Боги наших отцов

Рассветы в Александрии розовеют, как щеки невинной девы, рассветы в Александрии чисты и прекрасны, но они заставляют дрожать в своих постелях царей. Марк Антоний изведал тяготы походной жизни, слушал холодную немоту альпийских снегов, пробирался через преграды злых ливней, и ветры не единожды служили ему плащом. А теперь, изнежившись, он мерзнет по утрам в Египте. Стаскивает с Клеопатры одеяло и кутается по самые уши, словно ребенок, что прячется от злых духов. Клеопатра продрогла. Она просыпается в привычном уже раздражении. Сколько раз она просила Антония ложиться отдельно? Велела изготовить ему покров из тончайшей шерсти и шелка, набить воздушным пухом и цветочными лепестками подушки, соткать простыни из прозрачного льна и построить кровать из ливанского кедра. А он только смеется: — Нет, любимая, с тобою я не хочу расставаться даже во сне! Теперь он беззаветно храпит, а она ежится и сердится, но держит язык за зубами. Если хочешь удержать мужа, нельзя превращаться в мегеру. Приходиться терпеть, будь ты рабыня-служанка или дочь фараонов. Весь Египет принадлежит ей и вся Александрия, а мужчина заставляет ее чувствовать себя голой! Отправить бы его на съедение крокодилам! Шкуру содрать! Накормить его ядом и посмотреть, как он будет корчиться… Инкрустированная слоновой костью кровать, которую она делит с Антонием, стоит во дворце много лет. В юности Клеопатра надеялась, что однажды на эту кровать вернется Цезарь. Но вместо него в Александрию прибыл другой человек. Как и Цезарь, он привез с собой Рим, он владел его частью, но вскоре все потерял. Он хороший солдат, но плохой политик и не сумел сберечь свою власть. В Риме винят ее, будто она его околдовала, заставив позабыть родной дом и бросить жену. Доля истины в этих домыслах есть, для нее они даже лестны. Но правда заключается в том, что царице Клеопатре, со всем ее колдовством, еще ни разу не удавалось заставить мужчин сделать того, чего они не хотели бы сами. Антоний хотел удовольствий, внимания, роскоши и превыше всего — почувствовать себя молодым. Это проще всего устроить, распаляя плотские страсти. Изнемогая в бессильной ярости, царица слушает его храп. Сон Антония настоян на вчерашнем вине, выпитом сверх меры, дух тяжел и нечист. Из-под одеяла торчит покрасневший нос и растрепанные кудри, все еще густые и жесткие, но тронутые на висках сединой. Он по-прежнему силен, под его подошвами дрожат мраморные плиты дворцов и храмов, в его шаге слышен железный отзвук поступи римских легионов, но мирная жизнь в чаду развлечений и услад не идет ему на пользу. Он слабеет под египетским солнцем, рыхлеет под египетским небом, и скоро его положат в египетскую землю. Клеопатра освободится от надоевшего мужа, но лишится союзника и военачальника. Придется тогда попрощаться с мечтами и остаться навеки римской дойной коровой, поставляя этим скотам золото и зерно за то, что они ее якобы охраняют. От кого охраняют? Лишь от самих себя! В Египте у нее давно нет соперников и соперниц, ее власть здесь неоспорима, ее любит и уважает народ, презирающий римлян. Александрия — сосредоточие древности, утонченности и величия. Ее предки строили чудеса света, когда оборванные италийские пастухи еще жили в хижинах из навоза. Она помнит о своем визите в Италию. Когда ее сверкающая золоченая барка пристала к берегу мутной реки — жалкой пародии на синюю глубину нильских вод — она заметила на причале группу старух в простынях и свиномордых крестьян, которые приветствовали ее. Потом оказалось, что это были Сенат и армия. Ее проводили в грязный, заваленный мусором, воняющий тухлой сыростью город, жители которого помешаны на дикарских развлечениях, пьянках и фаллосах — куда ни повернешься, наткнешься на изображение мужского органа. Римляне целыми днями только и делают, что вопят на запруженных улицах; разговаривать тихо, с достоинством, они не умеют. Свою культуру и богов украли у греков. Из ее прекрасного египетского зерна пекут грубый хлеб, которым в Александрии не стал б кормить собак. Повсюду бордели и заваливающиеся друг на друга домишки, где то и дело вспыхивают пожары. И эта дыра считается столицей мира! Как глупо и несправедливо. Все равно, что костлявой замухрышке Октавии считаться женой Марка Антония, последнего осколка великого Цезаря. Но главная беда пришла от ее брата Октавиана, который объявил себя законным наследником Цезаря в обход единственного настоящего сына диктатора. Сенат признал бы права моего Цезариона, думает Клеопатра, я бы этого непременно добилась, если бы не этот склизкий червь, сунувший им взятки! Одна мысль о нем вызывает темную злобу. Клеопатра любит любить, но еще больше она любит ненавидеть. Она повелела своим шпионам в Риме разведать все о жене Антония и ее трусливом братце, которого сражали болезни накануне всех важных сражений. Хвори проходили в тот же миг, как другие выигрывали для него битвы. Что за ничтожество! Она так много была наслышана о нем, что хотела наконец подарить своей ненависти лицо. В Александрию доставили статуи брата и сестры, Октавии и Октавиана. Но скульптуры ее разочаровали: все люди, изваянные в мраморе, похожи на богов. Тогда она отправила в Италию своего лучшего мастера, который создает портреты покойных для погребения. Цезарь в свое время был поражен, увидев их. Египтяне переняли манеру живописи у греков и усовершенствовали ее; конечно, римские варвары подобного не встречали, они способны лишь малевать непристойные рисунки на стенах бань. В Александрию приехали выписанные на досках Октавиан и Октавия. Клеопатра велела не использовать золото для их изображений — много чести. Ее мастер умеет придавать лицам объем, но она сразу увидела, какие это плоские людишки: блеклые, белесые, с водянистыми глазками и постными выражениями. Она вертела деревянного Октавиана так и сяк, пытаясь выискать признаки внутренней силы и мудрости, которые находила у Цезаря, но видела лишь смазливого мальчишку, быть может, расчетливого, хитрого, ловкого, но никак не способного стянуть небо на землю. Никаких следов величия. Про его сестру и говорить нечего: снулая рыбина, такая даже спит, боясь пошевелиться, и отдается мужчине, как мученица на кресте. Поразительно, что в Риме ее считают красавицей, одни мощи! Тогда Клеопатра поняла, что сможет их посрамить. Она правит самым богатым краем на свете, ее золото купит воинов, оружие и корабли. Во главе ее войска встанет Антоний, который если что и умеет, так побеждать в битвах. Для большего он не годится. Она сделала его своим мужем и объявила Осирисом, супругом Исиды, разыграв спектакль для простонародья, укрепляющий их глупую веру. Людям нравится поклоняться божественной чете, о которой им рассказывают жрецы. Сама она, конечно, в эти сказки не верит. Она — женщина из плоти и крови, ее ступни мнут землю, ее тело меняется и стареет. Клеопатра вздыхает: — Трудновато мне станет притворяться богиней, когда стукнет пятьдесят. Люди не любят морщин на женском лице. Несправедливо! Мужчина может быть дряблым, седым и жирным, на уважении к нему это не отразится. Еще и скажут: ах, мудрый старец! До чего нам повезло, что он нами правит! А вы слышали, чтобы такое говорили про женщин? Но старение можно остановить. И богиню ей не придется изображать. Она думает об этом, глядя на цепь, свисающую с красной бычьей шеи Антония. Думает об этом, глядя на золотой медальон, хранящий величайший в мире секрет. Антоний похитил его из священного храма перед своим бегством на Восток от заточившего зубки молодого Октавиана. После смерти Цезаря и войны Рим они поделили, но любой дурак понимал, что Октавиан хочет получить всю империю. Антоний отступил в Египет, к золоту и зерну. И смеялся, что оставил бывшего товарища с носом. — Я украл, — хвастал он, — главное сокровище Рима. Пусть этот сопляк играет в правителя, а я стану бессмертным и погляжу из Александрии, как он будет отбиваться от заговорщиков, а после — стареть и лысеть. Вернусь в Рим, когда у него член обвиснет, и всажу меч в его тощий живот! Но Октавиан не стал этого дожидаться. Сейчас он ищет повода к началу войны. Врет Сенату и народу о своих якобы благородных целях, а сам мечтает заполучить «божественный дар» и самому сделаться богом. За ценой он не постоит, война будет. И прекрасно! Он придет в Египет, и Антоний его сокрушит и выиграет для Клеопатры войну. А там будет рукою подать до власти над Римом и миром. Антоний ей станет не нужен, она найдете себе мужа моложе. Тот начнет терять молодость — она возьмет нового. Бессмертная богиня может брать себе столько мужей, сколько пожелает. И никто не посмеет затыкать ей рот поцелуями. Ни Цезарь, ни Антоний не забывали, что они римские консулы, а она — лишь вассальная царица, покорная их желаниям. Даже для Антония, который ее назойливо обожает, она больше наложница, чем жена, и должна угождать его прихотям. Довольно она терпела мужское главенство! Довольно ей торговать собой для Египта! Может, ей и вовсе никакие мужья не нужны. Детей у нее достаточно, а плотские нужды можно удовлетворять с кем угодно. И похмельного храпа она не услышит, и одеяло с нее никто не станет сдергивать по утрам. Она сладко потягивается, улыбаясь обещаниям завтрашних дней. Небо вылиняло, сменив пурпур на розовый перламутр. Дворец проснулся, забегали рабы, вскоре в дверь постучится служанка. Сонливость развеялась, как обрывки облаков при сильном ветре, мысли, кипучие мысли обуревают Клеопатру. Она обдумывает повышение налога на слоновую кость, чтобы пополнить казну, а потом позволяет себе еще помечтать, словно девчонка, которая совсем не знает жизни, власти и мужчин, но знает, чего хочет. Она раздобрела с тех пор, грудь и кожа не столь упруги, как прежде, и ей приходится тратить все больше времени на притирания, умащения, целебные ванны и выбор одежд. Жаль, что волшебный дар богов не возвращает благоуханную юность, но если он сохранит ее нынешнюю красоту, этого будет довольно. Впрочем, не в красоте дело. Она никогда не была столь глупа, чтобы полагаться на одни наряды, соблазны и уловки в постели. С этого было лишь проще всего начать, ведь иного мужчины не ждут, ни один из них, даже Цезарь. Он мертв, думает она со смешанным чувством облегчения и грусти, но больше — облегчения. При нем она не решилась бы бросить вызов самому Риму. При нем не стала бы владычицей мира; он был честен и никогда мне этого не обещал, а убить его мне было бы трудно — лишь его одного из всех мужчин я не презираю. То ли дело щенок Октавиан. О, Исида, сделай так, чтобы я смогла его отравить или заколоть своею рукой! О, Исида, сделай так, чтобы в мире наконец повелевала царица! Чтобы женщине было дано столько же, сколько мужчине! Пусть надменные, снисходительные дураки, воображающие, что они чем-то лучше, передо мною склонятся. Я создам новый мир с культом женского естества… Медленно и плавно, словно золотые корабли на глубокой синей воде, перед внутренним взором царицы плывут, сменяя друг друга, картины грядущего величия, бессмертной славы, неоспоримой власти: изысканные, как портреты ее живописцев, и кровавые, как скотобойня. Она видит богиню — всемогущую, вечную, единственное божество на земле. Она видит города, воссозданные по образу Александрии. Клеопатра предается мечтам, как девчонка, чья история еще не начиналась и не предвидит конца…