже. Это не поцелуй, а герметизация шлюза перед взрывом, последний рубеж обороны. подготовка к «процедуре». Не ласка или страсть, просто контакт. Пускай мир и сузился до квадратного сантиметра его кожи. «Только не уйди снова в себя. Возьми что нужно и вернись. Вернись ко мне».       Сначала это напоминало случайное прикосновение к холодному металлу. Но затем её губы сместились на миллиметр. Кожа под ними натянулась.В её сознании всплыла виденная ею ранее карта его плоти, наложенная на воспоминания уроков с Наоми: «Артерия — слева. Уходит глубже, к кости, опасность. Вена — здесь, ближе к поверхности, но может порваться. Нервный пучок — здесь, справа, если задеть, будет больно, слишком больно…»       Её разум, острый, как скальпель, отсек всё лишнее, оставив только оптимальную точку: плотный мышечный валик дельты, пронизанный мелкими капиллярами. Её клыки, до этого момента наполовину скрытые, удлинились на микроскопическую долю — не оружие, а тонкие, стерильные иглы. Не укус хищника, а прокол медика, делающего инъекцию или берущего анализ. Раздался негромкий, влажный звук — не хруст, а скорее глухое пщщ, словно нажали на поршень шприца. Коди вздрогнул всем телом. Его пальцы рефлекторно впились в её обнажённые бока. «Просто забор, просто забор…»       Он чувствовал, как что-то тёплое медленно сочится по его коже, но её губы, плотно сомкнутые вокруг раны, не давали крови растечься, локализуя процесс.       Первая капля коснулась её языка. С привкусом жизни, которую она так давно не ощущала. «Процедура. Это просто медицинская процедура. Оказание помощи. Пациент… стабилен. Глубина прокола — три миллиметра. Капиллярное кровотечение. Ничего критичного». — мысленно бубнила она, заклиная себя, возводя ледяные стены между собой и тем, что это на самом деле такое. — «Не еда. Не желание. Не влечение. Химический состав: гемоглобин, лейкоциты, тромбоциты…»       Но затем это ударило ей в голову. Минуя все барьеры, все логические построения, на самом примитивном нейрохимическом уровне. Вкус пронзил её сознание, как молния — от кончика языка прямиком в мозг, короткое замыкание воли. Это был не просто вкус крови. Это был вкус него. Его улыбки, спрятанной под слоем сарказма. Его слёз, которые он показывал только ей. Его тихого, хрипловатого голоса, произносящего её имя. Его скрытого золотого сердца. Вспышек его подавленной магии, что пахла, как гроза после зноя. Его любви — чистой, преданной и такой беззащитной.       Искра осознания превратилась в пожар. Её «медицинский» настрой сгорел дотла синим пламенем. По коже побежали голубые узоры, сия как под вспышкой магния. Она уже не считала капилляры и не контролировала глубину укуса. Хирург внутри нее умер, уступив место тому, кто все это время ждал своего часа. Она сорвалась.       Не в слепое, сокрушающее неистовство — нечто удерживало её на краю, тонкая, как паутина, но неразрывная нить их связи. Она не рвала плоть и не терзала мышцы. Но хватка стала железной. Пальцы, впившиеся в его шею, не отпускали, не давая отстраниться ни на миллиметр. Её питьё из размеренного, ритуального глотка превратилось в глубокое, жадное поглощение. Теперь она пила не из капилляров — она пила из самого источника, из самой сути, что была ближе к поверхности, чем любая артерия. И с каждым глотком лёд внутри нее таял, затопляя её внутренности адским, желанным пламенем.       Она отрывается от его плеча с едва слышным влажным звуком. Её губы и подбородок испачканы алой краской. Одна капля сорвалась с линии её подбородка и и упала ему на грудь, растекшись по коже цветком.       Её глаза — не алые демонические бездны, но и не прежние голубые озёра. Они потемнели, став цвета грозового неба но с ядовито-синим подтоном. Зрачки вытянулись в вертикальные щели. Они метнулись к его шее, сканируя кожу в поисках пульса.       Но даже в этом состоянии её разум работал на автопилоте, подчиняясь вбитым когда-то урокам. «Сонная артерия — нет. Яремная вена — нет, слишком рискованно.»       Её палец, как скальпель, на мгновение прикоснулся к его шее, чуть выше ключицы, под мочкой уха, выбирая безопасную зону. Где богатая сеть капилляров, но нет крупных магистралей.       Следующий укус в шею был погружением. Более глубоким, интимным и от того — более опасным. Её клыки вошли в него у основания челюсти, и она издала звук, нечто среднее между стоном и рычанием. Она уже не пила. Она вкушала.       В висках у Коди замигал разрозненный кадр из какого-то старого фильма: вампир в плаще, склонившийся над тонкой шеей героини, томный взгляд, игривая чувственность. Абсурдность ситуации накрыла его с головой. Он сейчас был этой героиней. Его сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах. Но это был не страх — а странная, головокружительная смесь из него, острого осознания собственной уязвимости и… чего-то ещё. Какого-то тёмного, запретного возбуждения от того, что это она, что он целиком в её власти, что её сила, обычно защищающая его, сейчас обращена на него совсем в ином ключе. «Чёрт… я сейчас… это действительно происходит… Вот уж экстрим так экстрим. Вот это поворот. Доигрался, Вейл. Сам предложил. Теперь расхлёбывай. Хотя… чёрт с ним. — И где-то на задворках сознания, под слоем шока и адреналина, мелькнула другая, совсем уж странная мысль. — «А ведь у неё… действительно получается красиво. Жутко. Но красиво».       Чтобы лучше дотянуться до его шеи, она двинулась. Плавно, без суеты, будто заранее зная каждый сантиметр его тела и траекторию их тел. Она не отстранилась, не разорвала контакт, лишь перестроила их «объятия», словно переставляя шахматные фигуры. Одна её рука всё также властно обнимала его шею. Другая скользнула в непослушные чёрные волосы и легла на затылок — лишая малейшей возможности отстраниться. Пальцы вцепились в волосы, ведя его голову, как продолжение своей руки.       Его шея послушно выгнулась, подбородок поднялся вверх. Она откинула его голову с абсолютной лёгкостью. Для её нечеловеческой силы его тело было пушинкой, весом не больше венка на её голове. Он почувствовал её хватку и окончательно понял, что сопротивление бесполезно и немыслимо. Это не объятие. Это фиксация. Безэмоциональный контроль, обездвиживание пациента для сложной операции. Вокруг него словно сомкнулись цепи, и он перестал принадлежать себе, целиком отдавшись её воле. «Она… она действительно держит меня, как…» — мысль оборвалась, не найдя подходящего сравнения. Как трофей? Как добычу? Нет, это было не так. Скорее, как нечто бесконечно ценное, что она одновременно оберегала, и не могла удержаться от того, чтобы не коснуться. Его удивление смешалось с подавляющей, почти шокирующей волной абсолютного доверия. Это было молчаливое, интуитивное согласие всего его существа. Он позволял ей это. Полностью. Без остатка.       И тогда её клыки вошли глубже.       Коди непроизвольно вздрогнул всем телом, как от удара током. Будто игла прошла сквозь нерв. Всё его тело на мгновение окаменело. Мышцы спины и живота резко напряглись, спина выгнулась дугой. Из его горла вырвался короткий звук, больше похожий на хриплый выдох, чем на стон. Это определенно не обычный укус в запястье, но он терпит. «Чёрт… это… определённо не то же самое, что запястье…» — пронеслось в его помутневшем сознании. Та боль была точечной, терпимой.       Он чувствовал каждый мускул её челюстей, каждое движение её горла, сглатывающее его жизнь. И сквозь боль и шок пробивалось странное, почти мистическое понимание: он отдавал ей то, чего никто другой никогда не получит. И в этом была своя, извращённая правда.       Новый глухой стон сорвался с его губ, но он тут же вцепился зубами в собственную нижнюю губу, закусывая её до крови, стискивая челюсти до хруста. Этот очередной укус снова был глубже. Он прошел сквозь мышечный барьер и задел нечто, что отозвалось неразбавленным нервным импульсом. Жгучая волна пронзила его, будто весь путь от шеи к мозгу вспыхнул белым огнём. Она не просто болела — она жила, растекалась по плечу нитями, устремлялась вниз по руке, сковывая пальцы судорогой, впилась кинжалом под ребро. Она была паразитом. Это контрастировало с почти гипнотическим, опьяняющим состоянием, что было секунду назад. «Раньше… как бы мазохистски это ни звучало… было почти приятно», — легкое головокружение, растворение, смутное ощущение, что он тает, отдавая ей часть себя. И в этом вновь оказалась своя извращённая правота.       Ему доводилось видеть в некоторых фильмах, как вампиры гипнотизируют жертв, и те закатывают глаза от блаженства. «И кто бы мог подумать, что в этой дешёвке есть капля правды… Чёрт, Кас, ну что ты делаешь…» — Кас… эй… полегче… — его голос прозвучал как сквозь песок. Ладонь, всё ещё способная двигаться, шлёпнула её по спине. — Довольно… уже достаточно…       Но Касуми не слышала. Вернее, звуки его голоса доносились до неё как сквозь толщу воды — искажённые, бессмысленные, нестоящие внимания. Её сознание, её всё было затоплено, сметено, перерождено хлынувшей в неё волной энергии. Она была высохшим руслом пустынной реки, годами жаждавшим влаги, и теперь бурный поток наполнял её до краёв, смывая всё на своём пути. Её единственная реальность — это вкус, тепло, плоть и жизнь, которую она поглощает.       Касуми чувствовала, как нечто большее, чем просто жидкость, наполняет её. Это поток чистой силы — изумрудный, малахитовый, нефритовый, пронизанный искрами, как ночная гроза над лесом. Его жизненная энергия, сплетенная с подавленной магией ведьмака, вливалась в неё как ток, бегущий по перегоревшим проводам. Будто тысячи микроскопических молний запечатывали её собственные трещины, спаивали разорванные нити её сущности.       Её истощённые резервы, выжженные долгим голодом, не просто наполнялись — они взрывались жизнью, заряжались до предела, закипали силой, от которой звенело в ушах. Это было похоже на первый глоток ледяного воздуха после долгого удушья, обжигающий лёгкие животворящей болью. И в то же время — на глоток обжигающе горячего чая после долгой стужи, разливающий тепло по промёрзшим конечностям.       Её клетки ликовали и трепетали, восставая из спячки. Под кожей, на руках, на спине, там, где проступали ледяные узоры, будто закипали тысячи крошечных пузырьков инея — не метафора, а физическое ощущение, будто её плоть превращалась в игристый, шипучий лёд.       На её лбу, прямо над переносицей, проступил и замерцал холодным голубым сиянием сложный кристаллический узор — символ её происхождения и власти, полученный по наследству от матери. Одновременно по её коже поползли люминесцентные голубые линии. Они расходились от родимого пятна-снежинки на её спине к плечам, бежали вдоль позвоночника, растекались по лопаткам, плечам, обвивали её руки до кончиков пальцев, поднимались по шее, оставляя замысловатые узоры на её щеках. Они пульсировали в такт её учащённому сердцебиению, подсвечивая изнутри каждую мышцу, каждый контур кости под кожей, создавая жутковатый и завораживающий эффект живого рентгеновского снимка.       Её глаза, почти полностью поглощенные тьмой, стали бездонными. Лишь по самому краю радужки тлело узкое кольцо голубого света. Зрачки сузились в две идеальные вертикальные щели, абсолютно сфокусированные на нём, невидящие ничего больше. В них не осталось ничего от той девочки, что смеялась и кружилась в венке из голубых роз.       Под её кожей началось движение. Уродливо-нечеловеческое, — словно корни могучего дерева пробивались сквозь каменную толщу, ломая привычные пропорции. Сухожилия натягивались с едва слышным шелковым шорохом, кости смещались с хрустальным потрескиванием, освобождая место для чего-то большего.       Тени её рёбер стали резче, выступив под полупрозрачной кожей чёткими, дугообразными тенями. Каждое ребро смещалось, расходилось, чтобы дать место её сердцу — теперь мощно пульсирующему магическим холодом — и вместить бушующий внутри объём силы. Мышцы на её руках и спине напряглись, перестраиваясь с пугающей скоростью. Волокна уплотнялись, свивались в ледяные, сияющие изнутри канаты, рельефно проступая под кожей. Особенно на спине, где родимый узор-снежинка теперь сиял, как маленькое солнце, обрамлённое новой мышечной архитектурой.       Руки стали чуть длиннее, пальцы тоньше и острее, с проступающими сквозь кожу фалангами, похожими на сосульки. Босые ноги вытянулись, позвоночник выпрямился с тихим щелчком, придав её фигуре неестественную для двенадцатилетней девочки величину. Вены на её шее и висках набухли и светились тем же голубоватым светом, что и узоры.       Она выглядела как божество или демон, застигнутые в момент метаморфозы. Кожа стала полупрозрачной, как матовая, сквозь которую угадывалось сияние внутренней структуры — не только костей и плоти, но и сгустков замёрзшей энергии, переплетённых сияющими нитями.       Преображение остановилось, достигнув нынешнего предела, что все еще не давал ей стать полноценным демоном. Кости её лица слегка сместились, подчеркивая высокие скулы, отчего её черты не исказились и не деформировали красивые черты. Она застыла в этом гибридном состоянии — ни человек, ни монстр, а нечто промежуточное, застрявшее между двумя мирами. Чем она, по своей сути, всегда и была.       Для девушки неё было удивительно осознавать, как можно находиться одновременно в Раю и в Аду. Эта сила была опьяняющей и эйфоричной. Но в то же время её существо разрывалось от острого, тошнотворного отвращения к самой себе. «Это же извращение какое-то. Я пью его. Я использую его. Я… наслаждаюсь этим».       Коди замер. Его собственная боль отступила на второй план, затмеваемая зрелищем её метаморфозы. Он видел перестройку её тела и раньше, краем глаза, в пылу боя — но никогда так близко, никогда, чувствуя каждое движение её мышц под своей кожей, не будучи прикованным к ней в этом ледяном, интимном объятии.       Она как-то раз обмолвилась, после одной из тренировок, что это «малость неприятно». «Малость неприятно».       А он тут ноет из-за пары укусов. Мысль кажется ему дико смешной и горькой одновременно. «Она же не убьёт меня… Верно? Не съест целиком. Надеюсь», — лихорадочно проносится в голове, и он почти физически ощущает, как глубоко внутри что-то первобытное и животное сжимается в холодный комок. Его инстинкт самосохранения, древний и слепой, бьёт в набат. Каждая клетка его тела кричит «БЕГИ! ОНА ТЕБЯ СОЖРЁТ!», мускулы непроизвольно дёргаются, требуя оттолкнуть её, вырваться из этой ледяной ловушки. Где-то в глубинах мозга, в отделах, не ведающих о любви или доверии, миндалевидное тело заливается панической тревогой, видя лишь хищника, монстра, смерть.       Но он делает выбор. Глубокий вдох, больше похожий на стон. И — расслабление. Он заставляет каждую мышцу, каждый протестующий нерв отпустить напряжение. Он обмякает в её объятиях, откидывая голову ещё дальше, подставляя шею, отдаваясь на её волю. Это не покорность раба. Это осознанный, добровольный акт абсолютного доверия. Самый большой из всех, на которые он был способен.       Ирония ситуации не ускользает от него: тому, кто когда-то всячески отталкивал её, строил стены и прятался за грубостью и сарказмом, теперь проще всего доверить ей свою жизнь, свою боль, саму свою уязвимость. Он закрывает глаза, и в темноте под веками видит не монстра, а Касуми. Только Касуми.       Между укусами, которые становились всё более жадными и частыми, Коди, стискивая зубы, выдал сквозь них: — Отличная… техника… Прямо… как на тех… дурацких курсах… по первой помощи… Только там… не учили… как не умереть… от восторга…       Он почувствовал, как её клыки скользнули ниже, к его талии, и нервно дёрнулся. «Селезёнка… или почка? Чёрт, надо было лучше слушать отца на этих анатомических лекциях». — Эй… осторожнее там… с сокровищами… — он попытался шутковать, но получился лишь сдавленный стон, когда боль пронзила бок. «Ребра… каркас… защита сердца… Спасибо, кэп».       Её движение к ключице заставило его вздрогнуть всем телом. «Граница… между шеей и грудной клеткой… Как будто она… читает какую-то… жутковатую инструкцию…»       Когда её зубы впились в грудь, чуть левее центра, он замер, ощущая, как бешено заколотилось его сердце прямо под её губами. — Ну… по крайней мере… теперь я точно знаю… где что находится… — выдохнул он, запрокидывая голову назад и впиваясь пальцами в каменный пол пещеры. — Лучше любого… учебника…       Наконец одним отрывистым движением касуми оттолкнула его от себя ладонями в грудь. Швырнула прочь с такой силой, что он грузно плюхнулся на каменный пол пещеры. Зацепившись взглядом за мелькающие в воздухе капли своей же крови.       Она сама отступила на шаг, тяжёло дыша, плечи будто только выдержали непосильную ношу. Голова опустилась, и длинные пряди, выбившиеся из растрёпанного венка, упали ей на лицо, скрывая черты под шевелящейся массой. Из-под этого голубого водопада доносилось лишь её прерывистое дыхание, похожее на рычание раненого зверя.       Она стояла, слегка раскачиваясь, как мачта корабля в шторм. Вся её одежда и открытые участки тела были залиты и испачканы кровью. Она медленно стекала по её рукам, смешиваясь с сияющими голубыми узорами, что пульсировали на её коже слабеющим, но всё ещё ярким светом. Она была похожа на ужасное божество, только что насытившееся принесённой жертвой. Или падшего ангела, чьи сломанные крылья проступили сквозь кожу в виде этих мерцающих, болезненно-прекрасных линий.       Её рука, все ещё с длинными когтями, проступающими сквозь кожу на кончиках пальцев, медленно поднялась. Она тыльной стороной ладони, с той же отстранённостью, с какой вытирают пролитый сок, провела по своим губам и подбородку, смахивая липкую кровь. Жест до жути обыденный — как после обильной, неаккуратной трапезы. На её мертвенно-белой коже остался широкий алый мазок, как размазанная помада.       Коди сидел на земле, откинувшись на руки позади себя. Его ладони впились в мелкие острые камешки. Обнажённая грудь быстро вздымалась, широко раскрытые глаза смотрели на неё со смесью шока и облегчения. Его тело было испещрено сетью кровоточащих ран — не просто следы от укусов, а настоящие метки: на плечах и предплечьях темнели синяки с багровыми разводами, на боках и талии проступали рваные ранки, из которых сочилась алая жидкость, смешиваясь с пылью и потом. Некоторые повреждения уже начинали опухать, обещая превратиться в болезненные гематомы. Выше ключицы зияло особенно глубокое повреждение, похожее на прокол от кинжала, обрамлённое воспалённой кожей. Он выглядел так, будто его и правда атаковал рой разъярённых ос, если бы те были размером с крупного пса и обладали клыками.       Он почувствовал головокружение — то ли от потери крови, то ли от адреналина, — но всё же неуверенно протянул руку. Пальцы его дрожали. Он сделал несколько размашистых, почти комичных взмахов перед её лицом, скрытым завесой растрёпанных голубых волос — жестом, одновременно напоминающим и проверку на наличие реакции, и попытку развеять невидимую паутину, опутавшую её. — Эй… Кас? — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись на полуслове. — Ты… там? Или уже ушла в запой после такого банкета?       Касуми сделала глубокий вдох. Её сознание, затмеваемое голодом, медленно возвращалось, отступая подобно морскому приливу. Дыхание постепенно выровнялось.       Голубые узоры на коже начали меркнуть. Их свечение затухало, подобно угасающим звёздам, а сами линии начали втягиваться, сокращаться, устремляя обратно к своему источнику на спине. Её наполовину преображённое тело с едва слышным шелестом сдвигающихся мышц и костей также двинулось в обратную сторону. Ледяная архитектура мышц смягчалась, удлинённые конечности укорачивались, клыки скрывались за губами. Движение было медленным, почти ленивым, как если бы сама плоть неохотно расставалась с обретенной мощью.       Она медленно подняла голову. Пряди влажных от пота волос прилипли к её вискам и щекам. Её глаза снова стали нормальными — ярко голубыми, с круглыми, по-человечески растерянными зрачками. Её взгляд, ещё мутный от остатков транса, медленно сфокусировался на нём. Она моргнула, словно пытаясь протереть ментальную пелену. Потом её глаза пробежались по его торсу сверху донизу, сканируя, обрабатывая информацию.       Сперва было просто недоумение. Легкий хмурый взгляд, будто она пыталась разгадать сложный ребус. Потом понимание начало медленно просачиваться в её сознание, капля за каплей. Её брови поползли вверх, глаза расширились до невозможного, став по пять копеек.       Её челюсть едва не слетела с петель, губы разомкнулись в беззвучном, застывшем крике. Казалось, вот-вот послышится щелчок суставов. Она смотрела на него так, будто видела впервые. Будто перед ней был не Коди, а какое-то чудовищное полотно, написанное кровью и синяками. Эта «картина маслом», созданная её собственными руками — вернее, зубами, — повергла её в абсолютный, парализующий ступор. В её взгляде читалось не просто потрясение, а полный крах всего её «я», осознание того, на какую бездну она заглянула и что из этой бездны вынесла.       Коди с тихим стоном начал подниматься. Он пошатывался, будто палуба под ним качалась на волнах, и инстинктивно выставил руку вперед, чтобы сохранить равновесие. Каждый мускул кричал протестом, а движение отзывалось свежей волной боли из многочисленных ран. — Ну что… — его голос звучал хрипло, но привычная саркастичная нотка пробивалась сквозь боль, — …прием пищи окончен? Или в буфете… временный перерыв?       Он всё же выпрямился во весь свой невысокий рост, стараясь стоять если не уверенно, то хотя бы прямо, а не как пьяный матрос после долгой гулянки. Его зелёные глаза, слегка затуманенные болью, прикованы к ней.       Взгляд Локсар метался между его израненным телом и его лицом. Она напоминала кошку, которая только что случайно столкнула дорогую вазу с полки и теперь застыла в немом оцепенении, не в силах осознать масштабы произведённого ею разгрома. Хотя её глаза сейчас были больше похожи на совиные.       Её рот приоткрылся в попытке что-то сказать, но вместо слов получился лишь бессвязный придыхательный звук, нечто среднее между «а» и «э». Её пальцы непроизвольно сжались, а затем разжались, будто она впервые видела свои собственные руки и не понимала, что с ними делать.       Касуми застыла в полной кататонии. Она не моргала, а взгляд был устремлен в пустоту где-то за спиной Коди. Казалось, её сознание, перегруженное произошедшим, просто отказалось работать, впав в защитный паралич. У некоторых бывает подобное после первого поцелуя — лёгкий ступор, смущение. Но у неё был не первый поцелуй. У неё было… это. И абсурдность этой параллели лишь усиливала сюрреалистичность всего происходящего.       Из её груди вырвался глубокий-глубокий, затяжной вздох. Плечи бессильно опустились, руки повисли вдоль тела как плети. — Чёрт… — её голос прозвучал непривычно низко. — Если бы я курила… я бы сейчас выкурила… нет, не одну. Даже не две. Целую пачку. — Она медленно покачала головой, её взгляд блуждал по пещере, не находя точки опоры. — Но я не курю. И сигарет тут нет.       Её рука механически потянулась к почти развалившемуся венку на её голове. Пальцы сорвали одну из светящихся голубых роз. Она поднесла её к губам, прикрыла глаза и сделала затяжку, как это показывают в фильмах.       Затем медленно выдохнула. Из её уст выплыла струйка не дыма, а тончайшего, переливающегося голубым инея и тумана. Он вился в воздухе, медленно растворяясь. — Кажется… — она наконец посмотрела прямо на него, — …я конкретно облажалась.       Она разжала пальцы, и голубой цветок, чуть помятый, упал на камень, продолжив слабо светиться в темноте.       Девушка резко закрыла расстояние между ними. Она грубо схватила его за предплечье, и, не дав опомниться, рывком поставила на ноги. В её глазах, ещё минуту назад выражавших шок, теперь стояла циничная решимость. Взгляд стал острым и безжалостным, каким бывал лишь в пекле боя. Её руки, всё ещё липкие от его засохшей и свежей крови, поднялись. Кончики пальцев вспыхнули пронзительным голубым сиянием.       Она прикоснулась к самой глубокой ране у его ключицы.       Боль была ослепительной, мгновенной и совершенно иной, чем от укусов. Пронизывающе-холодной, как от прижигания жидким азотом. Коди дёрнулся, из его горла вырвался шипящий звук. Он попытался отпрянуть, но её хватка на его руке была стальной. — Держись, — её голос прозвучал плоско, без эмоций. — Иначе будет ещё больнее.       Её пальцы быстро перемещались от раны к ране. Там, где они касались, кровь мгновенно сворачивалась и замерзала, превращаясь в тонкую ледяную корочку. Края повреждённой кожи стягивались, покрываясь полупрозрачной плёнкой, напоминающей швы. Это было весьма эффективно — кровотечение останавливалось на глазах, но цена была высока. Это было гораздо больнее обработки спиртом.       Коди хотел выругаться, оттолкнуть её, спросить, не сошла ли она с ума. Но он посмотрел на её лицо — сосредоточенное, с плотно сжатыми губами и напряжёнными скулами. В её глазах ни наслаждения, ни жестокости, лишь голая, безрадостная необходимость. И продолжил молча терпеть.       Её взгляд скользнул по стенам пещеры, выискивая, оценивая, составляя план. Он зацепился за серебристую паутину в углу. «Природный антисептик. Ещё шаманы использовали. Защищает от инфекции и гноя.» — Сорвала её как вуаль.       Затем мох — зелёный, растущий у подножия сталагмита. «Сосудосуживающее. Ускоряет свёртывание.» - Вырвала из камня с ловкостью аптекаря.       На одном из выступов кристаллы соли. «Против воспаления. Особенно для чувствительных мест.» — Собрала в пригоршню.       Локсар опустилась на корточки и сложила всё это на плоском камне. Превратив свои когти в хирургические инструменты, она измельчила между пальцами паутину, мох, кристаллы и лишайники в однородную зелёно-серебристую пасту, добавив несколько капель воды из ближайшего источника. Получилась густая, странно благоухающая лесной сыростью и свежестью масса. Она поднялась и подошла к Коди. Без предупреждения, её пальцы, покрытые этой пастой, легли поверх «швов». Прикосновение было уже не таким болезненным. Паста слегка пощипывала, но тут же принесла лёгкое онемение, притупляя остаточную боль. — Не дёргайся.       Она потянулась к подолу своей чёрной юбки и оторвала несколько широких полос. Наложила полученные повязки поверх намазанной пасты, обматывая плечо, бок и грудь. Затянула узлы, фиксируя всё на месте — туго, профессионально, чтобы не сползло и не мешало движению.              Хоть Касуми и принцесса-солдат, такому её старшая сестра тоже учила. «Сначала останови кровь. Потом обеззаразь. Потом перевяжи. Спаси жизнь, а потом разбирайся».       Она не плакала. Слёзы роскошь, на которую у неё нет времени. Она сильная и не умеет быть другой. «Нет смысла плакать над пролитым молоком. Ты сделала свой беспорядок. Теперь умей его убрать.» — В парах, где один — человек, а другой… питается людьми, или просто не человек, — все также монотонно, не прекращая работу, она начала говорить, будто зачитывая строчки из трактатов и учебников по демонологии. — нет ничего уникального. Не такая уж это и редкость. — Она туже затянула очередную полоску ткани вокруг его предплечья. — Как говорится, любовь зла, полюбишь и козла. Или демона. Или… наполовину то, наполовину се.       Она оторвала ещё одну полосу от своей юбки с характерным звуком. — Никакие запреты, табу, церкви не могут помешать этому. Никогда не могли. Сердце — не законодатель. Оно не подчиняется указам. — Она закончила с одним ранением и переместилась к следующему, оценивая масштабы ущерба. — Так что поздравляю нас, мы теперь статистика. Очередная безумная пара в длинном списке тех, кого следовало бы разлучить. Но почему-то не разлучают. — И, знаешь, бывает и хуже, кому-то больше не повезло. — её голос всё так же был ровным, будто она перечисляла ингредиенты для рецепта супа, но в нём появилась странная, язвительная нота. Она ткнула пальцем в его живот, чуть ниже рёбер, задевая неповреждённую кожу, но заставляя невольно вздрогнуть. — Некоторые не ограничиваются укусами. Вырывают целые куски. Внутренности… Белок есть белок.       Она посмотрела на него, и её ледяная маска на мгновение дрогнула, когда она увидела, как его и без того бледное лицо приобрело зеленоватый оттенок. Его взгляд стал остекленевшим, «пустым». Он явно пытался мысленно дистанцироваться от этих чересчур ярких образов. — Да, это мерзко, но, детка, это реальность. Пищевая цепочка. Законы природы. Естественный отбор. В общем, называй как хочешь. «Значит, я не настолько монстр, как могла бы быть. Полагаю, это делает меня лучше.» — А ты, как говорится, в рубашке родился, да ещё и с золотой ложкой во рту.       Коди сглотнул ком в горле, заставляя себя дышать глубже. Он знал эту её особенность. Так же, как он прятался за сарказм, она в неловких, жутких или просто невыносимых ситуациях начинала говорить цитатами из учебников или отпускать мрачноватые шутки. Это был её щит. Её способ не сломаться под тяжестью собственной природы и обстоятельств. И в этом её сила. — Понятно, — его голос прозвучал немного сипло, но он сумел вставить в него лёгкую, знакомую ей издёвку. — Значит, мне ещё повезло, что от меня остались рваные клочья, а не аккуратно обглоданный скелет. Спасибо на добром слове, дорогая. Прямо как в сказке. — Он видел, как уголок её рта дёрнулся — почти что в улыбке, в спазме, в чём-то среднем. — Ты даже не представляешь, как легко было бы это сделать. — её голос прозвучал почти задумчиво, пока её пальцы завязывали последний узел на повязке. — Я могла бы отгрызть тебе горло. Одним движением. — Она посмотрела прямо на него, и её голубые глаза сейчас напоминали тот самый омут, в котором черти водятся. — Не осталось бы ничего. Ни горла, ни плеча. Только… пустота. — Она провела пальцем по своей шее, повторяя траекторию воображаемого рокового укуса. — Я могла бы забрать себе твои красивые глазки на память. Выпотрошить, как рыбу. От тебя бы осталось… мокрое место. И… — Она замолчала. В тишине пещеры её дыхание казалось неестественно громким. — …и сладкие воспоминания.       В этот момент она затянула повязку на его плече чуть туже. Резкое движение, полное скрытой агрессии. Её слова эхом отдавались в его сознании, и ему невольно представилась удавка на шее. «Дурацкая мысль, — попытался он убедить себя, но не смог. Потому что Касуми и правда могла быть пугающей, когда хотела. Существом, которое знает, на что способно, и иногда позволяет этому знанию просачиваться наружу.       Он сглотнул, чувствуя, как повязка внезапно кажется ему слишком тугой, почти как ошейник. — Зато… э-экономно, — выдавил он, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией. — И накормлена, и сувенирами обеспечена. — Наверное, так себя чувствуют наркоманы при ломке, добравшись до дозы. — Она сделала пару шагов назад, оценивая свою работу. — Или алкаши в запое. — Провела тыльной стороной по лбу, убирая в сторону челку. — Ты не принадлежишь себе. Есть только это… сжигающее разум и терзающее душу желание. Оно выдает всё нутро, оставляя лишь кричащую пустоту. Такое себе сравнение, знаю. Но суть та же. Рабство перед инстинктом. Я не оправдываюсь. Это просто факт.       Отступив ещё на шаг, она наконец позволила себе по-настоящему взглянуть на то, что сделала. Его торс теперь напоминал поле боя после уборки. Тёмные полосы ткани от её юбки туго обвивали грудь, плечо, бок. Местами сквозь повязки проступали пятна засохшей крови — ржаво-коричневые с синеватым отливом, — смешанные с зелёно-серебристой кашицей из мха, паутины и соли. Поза её выражала не гордость, а скорее усталое удовлетворение сапёра, обезвредившего смертельную ловушку, которую он же и установил. — Ну вот. Готово. Как говорится, пациент скорее жив, чем мёртв.       Касуми медленно обвела взглядом свою работу и поёжилась, сморщив нос. Она склонила голову набок, и её пальцы прочертили в воздухе в сантиметре от его кожи, не касаясь повреждений. — Ух… Видок не айс. Зрелище, сам понимаешь, так себе. Выглядит так, будто по твоему джипу проехался танк. Но… вроде ничего не течёт. Уже прогресс. Держится. Скоро снова сможем на нём ездить. — Она щёлкнула языком, изучая, прищурившись, критическим взглядом швы из замёрзшей крови и растительной пасты. — Хотя, чёрт, я могла быть и аккуратнее. Вот же свинюшка.       Но затем её взгляд стал расфокусированным, уходящим внутрь себя. «Все же моя челюсть сильнее, чем я думала. Я никогда раньше особо не задумывалась о её механике. Не измеряла силу или амплитуду. «Сколько килограммов давления на квадратный сантиметр? Достаточно, чтобы перекусить ключицу? Раздробить трахею? Кажись, я себя недооценила.» — Она прикусила свою нижнюю губу. Чувствуя под кожей плотную мышечную ткань. Потянулась кончиками пальцев к лицу, нащупывая твёрдый выступ скуловой кости. Височную мышцу, которая чётко проступала при малейшем сжатии челюстей. Провела пальцем вдоль линии подбородка, ощущая работу жевательных мышц. — Я ведь… даже не в полную силу. Всего лишь… попробовала.       Она знала теорию — какие участки тела самые уязвимые, где артерии лежат ближе к поверхности, под каким углом нужно вонзить клыки, чтобы достичь позвоночника. Но знать — одно дело. А чувствовать эту разрушительную мощь в себе, осознавать, что твои челюсти могут быть опаснее любого клинка… — Ну вот… — Касуми выдохнула, с отвращением разглядывая свои окровавленные пальцы. — Сброшенные килограммы голода вернутся в тройном размере. Придётся заново отвыкать от… этого. — Она посмотрела на него с досадой, точно ребёнок, сорвавший диету из-за куска торта.       Коди скрутился, пытаясь рассмотреть собственный бок и ребра. Его позвоночник протестующе хрустнул. Он ткнул пальцем в один из самых тёмных синяков, уже отливающий фиолетовым, и фыркнул: — Ничего, до свадьбы заживет. — Его губы дрогнули в подобии улыбки. — Можно считать это… особым видом тату. Брутально, стильно, с историей. — Тем более что, по всем законам жанра, теперь я обязан на тебе жениться. И ты как бы у меня в долгу.       Касуми вздохнула, отводя взгляд, потирая предплечье. — Тебе повезло, что ты… милый. Иначе я бы, наверное… — Ну, свидание, конечно, вышло так себе, — Коди хрипло рассмеялся, поправляя повязку на плече. — Но мне всё равно. Главное, что ты… — он запнулся, подбирая слова, — что тебе хоть немного полегчало. Все равно это было довольно весело.       Он потянулся к ней, желая завершить этот вечер хоть каким-то нормальным жестом — поцелуем, который стёр бы всё пережитое. Касуми мягко, но твёрдо остановила его, прижав два пальца к его губам. — Придержи коней, ковбой. Мне нужно сначала… умыться. Прополоскать рот. Почистить зубы тщательнее, чем когда-либо. Гигиену никто не отменял. — Она подобрала его скомканную футболку и отряхнула. — Ты побыл для меня джентльменом. Разрешил… всё это. Теперь моя очередь. Руки вверх! — она внезапно скомандовала, перейдя в свой фирменный режим «нянька-командир. Он послушно поднял руки, зашив от боли в натянутых мышцах.Она аккуратно натянула футболку на него, стараясь не задеть свежие раны. Её пальцы на мгновение задержались на его плече, и он почувствовал лёгкую дрожь в её прикосновении.       Затем она четко, по-военному развернулась и решительно зашагала в сторону звука бегущей воды. Оставив его стоять среди изумрудных сводов пещеры с ощущением, что они только что пережили нечто гораздо большее, чем просто неудачное свидание.       Оставшись один, Коди проводил её взглядом, пока её фигура не растворилась в синеватом полумраке пещеры. Затем он поднёс ладонь ко рту, сделал глубокий выдох и принюхался с преувеличенно озабоченным видом. «Нормально? Или пахнет будто я неделю жевал старые носки?»       Он повторил процедуру, уже с паранойей. Касуми никогда не жаловалась, но ведь она могла из вежливости молчать — её же учили принцессой быть.       Он нервно переминался с ноги на ногу, когда она вернулась. Её лицо сияло от влаги, капли воды застряли на ресницах и скулах. Потемневшие от воды мокрые волосы убраны за спину.       Коди сделал неуверенный шаг вперёд, его ботинок скрипнул по камню. — Эм, Кас… — его голос прозвучал непривычно застенчиво. — Скажи… тебе не бывает дискомфортно? Когда мы… — он замолчал, изучая камни у своих ног, — …целуемся? Ну, из-за… запаха. Или чего ещё.       Касуми удивлённо приподняла бровь. Затем мягкая улыбка тронула её губы. Она закрыла расстояние между ними и положила ладонь ему на неповреждённое плечо. Её прикосновение было прохладным и влажным после умывания. — Нет. Всё в порядке. Вообще-то… — она слегка наклонила голову, поймав его опущенный взгляд, — поцелуй — это не просто губы о губы. или ещё обо что-то. Это… связь. Особенно для таких, как мы. А остальное… — она пожала плечами, — …просто детали. Не самое важное. Главное, твой комфорт.       Коди издал облегчённый вздох. Уголки его губ дрогнули в намёке на привычную ухмылку. — Так на чём мы остановились? — он произнёс это шёпотом, и его взгляд красноречиво скользнул к её губам.       Касуми сделала вид, что задумалась, закатив глаза к потолку пещеры и приложив палец к подбородку в преувеличенно театральном жесте. Искра озорства вернулась в её голубые глаза. — Кажется, я должна поблагодарить тебя за свидание, — её голос прозвучал нежно и искренне. — Я никогда на них не была. Но я счастлива, что первое — с тобой. С мальчиком своей мечты. — Я тоже, — признался Коди, собственный голос удивил его своей серьёзностью. — Мне раньше и в голову не приходило, что я вообще с кем-то… особенно с такой девушкой… — он запнулся, и лёгкий румянец выступил на его скулах. — Быть с тобой для меня — это как если бы самая дерзкая мечта вдруг стала явью. Даже с учётом… — он сделал паузу, и на его лице вновь появилась та самая, знакомая ей, саркастичная ухмылка, — …некоторых экстремальных дополнений к программе.       На этот раз, когда он потянулся к ней, её губы встретили его без страха или спешки. Это уже не был порыв голода или отчаяния. Это был медленный, исследовательский поцелуй, полный доверия, любви, и всего, что накопилось за эти дни разлуки.       Её руки поднялись, чтобы коснуться его щёк, вплетя пальцы в чёрные волосы. Его руки обвили её талию, притягивая ближе, к своей груди, к сердцу, что билось теперь в унисон с её.       И словно в кино, мир вокруг них поплыл, растворившись в мерцающем свете голубых и неоново-зелёных лоз, свисавших со сводов пещеры. Их сияние отбрасывало причудливые тени на стены, танцующие вокруг двух фигур, наконец-то нашедших друг в друге тихую гавань после долгой бури. Они терялись в этом поцелуе, и весь их сложный, опасный мир сузился до этого одного, совершенного момента — прикосновения, которое они наконец-то смогли разделить.